Главное меню

Борис Пастернак

Пастернак Борис Леонидович [29 января (10 февраля) 1890, Москва - 30 мая 1960, посёлок Переделкино под Москвой], русский писатель.
Борис Пастернак. Boris Pasternak

Сын Л. О. Пастернака, живописца и графика. В поэзии (сборники «Сестра моя - жизнь», 1922, «Второе рождение», 1932, «На ранних поездах», 1943; цикл «Когда разгуляется», 1956-1959) - постижение мира человека и мира природы в их многосложном единстве, ассоциативность, метафоричность, соединение экспрессионистического стиля и классической поэтики. Поэмы (в т. ч. «Девятьсот пятый год», 1925-1926). Повести. В судьбе русского интеллигента - героя романа «Доктор Живаго» (опубликован за рубежом, 1957; Нобелевская премия, 1958, от которой Пастернак под угрозой выдворения из СССР вынужден был отказаться; диплом вручён сыну Пастернака в 1989) - обнажены трагические коллизии революции и Гражданской войны; стихи героя романа - лирический дневник, в котором человеческая история осмысляется в свете христианского идеала. Автобиографическая проза. Переводы произведений У. Шекспира, И. В. Гёте, П. Верлена, грузинских поэтов.

Подробнее

Фотогалерея (22)

Статьи (2) о Б. Пастернаке

[Приглашаю посмотреть мою стихотворную шутку: «Пастернак».]

Поэмы (5):

Стихи (53):

Ещё стихи (3):

Нобелевская премия

Я пропал, как зверь в загоне. 
Где-то люди, воля, свет, 
А за мною шум погони, 
Мне наружу ходу нет. 

Тёмный лес и берег пруда, 
Ели сваленной бревно. 
Путь отрезан отовсюду. 
Будь что будет, всё равно. 

Что же сделал я за пакость, 
Я убийца и злодей? 
Я весь мир заставил плакать 
Над красой земли моей. 

Но и так почти у гроба, 
Верю я, придёт пора - 
Силу подлости и злобы 
Одолеет дух добра. 

1959


Единственные дни

На протяженье многих зим 
Я помню дни солнцеворота, 
И каждый был неповторим 
И повторялся вновь без счёта. 

И целая их череда 
Составилась мало-помалу - 
Тех дней единственных, когда 
Нам кажется, что время стало. 

Я помню их наперечёт: 
Зима подходит к середине, 
Дороги мокнут, с крыш течёт 
И солнце греется на льдине. 

И любящие, как во сне, 
Друг к другу тянутся поспешней, 
И на деревьях в вышине 
Потеют от тепла скворешни. 

И полусонным стрелкам лень 
Ворочаться на циферблате, 
И дольше века длится день, 
И не кончается объятье. 

1959


За поворотом

Насторожившись, начеку 
У входа в чащу, 
Щебечет птичка на суку 
Легко, маняще. 

Она щебечет и поёт 
В преддверьи бора, 
Как бы оберегая вход 
В лесные норы. 

Под нею сучья, бурелом, 
Над нею тучи, 
В лесном овраге за углом 
Ключи и кручи. 

Нагроможденьем пней, колод 
Лежит валежник. 
В воде и холоде болот 
Цветёт подснежник. 

А птичка верит, как в зарок, 
В свои рулады 
И не пускает за порог 
Кого не надо. 

За поворотом, в глубине 
Лесного лога, 
Готово будущее мне 
Верней залога. 

Его уже не втянешь в спор 
И не заластишь. 
Оно распахнуто, как бор, 
Всё вглубь, всё настежь. 

1958


Снег идёт

Снег идёт, снег идёт. 
К белым звёздочкам в буране 
Тянутся цветы герани 
За оконный переплёт. 

Снег идёт, и всё в смятеньи, 
Всё пускается в полёт, - 
Чёрной лестницы ступени, 
Перекрёстка поворот. 

Снег идёт, снег идёт, 
Словно падают не хлопья, 
А в заплатанном салопе 
Сходит наземь небосвод. 

Словно с видом чудака, 
С верхней лестничной площадки, 
Крадучись, играя в прятки, 
Сходит небо с чердака. 

Потому что жизнь не ждёт. 
Не оглянешься - и святки. 
Только промежуток краткий, 
Смотришь, там и новый год. 

Снег идёт, густой-густой. 
В ногу с ним, стопами теми, 
В том же темпе, с ленью той 
Или с той же быстротой, 
Может быть, проходит время? 

Может быть, за годом год 
Следуют, как снег идёт, 
Или как слова в поэме? 

Снег идёт, снег идёт, 
Снег идёт, и всё в смятеньи: 
Убелённый пешеход, 
Удивлённые растенья, 
Перекрёстка поворот. 

1957


Тишина

Пронизан солнцем лес насквозь. 
Лучи стоят столбами пыли. 
Отсюда, уверяют, лось 
Выходит на дорог развилье. 

В лесу молчанье, тишина, 
Как будто жизнь в глухой лощине 
Не солнцем заворожена, 
А по совсем другой причине. 

Действительно, невдалеке 
Средь заросли стоит лосиха. 
Пред ней деревья в столбняке. 
Вот отчего в лесу так тихо. 

Лосиха ест лесной подсед, 
Хрустя обгладывает молодь. 
Задевши за её хребет, 
Болтается на ветке жёлудь. 

Иван-да-марья, зверобой, 
Ромашка, иван-чай, татарник, 
Опутанные ворожбой, 
Глазеют, обступив кустарник. 

Во всём лесу один ручей 
В овраге, полном благозвучья, 
Твердит то тише, то звончей 
Про этот небывалый случай. 

Звеня на всю лесную падь 
И оглашая лесосеку, 
Он что-то хочет рассказать 
Почти словами человека. 

1957


Вакханалия

Город. Зимнее небо. 
Тьма. Пролёты ворот. 
У Бориса и Глеба 
Свет, и служба идёт. 

Лбы молящихся, ризы 
И старух шушуны 
Свечек пламенем снизу 
Слабо озарены. 

А на улице вьюга 
Всё смешала в одно, 
И пробиться друг к другу 
Никому не дано. 

В завываньи бурана 
Потонули: тюрьма, 
Экскаваторы, краны, 
Новостройки, дома, 

Клочья репертуара 
На афишном столбе 
И деревья бульвара 
В серебристой резьбе. 

И великой эпохи 
След на каждом шагу 
B толчее, в суматохе, 
В метках шин на снегу, 

B ломке взглядов, симптомах 
Вековых перемен, 
B наших добрых знакомых, 
В тучах мачт и антенн, 

На фасадах, в костюмах, 
В простоте без прикрас, 
B разговорах и думах, 
Умиляющих нас. 

И в значеньи двояком 
Жизни, бедной на взгляд, 
Но великой под знаком 
Понесённых утрат. 

«Зимы», «Зисы» и «Татры», 
Сдвинув полосы фар, 
Подъезжают к театру 
И слепят тротуар. 

Затерявшись в метели, 
Перекупщики мест 
Осаждают без цели 
Театральный подъезд. 

Все идут вереницей, 
Как сквозь строй алебард, 
Торопясь протесниться 
На «Марию Стюарт». 

Молодёжь по записке 
Добывает билет 
И великой артистке 
Шлёт горячий привет. 

За дверьми ещё драка, 
А уж средь темноты 
Вырастают из мрака 
Декораций холсты. 

Словно выбежав с танцев 
И покинув их круг, 
Королева шотландцев 
Появляется вдруг. 

Всё в ней жизнь, всё свобода, 
И в груди колотьё, 
И тюремные своды 
Не сломили её. 

Стрекозою такою 
Родила её мать 
Ранить сердце мужское, 
Женской лаской пленять. 

И за это быть, может, 
Как огонь горяча, 
Дочка голову сложит 
Под рукой палача. 

В юбке пепельно-сизой 
Села с краю за стол. 
Рампа яркая снизу 
Льёт ей свет на подол. 

Нипочём вертихвостке 
Похождений угар, 
И стихи, и подмостки, 
И Париж, и Ронсар. 

К смерти приговорённой, 
Что ей пища и кров, 
Рвы, форты, бастионы, 
Пламя рефлекторов? 

Но конец героини 
До скончанья времён 
Будет славой отныне 
И молвой окружён. 

То же бешенство риска, 
Та же радость и боль 
Слили роль и артистку, 
И артистку и роль. 

Словно буйство премьерши 
Через столько веков 
Помогает умершей 
Убежать из оков. 

Сколько надо отваги, 
Чтоб играть на века, 
Как играют овраги, 
Как играет река, 

Как играют алмазы, 
Как играет вино, 
Как играть без отказа 
Иногда суждено, 

Как игралось подростку 
На народе простом 
В белом платье в полоску 
И с косою жгутом. 

И опять мы в метели, 
А она всё метёт, 
И в церковном приделе 
Свет, и служба идёт. 

Где-то зимнее небо, 
Проходные дворы, 
И окно ширпотреба 
Под горой мишуры. 

Где-то пир. Где-то пьянка. 
Именинный кутеж. 
Мехом вверх, наизнанку 
Свален ворох одеж. 

Двери с лестницы в сени, 
Смех и мнений обмен. 
Три корзины сирени. 
Ледяной цикламен. 

По соседству в столовой 
Зелень, горы икры, 
В сервировке лиловой 
Сёмга, сельди, сыры, 

И хрустенье салфеток, 
И приправ острота, 
И вино всех расцветок, 
И всех водок сорта. 

И под говор стоустый 
Люстра топит в лучах 
Плечи, спины и бюсты, 
И серёжки в ушах. 

И смертельней картечи 
Эти линии рта, 
Этих рук бессердечье, 
Этих губ доброта. 

И на эти-то дива 
Глядя, как маниак, 
Кто-то пьёт молчаливо 
До рассвета коньяк. 

Уж над ним межеумки 
Проливают слезу. 
На шестнадцатой рюмке 
Ни в одном он глазу. 

За собою упрочив 
Право зваться немым, 
Он средь женщин находчив, 
Средь мужчин нелюдим. 

В третий раз разведенец 
И дожив до седин, 
Жизнь своих современниц 
Оправдал он один. 

Дар подруг и товарок 
Он пустил в оборот 
И вернул им в подарок 
Целый мир в свой черёд. 

Но для первой же юбки 
Он порвёт повода, 
И какие поступки 
Совершит он тогда! 

Средь гостей танцовщица 
Помирает с тоски. 
Он с ней рядом садится, 
Это ведь двойники. 

Эта тоже открыто 
Может лечь на ура 
Королевой без свиты 
Под удар топора. 

И свою королеву 
Он на лестничный ход 
От печей перегрева 
Освежиться ведёт. 

Хорошо хризантеме 
Стыть на стуже в цвету. 
Но назад уже время 
B духоту, в тесноту. 

С табаком в чайных чашках 
Весь в окурках буфет. 
Стол в конфетных бумажках. 
Наступает рассвет. 

И своей балерине, 
Перетянутой так, 
Точно стан на пружине, 
Он шнурует башмак. 

Между ними особый 
Распорядок с утра, 
И теперь они оба 
Точно брат и сестра. 

Перед нею в гостиной 
Не встаёт он с колен. 
На дела их картины 
Смотрят строго со стен. 

Впрочем, что им, бесстыжим, 
Жалость, совесть и страх 
Пред живым чернокнижьем 
B их горячих руках? 

Море им по колено, 
И в безумьи своём 
Им дороже вселенной 
Миг короткий вдвоём. 

Цветы ночные утром спят, 
Не прошибает их поливка, 
Хоть выкати на них ушат. 
В ушах у них два-три обрывка 
Того, что тридцать раз подряд 
Пел телефонный аппарат. 
Так спят цветы садовых гряд 
В плену своих ночных фантазий. 
Они не помнят безобразья, 
Творившегося час назад. 
Состав земли не знает грязи. 
Всё очищает аромат, 
Который льёт без всякой связи 
Десяток роз в стеклянной вазе. 
Прошло ночное торжество. 
Забыты шутки и проделки. 
На кухне вымыты тарелки. 
Никто не помнит ничего. 

1957


***

Быть знаменитым некрасиво. 
Не это подымает ввысь. 
Не надо заводить архива, 
Над рукописями трястись. 

Цель творчества - самоотдача, 
А не шумиха, не успех. 
Позорно, ничего не знача, 
Быть притчей на устах у всех. 

Но надо жить без самозванства, 
Так жить, чтобы в конце концов 
Привлечь к себе любовь пространства, 
Услышать будущего зов. 

И надо оставлять пробелы 
В судьбе, а не среди бумаг, 
Места и главы жизни целой 
Отчёркивая на полях. 

И окунаться в неизвестность, 
И прятать в ней свои шаги, 
Как прячется в тумане местность, 
Когда в ней не видать ни зги. 

Другие по живому следу 
Пройдут твой путь за пядью пядь, 
Но пораженья от победы 
Ты сам не должен отличать. 

И должен ни единой долькой 
Не отступаться от лица, 
Но быть живым, живым и только, 
Живым и только до конца. 

1956


[Приглашаю посмотреть моё маленькое стихотворение: «Быть знаменитым некрасиво».]

***

Во всём мне хочется дойти 
До самой сути. 
В работе, в поисках пути, 
В сердечной смуте. 

До сущности протекших дней, 
До их причины, 
До оснований, до корней, 
До сердцевины. 

Всё время схватывая нить 
Судеб, событий, 
Жить, думать, чувствовать, любить, 
Свершать открытья. 

О, если бы я только мог 
Хотя отчасти, 
Я написал бы восемь строк 
О свойствах страсти. 

О беззаконьях, о грехах, 
Бегах, погонях, 
Нечаянностях впопыхах, 
Локтях, ладонях. 

Я вывел бы её закон, 
Её начало, 
И повторял её имен 
Инициалы. 

Я б разбивал стихи, как сад. 
Всей дрожью жилок 
Цвели бы липы в них подряд, 
Гуськом, в затылок. 

В стихи б я внёс дыханье роз, 
Дыханье мяты, 
Луга, осоку, сенокос, 
Грозы раскаты. 

Так некогда Шопен вложил 
Живое чудо 
Фольварков, парков, рощ, могил 
В свои этюды. 

Достигнутого торжества 
Игра и мука - 
Натянутая тетива 
Тугого лука. 

1956


Золотая осень

Осень. Сказочный чертог, 
Всем открытый для обзора. 
Просеки лесных дорог, 
Заглядевшихся в озёра. 

Как на выставке картин: 
Залы, залы, залы, залы 
Вязов, ясеней, осин 
В позолоте небывалой. 

Липы обруч золотой - 
Как венец на новобрачной. 
Лик берёзы - под фатой 
Подвенечной и прозрачной. 

Погребенная земля 
Под листвой в канавах, ямах. 
В жёлтых клёнах флигеля, 
Словно в золочёных рамах. 

Где деревья в сентябре 
На заре стоят попарно, 
И закат на их коре 
Оставляет след янтарный. 

Где нельзя ступить в овраг, 
Чтоб не стало всем известно: 
Так бушует, что ни шаг, 
Под ногами лист древесный. 

Где звучит в конце аллей 
Эхо у крутого спуска 
И зари вишнёвый клей 
Застывает в виде сгустка. 

Осень. Древний уголок 
Старых книг, одежд, оружья, 
Где сокровищ каталог 
Перелистывает стужа. 

1956


Ночь

Идёт без проволочек 
И тает ночь, пока 
Над спящим миром лётчик 
Уходит в облака. 

Он потонул в тумане, 
Исчез в его струе, 
Став крестиком на ткани 
И меткой на белье. 

Под ним ночные бары, 
Чужие города, 
Казармы, кочегары, 
Вокзалы, поезда. 

Всем корпусом на тучу 
Ложится тень крыла. 
Блуждают, сбившись в кучу, 
Небесные тела. 

И страшным, страшным креном 
К другим каким-нибудь 
Неведомым вселенным 
Повёрнут Млечный путь. 

В пространствах беспредельных 
Горят материки. 
В подвалах и котельных 
Не спят истопники. 

В Париже из-под крыши 
Венера или Марс 
Глядят, какой в афише 
Объявлен новый фарс. 

Кому-нибудь не спится 
В прекрасном далеке 
На крытом черепицей 
Старинном чердаке. 

Он смотрит на планету, 
Как будто небосвод 
Относится к предмету 
Его ночных забот. 

Не спи, не спи, работай, 
Не прерывай труда, 
Не спи, борись с дремотой, 
Как лётчик, как звезда. 

Не спи, не спи, художник, 
Не предавайся сну. 
Ты - вечности заложник 
У времени в плену. 

1956


Когда разгуляется

Большое озеро как блюдо. 
За ним - скопленье облаков, 
Нагромождённых белой грудой 
Суровых горных ледников. 

По мере смены освещенья 
И лес меняет колорит. 
То весь горит, то чёрной тенью 
Насевшей копоти покрыт. 

Когда в исходе дней дождливых 
Меж туч проглянет синева, 
Как небо празднично в прорывах, 
Как торжества полна трава! 

Стихает ветер, даль расчистив, 
Разлито солнце по земле. 
Просвечивает зелень листьев, 
Как живопись в цветном стекле. 

B церковной росписи оконниц 
Так в вечность смотрят изнутри 
В мерцающих венцах бессонниц 
Святые, схимники, цари. 

Как будто внутренность собора - 
Простор земли, и чрез окно 
Далёкий отголосок хора 
Мне слышать иногда дано. 

Природа, мир, тайник вселенной, 
Я службу долгую твою, 
Объятый дрожью сокровенной, 
B слезах от счастья отстою. 

1956


Июль

По дому бродит привиденье. 
Весь день шаги над головой. 
На чердаке мелькают тени. 
По дому бродит домовой. 

Везде болтается некстати, 
Мешается во все дела, 
В халате крадется к кровати, 
Срывает скатерть со стола. 

Ног у порога не обтёрши, 
Вбегает в вихре сквозняка 
И с занавеской, как с танцоршей, 
Взвивается до потолка. 

Кто этот баловник-невежа 
И этот призрак и двойник? 
Да это наш жилец приезжий, 
Наш летний дачник-отпускник. 

На весь его недолгий роздых 
Мы целый дом ему сдаём. 
Июль с грозой, июльский воздух 
Снял комнаты у нас внаём. 

Июль, таскающий в одёже 
Пух одуванчиков, лопух, 
Июль, домой сквозь окна вхожий, 
Всё громко говорящий вслух. 

Степной нечёсаный растрёпа, 
Пропахший липой и травой, 
Ботвой и запахом укропа, 
Июльский воздух луговой. 

1956


Весна в лесу

Отчаянные холода 
Задерживают таянье. 
Весна позднее, чем всегда, 
Но и зато нечаянней. 

С утра амурится петух, 
И нет прохода курице. 
Лицом поворотясь на юг, 
Сосна на солнце жмурится. 

Хотя и парит и печёт, 
Ещё недели целые 
Дороги сковывает лёд 
Корою почернелою. 

В лесу еловый мусор, хлам, 
И снегом всё завалено. 
Водою с солнцем пополам 
Затоплены проталины. 

И небо в тучах как в пуху 
Над грязной вешней жижицей 
Застряло в сучьях наверху 
И от жары не движется. 

1956


Без названия

Недотрога, тихоня в быту, 
Ты сейчас вся огонь, вся горенье, 
Дай запру я твою красоту 
В тёмном тереме стихотворенья. 

Посмотри, как преображена 
Огневой кожурой абажура 
Конура, край стены, край окна, 
Наши тени и наши фигуры. 

Ты с ногами сидишь на тахте, 
Под себя их поджав по-турецки. 
Всё равно, на свету, в темноте, 
Ты всегда рассуждаешь по-детски. 

Замечтавшись, ты нижешь на шнур 
Горсть на платье скатившихся бусин. 
Слишком грустен твой вид, чересчур 
Разговор твой прямой безыскусен. 

Пошло слово любовь, ты права. 
Я придумаю кличку иную. 
Для тебя я весь мир, все слова, 
Если хочешь, переименую. 

Разве хмурый твой вид передаст 
Чувств твоих рудоносную залежь, 
Сердца тайно светящийся пласт? 
Ну так что же глаза ты печалишь? 

1956


Душа

Душа моя, печальница 
О всех в кругу моём, 
Ты стала усыпальницей 
Замученных живьём. 

Тела их бальзамируя, 
Им посвящая стих, 
Рыдающею лирою 
Оплакивая их, 

Ты в наше время шкурное 
За совесть и за страх 
Стоишь могильной урною, 
Покоящей их прах. 

Их муки совокупные 
Тебя склонили ниц. 
Ты пахнешь пылью трупною 
Мертвецких и гробниц. 

Душа моя, скудельница, 
Всё, виденное здесь, 
Перемолов, как мельница, 
Ты превратила в смесь. 

И дальше перемалывай 
Всё бывшее со мной, 
Как сорок лет без малого, 
В погостный перегной. 

1956


Ева

Стоят деревья у воды, 
И полдень с берега крутого 
Закинул облака в пруды, 
Как перемёты рыболова. 

Как невод, тонет небосвод, 
И в это небо, точно в сети, 
Толпа купальщиков плывёт - 
Мужчины, женщины и дети. 

Пять-шесть купальщиц в лозняке 
Выходят на берег без шума 
И выжимают на песке 
Свои купальные костюмы. 

И наподобие ужей 
Ползут и вьются кольца пряжи, 
Как будто искуситель-змей 
Скрывался в мокром трикотаже. 

О женщина, твой вид и взгляд 
Ничуть меня в тупик не ставят. 
Ты вся - как горла перехват, 
Когда его волненье сдавит. 

Ты создана как бы вчерне, 
Как строчка из другого цикла, 
Как будто не шутя во сне 
Из моего ребра возникла. 

И тотчас вырвалась из рук 
И выскользнула из объятья, 
Сама - смятенье и испуг 
И сердца мужеского сжатье. 

1956


Ветер
(четыре отрывка о Блоке)

Кому быть живым и хвалимым, 
Кто должен быть мёртв и хулим, - 
Известно у нас подхалимам 
Влиятельным только одним. 

Не знал бы никто, может статься, 
В почёте ли Пушкин иль нет, 
Без докторских их диссертаций, 
На всё проливающих свет. 

Но Блок, слава богу, иная, 
Иная, по счастью, статья. 
Он к нам не спускался с Синая, 
Нас не принимал в сыновья. 

Прославленный не по программе 
И вечный вне школ и систем, 
Он не изготовлен руками 
И нам не навязан никем. 
          ____

Он ветрен, как ветер. Как ветер, 
Шумевший в имении в дни, 
Как там ещё Филька-фалетер 
Скакал в голове шестерни. 

И жил ещё дед-якобинец, 
Кристальной души радикал, 
От коего ни на мизинец 
И ветреник-внук не отстал. 

Тот ветер, проникший под рёбра 
И в душу, в течение лет 
Недоброю славой и доброй 
Помянут в стихах и воспет. 

Тот ветер повсюду. Он - дома, 
В деревьях, в деревне, в дожде, 
В поэзии третьего тома, 
В «Двенадцати», в смерти, везде. 
          ____

Широко, широко, широко 
Раскинулись речка и луг. 
Пора сенокоса, толока, 
Страда, суматоха вокруг. 
Косцам у речного протока 
Заглядываться недосуг. 

Косьба разохотила Блока, 
Схватил косовище барчук. 
Ежа чуть не ранил с наскоку, 
Косой полоснул двух гадюк. 

Но он не доделал урока. 
Упрёки: лентяй, лежебока! 
О детство! О школы морока! 
О песни пололок и слуг! 

А к вечеру тучи с востока. 
Обложены север и юг. 
И ветер жестокий не к сроку 
Влетает и режется вдруг 
О косы косцов, об осоку, 
Резучую гущу излук. 

О детство! О школы морока! 
О песни пололок и слуг! 
Широко, широко, широко 
Раскинулись речка и луг. 
          ____

Зловещ горизонт и внезапен, 
И в кровоподтёках заря, 
Как след незаживших царапин 
И кровь на ногах косаря. 

Нет счёта небесным порезам, 
Предвестникам бурь и невзгод, 
И пахнет водой и железом 
И ржавчиной воздух болот. 

В лесу, на дороге, в овраге, 
В деревне или на селе 
На тучах такие зигзаги 
Сулят непогоду земле. 

Когда ж над большою столицей 
Край неба так ржав и багрян, 
С державою что-то случится, 
Постигнет страну ураган. 

Блок на небе видел разводы. 
Ему предвещал небосклон 
Большую грозу, непогоду, 
Великую бурю, циклон. 

Блок ждал этой бури и встряски, 
Её огневые штрихи 
Боязнью и жаждой развязки 
Легли в его жизнь и стихи. 

1956


Фалетер - форейтор в старом народном произношении.

В больнице

Стояли как перед витриной, 
Почти запрудив тротуар. 
Носилки втолкнули в машину. 
В кабину вскочил санитар. 

И скорая помощь, минуя 
Панели, подъезды, зевак, 
Сумятицу улиц ночную, 
Нырнула огнями во мрак. 

Милиция, улицы, лица 
Мелькали в свету фонаря. 
Покачивалась фельдшерица 
Со склянкою нашатыря. 

Шёл дождь, и в приёмном покое 
Уныло шумел водосток, 
Меж тем как строка за строкою 
Марали опросный листок. 

Его положили у входа. 
Всё в корпусе было полно. 
Разило парами иода, 
И с улицы дуло в окно. 

Окно обнимало квадратом 
Часть сада и неба клочок. 
К палатам, полам и халатам 
Присматривался новичок. 

Как вдруг из расспросов сиделки, 
Покачивавшей головой, 
Он понял, что из переделки 
Едва ли он выйдет живой. 

Тогда он взглянул благодарно 
В окно, за которым стена 
Была точно искрой пожарной 
Из города озарена. 

Там в зареве рдела застава, 
И, в отсвете города, клён 
Отвешивал веткой корявой 
Больному прощальный поклон. 

«О господи, как совершенны 
Дела твои, - думал больной, - 
Постели, и люди, и стены, 
Ночь смерти и город ночной.

Я принял снотворного дозу 
И плачу, платок теребя. 
О боже, волнения слёзы 
Мешают мне видеть тебя. 

Мне сладко при свете неярком, 
Чуть падающем на кровать, 
Себя и свой жребий подарком 
Бесценным твоим сознавать. 

Кончаясь в больничной постели, 
Я чувствую рук твоих жар. 
Ты держишь меня, как изделье, 
И прячешь, как перстень, в футляр». 

1956


Разлука

С порога смотрит человек, 
Не узнавая дома. 
Её отъезд был - как побег. 
Везде следы разгрома. 

Повсюду в комнатах хаос. 
Он меры разоренья 
Не замечает из-за слёз 
И приступа мигрени. 

В ушах с утра какой-то шум. 
Он в памяти иль грезит? 
И почему ему на ум 
Всё мысль о море лезет? 

Когда сквозь иней на окне 
Не видно света божья, 
Безвыходность тоски вдвойне 
С пустыней моря схожа. 

Она была так дорога 
Ему чертой любою, 
Как моря близки берега 
Всей линией прибоя. 

Как затопляет камыши 
Волненье после шторма, 
Ушли на дно его души 
Её черты и формы. 

В года мытарств, во времена 
Немыслимого быта 
Она волной судьбы со дна 
Была к нему прибита. 

Среди препятствий без числа, 
Опасности минуя, 
Волна несла её, несла 
И пригнала вплотную. 

И вот теперь её отъезд, 
Насильственный, быть может! 
Разлука их обоих съест, 
Тоска с костями сгложет. 

И человек глядит кругом: 
Она в момент ухода 
Всё выворотила вверх дном 
Из ящиков комода. 

Он бродит и до темноты 
Укладывает в ящик 
Раскиданные лоскуты 
И выкройки образчик. 

И, наколовшись об шитьё 
С невынутой иголкой, 
Внезапно видит всю её 
И плачет втихомолку. 

1953


Август

Как обещало, не обманывая, 
Проникло солнце утром рано 
Косою полосой шафрановою 
От занавеси до дивана. 

Оно покрыло жаркой охрою 
Соседний лес, дома посёлка, 
Мою постель, подушку мокрую, 
И край стены за книжной полкой. 

Я вспомнил, по какому поводу 
Слегка увлажнена подушка. 
Мне снилось, что ко мне на проводы 
Шли по лесу вы друг за дружкой. 

Вы шли толпою, врозь и парами, 
Вдруг кто-то вспомнил, что сегодня 
Шестое августа по старому, 
Преображение Господне. 

Обыкновенно свет без пламени 
Исходит в этот день с Фавора, 
И осень, ясная, как знаменье, 
К себе приковывает взоры. 

И вы прошли сквозь мелкий, нищенский, 
Нагой, трепещущий ольшаник 
В имбирно-красный лес кладбищенский, 
Горевший, как печатный пряник. 

С притихшими его вершинами 
Соседствовало небо важно, 
И голосами петушиными 
Перекликалась даль протяжно. 

В лесу казённой землемершею 
Стояла смерть среди погоста, 
Смотря в лицо моё умершее, 
Чтоб вырыть яму мне по росту. 

Был всеми ощутим физически 
Спокойный голос чей-то рядом. 
То прежний голос мой провидческий 
Звучал, не тронутый распадом: 

«Прощай, лазурь преображенская 
И золото второго Спаса 
Смягчи последней лаской женскою 
Мне горечь рокового часа. 

Прощайте, годы безвременщины, 
Простимся, бездне унижений 
Бросающая вызов женщина! 
Я - поле твоего сражения. 

Прощай, размах крыла расправленный, 
Полёта вольное упорство, 
И образ мира, в слове явленный, 
И творчество, и чудотворство». 

1953


Лето в городе

Разговоры вполголоса, 
И с поспешностью пылкой 
Кверху собраны волосы 
Всей копною с затылка. 

Из-под гребня тяжёлого 
Смотрит женщина в шлеме, 
Запрокинувши голову 
Вместе с косами всеми. 

А на улице жаркая 
Ночь сулит непогоду, 
И расходятся, шаркая, 
По домам пешеходы. 

Гром отрывистый слышится, 
Отдающийся резко, 
И от ветра колышется 
На окне занавеска. 

Наступает безмолвие, 
Но по-прежнему парит, 
И по-прежнему молнии 
В небе шарят и шарят. 

А когда светозарное 
Утро знойное снова 
Сушит лужи бульварные 
После ливня ночного, 

Смотрят хмуро по случаю 
Своего недосыпа 
Вековые, пахучие 
Неотцветшие липы. 

1953


Осень

Я дал разъехаться домашним, 
Все близкие давно в разброде, 
И одиночеством всегдашним 
Полно всё в сердце и природе. 

И вот я здесь с тобой в сторожке. 
В лесу безлюдно и пустынно. 
Как в песне, стёжки и дорожки 
Позаросли наполовину. 

Теперь на нас одних с печалью 
Глядят бревенчатые стены. 
Мы брать преград не обещали, 
Мы будем гибнуть откровенно. 

Мы сядем в час и встанем в третьем, 
Я с книгою, ты с вышиваньем, 
И на рассвете не заметим, 
Как целоваться перестанем. 

Ещё пышней и бесшабашней 
Шумите, осыпайтесь, листья, 
И чашу горечи вчерашней 
Сегодняшней тоской превысьте. 

Привязанность, влеченье, прелесть! 
Рассеемся в сентябрьском шуме! 
Заройся вся в осенний шелест! 
Замри или ополоумей! 

Ты так же сбрасываешь платье, 
Как роща сбрасывает листья, 
Когда ты падаешь в объятье 
В халате с шёлковою кистью. 

Ты - благо гибельного шага, 
Когда житьё тошней недуга, 
А корень красоты - отвага, 
И это тянет нас друг к другу. 

1949


Гефсиманский сад

Мерцаньем звёзд далёких безразлично 
Был поворот дороги озарён. 
Дорога шла вокруг горы Масличной, 
Внизу под нею протекал Кедрон. 

Лужайка обрывалась с половины. 
За нею начинался Млечный путь. 
Седые серебристые маслины 
Пытались вдаль по воздуху шагнуть. 

В конце был чей-то сад, надел земельный. 
Учеников оставив за стеной, 
Он им сказал: «Душа скорбит смертельно, 
Побудьте здесь и бодрствуйте со мной». 

Он отказался без противоборства, 
Как от вещей, полученных взаймы, 
От всемогущества и чудотворства, 
И был теперь, как смертные, как мы. 

Ночная даль теперь казалась краем 
Уничтоженья и небытия. 
Простор вселенной был необитаем, 
И только сад был местом для житья. 

И, глядя в эти чёрные провалы, 
Пустые, без начала и конца, 
Чтоб эта чаша смерти миновала, 
В поту кровавом Он молил Отца. 

Смягчив молитвой смертную истому, 
Он вышел за ограду. На земле 
Ученики, осиленные дрёмой, 
Валялись в придорожном ковыле. 

Он разбудил их: «Вас Господь сподобил 
Жить в дни мои, вы ж разлеглись, как пласт. 
Час Сына Человеческого пробил. 
Он в руки грешников себя предаст». 

И лишь сказал, неведомо откуда 
Толпа рабов и скопище бродяг, 
Огни, мечи и впереди - Иуда 
С предательским лобзаньем на устах. 

Пётр дал мечом отпор головорезам 
И ухо одному из них отсек. 
Но слышит: «Спор нельзя решать железом, 
Вложи свой меч на место, человек. 

Неужто тьмы крылатых легионов 
Отец не снарядил бы мне сюда? 
И, волоска тогда на мне не тронув, 
Враги рассеялись бы без следа. 

Но книга жизни подошла к странице, 
Которая дороже всех святынь. 
Сейчас должно написанное сбыться, 
Пускай же сбудется оно. Аминь. 

Ты видишь, ход веков подобен притче 
И может загореться на ходу. 
Во имя страшного её величья 
Я в добровольных муках в гроб сойду. 

Я в гроб сойду и в третий день восстану, 
И, как сплавляют по реке плоты, 
Ко мне на суд, как баржи каравана, 
Столетья поплывут из темноты». 

1949


Март

Солнце греет до седьмого пота,
И бушует, одурев, овраг.
Как у дюжей скотницы работа,
Дело у весны кипит в руках.

Чахнет снег и болен малокровьем
В веточках бессильно синих жил.
Но дымится жизнь в хлеву коровьем,
И здоровьем пышут зубья вил.

Эти ночи, эти дни и ночи!
Дробь капелей к середине дня,
Кровельных сосулек худосочье,
Ручейков бессонных болтовня!

Настежь всё, конюшня и коровник.
Голуби в снегу клюют овёс,
И всего живитель и виновник -
Пахнет свежим воздухом навоз.

1948


Объяснение

Жизнь вернулась так же беспричинно, 
Как когда-то странно прервалась. 
Я на той же улице старинной, 
Как тогда, в тот летний день и час. 

Те же люди и заботы те же, 
И пожар заката не остыл, 
Как его тогда к стене Манежа 
Вечер смерти наспех пригвоздил. 

Женщины в дешёвом затрапезе 
Так же ночью топчут башмаки. 
Их потом на кровельном железе 
Так же распинают чердаки. 

Вот одна походкою усталой 
Медленно выходит на порог 
И, поднявшись из полуподвала, 
Переходит двор наискосок. 

Я опять готовлю отговорки, 
И опять всё безразлично мне. 
И соседка, обогнув задворки, 
Оставляет нас наедине. 
        _______

Не плачь, не морщь опухших губ, 
Не собирай их в складки. 
Разбередишь присохший струп 
Весенней лихорадки. 

Сними ладонь с моей груди, 
Мы провода под током. 
Друг к другу вновь, того гляди, 
Нас бросит ненароком. 

Пройдут года, ты вступишь в брак, 
Забудешь неустройства. 
Быть женщиной - великий шаг, 
Сводить с ума - геройство. 

А я пред чудом женских рук, 
Спины, и плеч, и шеи 
И так с привязанностью слуг 
Весь век благоговею. 

Но, как ни сковывает ночь 
Меня кольцом тоскливым, 
Сильней на свете тяга прочь 
И манит страсть к разрывам. 

1947


Рождественская звезда

Стояла зима. Дул ветер из степи. 
И холодно было младенцу в вертепе 
На склоне холма. 
Его согревало дыханье вола. 
Домашние звери 
Стояли в пещере, 
Над яслями тёплая дымка плыла. 

Доху отряхнув от постельной трухи 
И зёрнышек проса, 
Смотрели с утёса 
Спросонья в полночную даль пастухи. 

Вдали было поле в снегу и погост, 
Ограды, надгробья, 
Оглобля в сугробе, 
И небо над кладбищем, полное звёзд. 

А рядом, неведомая перед тем, 
Застенчивей плошки 
В оконце сторожки 
Мерцала звезда по пути в Вифлеем. 

Она пламенела, как стог, в стороне 
От неба и Бога, 
Как отблеск поджога, 
Как хутор в огне и пожар на гумне. 

Она возвышалась горящей скирдой 
Соломы и сена 
Средь целой вселенной, 
Встревоженной этою новой звездой. 

Растущее зарево рдело над ней 
И значило что-то, 
И три звездочёта 
Спешили на зов небывалых огней. 

За ними везли на верблюдах дары. 
И ослики в сбруе, один малорослей 
Другого, шажками спускались с горы. 
И странным виденьем грядущей поры 
Вставало вдали всё пришедшее после. 

Все мысли веков, все мечты, все миры, 
Всё будущее галерей и музеев, 
Все шалости фей, все дела чародеев, 
Все ёлки на свете, все сны детворы. 

Весь трепет затепленных свечек, все цепи, 
Всё великолепье цветной мишуры… 
…Всё злей и свирепей дул ветер из степи… 
…Все яблоки, все золотые шары. 

Часть пруда скрывали верхушки ольхи, 
Но часть было видно отлично отсюда 
Сквозь гнёзда грачей и деревьев верхи. 
Как шли вдоль запруды ослы и верблюды, 
Могли хорошо разглядеть пастухи. 
- Пойдёмте со всеми, поклонимся чуду, - 
Сказали они, запахнув кожухи. 

От шарканья по снегу сделалось жарко. 
По яркой поляне листами слюды 
Вели за хибарку босые следы. 
На эти следы, как на пламя огарка, 
Ворчали овчарки при свете звезды. 

Морозная ночь походила на сказку, 
И кто-то с навьюженной снежной гряды 
Всё время незримо входил в их ряды. 
Собаки брели, озираясь с опаской, 
И жались к подпаску, и ждали беды. 

По той же дороге, чрез эту же местность 
Шло несколько ангелов в гуще толпы. 
Незримыми делала их бестелесность, 
Но шаг оставлял отпечаток стопы. 

У камня толпилась орава народу. 
Светало. Означились кедров стволы. 
- А кто вы такие? - спросила Мария. 
- Мы племя пастушье и неба послы, 
Пришли вознести вам обоим хвалы. 
- Всем вместе нельзя. Подождите у входа. 

Средь серой, как пепел, предутренней мглы 
Топтались погонщики и овцеводы, 
Ругались со всадниками пешеходы, 
У выдолбленной водопойной колоды 
Ревели верблюды, лягались ослы. 

Светало. Рассвет, как пылинки золы, 
Последние звёзды сметал с небосвода. 
И только волхвов из несметного сброда 
Впустила Мария в отверстье скалы. 

Он спал, весь сияющий, в яслях из дуба, 
Как месяца луч в углубленье дупла. 
Ему заменяли овчинную шубу 
Ослиные губы и ноздри вола. 

Стояли в тени, словно в сумраке хлева, 
Шептались, едва подбирая слова. 
Вдруг кто-то в потёмках, немного налево 
От яслей рукой отодвинул волхва, 
И тот оглянулся: с порога на Деву 
Как гостья, смотрела звезда Рождества. 

1947


Чудо

Он шёл из Вифании в Ерусалим, 
Заранее грустью предчувствий томим. 
Колючий кустарник на круче был выжжен, 
Над хижиной ближней не двигался дым, 
Был воздух горяч и камыш неподвижен, 
И Мёртвого моря покой недвижим. 

И в горечи, спорившей с горечью моря, 
Он шёл с небольшою толпой облаков 
По пыльной дороге на чьё-то подворье, 
Шёл в город на сборище учеников. 

И так углубился Он в мысли свои, 
Что поле в унынье запахло полынью. 
Всё стихло. Один Он стоял посредине, 
А местность лежала пластом в забытьи. 
Всё перемешалось: теплынь и пустыня, 
И ящерицы, и ключи, и ручьи. 

Смоковница высилась невдалеке, 
Совсем без плодов, только ветки да листья. 
И Он ей сказал: «Для какой ты корысти? 
Какая мне радость в твоём столбняке? 

Я жажду и алчу, а ты - пустоцвет, 
И встреча с тобой безотрадней гранита. 
О, как ты обидна и недаровита! 
Останься такой до скончания лет». 

По дереву дрожь осужденья прошла, 
Как молнии искра по громоотводу. 
Смоковницу испепелило до тла. 
Найдись в это время минута свободы 
У листьев, ветвей, и корней, и ствола, 
Успели б вмешаться законы природы. 
Но чудо есть чудо, и чудо есть Бог. 
Когда мы в смятеньи, тогда средь разброда 
Оно настигает мгновенно, врасплох. 

1947


Свидание

Засыпет снег дороги, 
Завалит скаты крыш, 
Пойду размять я ноги: 
За дверью ты стоишь. 

Одна, в пальто осеннем, 
Без шляпы, без калош, 
Ты борешься с волненьем 
И мокрый снег жуёшь. 

Деревья и ограды 
Уходят вдаль, во мглу. 
Одна средь снегопада 
Стоишь ты на углу. 

Течёт вода с косынки 
За рукава в обшлаг, 
И каплями росинки 
Сверкают в волосах. 

И прядью белокурой 
Озарены: лицо, 
Косынка, и фигура, 
И это пальтецо. 

Снег на ресницах влажен, 
В твоих глазах тоска, 
И весь твой облик слажен 
Из одного куска. 

Как будто бы железом, 
Обмокнутым в сурьму, 
Тебя вели нарезом 
По сердцу моему. 

И в нём навек засело 
Смиренье этих черт, 
И оттого нет дела, 
Что свет жестокосерд. 

И оттого двоится 
Вся эта ночь в снегу, 
И провести границы 
Меж нас я не могу. 

Но кто мы и откуда, 
Когда от всех тех лет 
Остались пересуды, 
А нас на свете нет? 

1947


Гамлет

Гул затих. Я вышел на подмостки. 
Прислонясь к дверному косяку, 
Я ловлю в далёком отголоске, 
Что случится на моём веку. 

На меня наставлен сумрак ночи 
Тысячью биноклей на оси. 
Если только можно, Авва Отче, 
Чашу эту мимо пронеси. 

Я люблю твой замысел упрямый 
И играть согласен эту роль. 
Но сейчас идёт другая драма, 
И на этот раз меня уволь. 

Но продуман распорядок действий, 
И неотвратим конец пути. 
Я один, всё тонет в фарисействе. 
Жизнь прожить - не поле перейти. 

1946


Зимняя ночь

Мело, мело по всей земле 
Во все пределы. 
Свеча горела на столе, 
Свеча горела. 

Как летом роем мошкара 
Летит на пламя, 
Слетались хлопья со двора 
К оконной раме. 

Метель лепила на стекле 
Кружки и стрелы. 
Свеча горела на столе, 
Свеча горела. 

На озарённый потолок 
Ложились тени, 
Скрещенья рук, скрещенья ног, 
Судьбы скрещенья. 

И падали два башмачка 
Со стуком на пол. 
И воск слезами с ночника 
На платье капал. 

И всё терялось в снежной мгле 
Седой и белой. 
Свеча горела на столе, 
Свеча горела. 

На свечку дуло из угла, 
И жар соблазна 
Вздымал, как ангел, два крыла 
Крестообразно. 

Мело весь месяц в феврале, 
И то и дело 
Свеча горела на столе, 
Свеча горела. 

1946


Зазимки

Открыли дверь, и в кухню паром 
Вкатился воздух со двора, 
И всё мгновенно стало старым, 
Как в детстве в те же вечера. 

Сухая, тихая погода. 
На улице, шагах в пяти, 
Стоит, стыдясь, зима у входа 
И не решается войти. 

Зима - и всё опять впервые. 
В седые дали ноября 
Уходят вётлы, как слепые 
Без палки и поводыря. 

Во льду река и мёрзлый тальник, 
А поперёк, на голый лёд, 
Как зеркало на подзеркальник, 
Поставлен чёрный небосвод. 

Пред ним стоит на перекрёстке, 
Который полузанесло, 
Берёза со звездой в причёске 
И смотрится в его стекло. 

Она подозревает втайне, 
Что чудесами в решете 
Полна зима на даче крайней, 
Как у неё на высоте. 

1944


Весна

Всё нынешней весной особое. 
Живее воробьёв шумиха. 
Я даже выразить не пробую, 
Как на душе светло и тихо. 

Иначе думается, пишется, 
И громкою октавой в хоре 
Земной могучий голос слышится 
Освобождённых территорий. 

Весеннее дыханье родины 
Смывает след зимы с пространства 
И чёрные от слёз обводины 
С заплаканных очей славянства. 

Везде трава готова вылезти, 
И улицы старинной Праги 
Молчат, одна другой извилистей, 
Но заиграют, как овраги. 

Сказанья Чехии, Моравии 
И Сербии с весенней негой, 
Сорвавши пелену бесправия, 
Цветами выйдут из-под снега. 

Всё дымкой сказочной подёрнется, 
Подобно завиткам по стенам 
В боярской золочёной горнице 
И на Василии Блаженном. 

Мечтателю и полуночнику 
Москва милей всего на свете. 
Он дома, у первоисточника 
Всего, чем будет цвесть столетье. 

1944


Смерть сапёра

Мы время по часам заметили 
И кверху поползли по склону. 
Bот и обрыв. Мы без свидетелей 
У края вражьей обороны. 

Вот там она, и там, и тут она - 
Везде, везде, до самой кручи. 
Как паутиною опутана 
Вся проволкою колючей. 

Он наших мыслей не подслушивал 
И не заглядывал нам в душу. 
Он из конюшни вниз обрушивал 
Свой бешеный огонь по Зуше. 

Прожекторы, как ножки циркуля, 
Лучом вонзались в коновязи. 
Прямые поподанья фыркали 
Фонтанами земли и грязи. 

Но чем обстрел дымил багровее, 
Тем равнодушнее к осколкам, 
В спокойствии и хладнокровии 
Работали мы тихомолком. 

Со мною были люди смелые. 
Я знал, что в проволочной чаще 
Проходы нужные проделаю 
Для битвы завтра предстоящей. 

Вдруг одного сапёра ранило. 
Он отползал от вражьих линий, 
Привстал, и дух от боли заняло, 
И он упал в густой полыни. 

Он приходил в себя урывками, 
Осматривался на пригорке 
И щупал место под нашивками 
На почерневшей гимнастерке. 

И думал: глупость, оцарапали, 
И он отвалит от Казани, 
К жене и детям вверх к Сарапулю, 
И вновь и вновь терял сознанье. 

Всё в жизни может быть издержано, 
Изведаны все положенья, 
Следы любви самоотверженной 
Не подлежат уничтоженью. 

Хоть землю грыз от боли раненый, 
Но стонами не выдал братьев, 
Врождённой стойкости крестьянина 
И в обмороке не утратив. 

Его живым успели вынести. 
Час продышал он через силу. 
Хотя за речкой почва глинистей, 
Там вырыли ему могилу. 

Когда, убитые потерею, 
К нему сошлись мы на прощанье, 
Заговорила артиллерия 
В две тысячи своих гортаней. 

В часах задвигались колёсики. 
Проснулись рычаги и шкивы. 
К проделанной покойным просеке 
Шагнула армия прорыва. 

Сраженье хлынуло в пробоину 
И выкатилось на равнину, 
Как входит море в край застроенный, 
С разбега проломив плотину. 

Пехота шла вперёд маршрутами, 
Как их располагал умерший. 
Поздней немногими минутами 
Противник дрогнул у Завершья. 

Он оставлял снарядов штабели, 
Котлы дымящегося супа, 
Всё, что обозные награбили, 
Палатки, ящики и трупы. 

Потом дорогою завещанной 
Прошло с победами всё войско. 
Края расширившейся трещины 
У Криворожья и Пропойска. 

Мы оттого теперь у Гомеля, 
Что на поляне в полнолунье 
Своей души не экономили 
B пластунском деле накануне. 

Жить и сгорать у всех в обычае, 
Но жизнь тогда лишь обессмертишь, 
Когда ей к свету и величию 
Своею жертвой путь прочертишь. 

Декабрь 1943


Иней

Глухая пора листопада. 
Последних гусей косяки. 
Расстраиваться не надо: 
У страха глаза велики. 

Пусть ветер, рябину занянчив, 
Пугает её перед сном. 
Порядок творенья обманчив, 
Как сказка с хорошим концом. 

Ты завтра очнёшься от спячки 
И, выйдя на зимнюю гладь, 
Опять за углом водокачки 
Как вкопанный будешь стоять. 

Опять эти белые мухи, 
И крыши, и святочный дед, 
И трубы, и лес лопоухий 
Шутом маскарадным одет. 

Всё обледенело с размаху 
В папахе до самых бровей 
И крадущейся росомахой 
Подсматривает с ветвей. 

Ты дальше идёшь с недоверьем. 
Тропинка ныряет в овраг. 
Здесь инея сводчатый терем, 
Решётчатый тёс на дверях. 

За снежной густой занавеской 
Какой-то сторожки стена, 
Дорога, и край перелеска, 
И новая чаща видна. 

Торжественное затишье, 
Оправленное в резьбу, 
Похоже на четверостишье 
О спящей царевне в гробу. 

И белому мёртвому царству, 
Бросавшему мысленно в дрожь, 
Я тихо шепчу: «Благодарствуй, 
Ты больше, чем просят, даёшь». 

1941


Сосны

В траве, меж диких бальзаминов, 
Ромашек и лесных купав, 
Лежим мы, руки запрокинув 
И к небу головы задрав. 

Трава на просеке сосновой 
Непроходима и густа. 
Мы переглянемся - и снова 
Меняем позы и места. 

И вот, бессмертные на время, 
Мы к лику сосен причтены 
И от болезней, эпидемий 
И смерти освобождены. 

С намеренным однообразьем, 
Как мазь, густая синева 
Ложится зайчиками наземь 
И пачкает нам рукава. 

Мы делим отдых краснолесья, 
Под копошенье мураша 
Сосновою снотворной смесью 
Лимона с ладаном дыша. 

И так неистовы на синем 
Разбеги огненных стволов, 
И мы так долго рук не вынем 
Из-под заломленных голов, 

И столько широты во взоре, 
И так покорно всё извне, 
Что где-то за стволами море 
Мерещится всё время мне. 

Там волны выше этих веток 
И, сваливаясь с валуна, 
Обрушивают град креветок 
Со взбаламученного дна. 

А вечерами за буксиром 
На пробках тянется заря 
И отливает рыбьим жиром 
И мглистой дымкой янтаря. 

Смеркается, и постепенно 
Луна хоронит все следы 
Под белой магиею пены 
И чёрной магией воды. 

А волны всё шумней и выше, 
И публика на поплавке 
Толпится у столба с афишей, 
Неразличимой вдалеке. 

1941


На ранних поездах

Я под Москвою эту зиму, 
Но в стужу, снег и буревал 
Всегда, когда необходимо, 
По делу в городе бывал. 

Я выходил в такое время, 
Когда на улице ни зги, 
И рассыпал лесною темью 
Свои скрипучие шаги. 

Навстречу мне на переезде 
Вставали вётлы пустыря. 
Надмирно высились созвездья 
В холодной яме января. 

Обыкновенно у задворок 
Меня старался перегнать 
Почтовый или номер сорок, 
А я шёл на шесть двадцать пять. 

Вдруг света хитрые морщины 
Сбирались щупальцами в круг. 
Прожектор нёсся всей махиной 
На оглушённый виадук. 

В горячей духоте вагона 
Я отдавался целиком 
Порыву слабости врождённой 
И всосанному с молоком. 

Сквозь прошлого перипетии 
И годы войн и нищеты 
Я молча узнавал России 
Неповторимые черты. 

Превозмогая обожанье, 
Я наблюдал, боготворя. 
Здесь были бабы, слобожане, 
Учащиеся, слесаря. 

В них не было следов холопства, 
Которые кладёт нужда, 
И новости и неудобства 
Они несли как господа. 

Рассевшись кучей, как в повозке, 
Во всём разнообразьи поз, 
Читали дети и подростки, 
Как заведённые, взасос. 

Москва встречала нас во мраке, 
Переходившем в серебро, 
И, покидая свет двоякий, 
Мы выходили из метро. 

Потомство тискалось к перилам 
И обдавало на ходу 
Черёмуховым свежим мылом 
И пряниками на меду. 

Март 1941


***

О, знал бы я, что так бывает, 
Когда пускался на дебют, 
Что строчки с кровью - убивают, 
Нахлынут горлом и убьют! 

От шуток с этой подоплёкой 
Я б отказался наотрез. 
Начало было так далёко, 
Так робок первый интерес. 

Но старость - это Рим, который 
Взамен турусов и колёс 
Не читки требует с актёра, 
А полной гибели всерьёз. 

Когда строку диктует чувство, 
Оно на сцену шлёт раба, 
И тут кончается искусство, 
И дышат почва и судьба. 

1932


***

Любить иных - тяжёлый крест,
А ты прекрасна без извилин,
И прелести твоей секрет
Разгадке жизни равносилен.

Весною слышен шорох снов
И шелест новостей и истин.
Ты из семьи таких основ.
Твой смысл, как воздух, бескорыстен.

Легко проснуться и прозреть,
Словесный сор из сердца вытрясть
И жить, не засоряясь впредь,
Всё это - не большая хитрость.

1931


[Приглашаю посмотреть мою пародию на это стихотворение:
«Поэты - и женщины без извилин».]

***

Никого не будет в доме, 
Кроме сумерек. Один 
Зимний день в сквозном проёме 
Незадёрнутых гардин. 

Только белых мокрых комьев 
Быстрый промельк маховой. 
Только крыши, снег и, кроме 
Крыш и снега, - никого. 

И опять зачертит иней, 
И опять завертит мной 
Прошлогоднее унынье 
И дела зимы иной. 

И опять кольнут доныне 
Неотпущенной виной, 
И окно по крестовине 
Сдавит голод дровяной. 

Но нежданно по портьере 
Пробежит вторженья дрожь. 
Тишину шагами меря, 
Ты, как будущность, войдёшь. 

Ты появишься у двери 
В чём-то белом, без причуд, 
В чём-то впрямь из тех материй, 
Из которых хлопья шьют. 

1931


Волны

Здесь будет всё: пережитое, 
И то, чем я ещё живу, 
Мои стремленья и устои, 
И виденное наяву. 

Передо мною волны моря.
Их много. Им немыслим счёт. 
Их тьма. Они шумят в миноре. 
Прибой, как вафли, их печёт. 

Весь берег, как скотом, исшмыган. 
Их тьма, их выгнал небосвод. 
Он их гуртом пустил на выгон 
И лёг за горкой на живот. 

Гуртом, сворачиваясь в трубки, 
Во весь разгон моей тоски 
Ко мне бегут мои поступки, 
Испытанного гребешки. 

Их тьма, им нет числа и сметы, 
Их смысл досель ещё не полн, 
Но всё их сменою одето, 
Как пенье моря пеной волн. 
        _____

Здесь будет спор живых достоинств, 
И их борьба, и их закат, 
И то, чем дарит жаркий пояс 
И чем умеренный богат. 

И в тяжбе борющихся качеств 
Займёт по первенству куплет 
За сверхъестественную зрячесть 
Огромный берег Кобулет. 

Обнявший, как поэт в работе, 
Что в жизни порознь видно двум, - 
Одним концом - ночное Поти, 
Другим - светающий Батум. 

Умеющий - так он всевидящ - 
Унять, как временную блажь, 
Любое, с чем к нему ни выйдешь, 
Огромный восьмиверстный пляж. 

Огромный пляж из голых галек, 
На всё глядящий без пелён 
И зоркий, как глазной хрусталик, 
Незастеклённый небосклон. 
        _____

Мне хочется домой, в огромность 
Квартиры, наводящей грусть. 
Войду, сниму пальто, опомнюсь, 
Огнями улиц озарюсь. 

Перегородок тонкоребрость 
Пройду насквозь, пройду, как свет. 
Пройду, как образ входит в образ 
И как предмет сечёт предмет. 

Пускай пожизненность задачи, 
Врастающей в заветы дней, 
Зовётся жизнию сидячей, - 
И по такой, грущу по ней. 

Опять знакомостью напева 
Пахнут деревья и дома. 
Опять направо и налево 
Пойдёт хозяйничать зима. 

Опять к обеду на прогулке 
Наступит темень, просто страсть. 
Опять научит переулки 
Охулки на руки не класть. 

Опять повалят с неба взятки, 
Опять укроет к утру вихрь 
Осин подследственных десятки 
Сукном сугробов снеговых. 

Опять опавшей сердца мышцей 
Услышу и вложу в слова, 
Как ты ползёшь и как дымишься, 
Встаёшь и строишься, Москва. 

И я приму тебя, как упряжь, 
Тех ради будущих безумств, 
Что ты, как стих, меня зазубришь, 
Как быль, запомнишь наизусть. 
        _____

Здесь будет облик гор в покое. 
Обман безмолвья, гул во рву; 
Их тишь; стеснённое, крутое 
Волненье первых рандеву. 

Светало. За Владикавказом 
Чернело что-то. Тяжело 
Шли тучи. Рассвело не разом. 
Светало, но не рассвело. 

Вёрст за шесть чувствовалась тяжесть 
Обвившей выси темноты, 
Хоть некоторые, куражась, 
Старались скинуть хомуты. 

Каким-то сном несло оттуда. 
Как в печку вмазанный казан, 
Горшком отравленного блюда 
Внутри дымился Дагестан. 

Он к нам катил свои вершины 
И, чёрный сверху до подошв, 
Так и рвался принять машину 
Не в лязг кинжалов, так под дождь 

В горах заваривалась каша. 
За исполином исполин, 
Один другого злей и краше, 
Спирали выход из долин. 
        _____

Зовите это как хотите, 
Но всё кругом одевший лес 
Бежал, как повести развитье, 
И сознавал свой интерес. 

Он брал не фауной фазаньей, 
Не сказочной осанкой скал, - 
Он сам пленял, как описанье, 
Он что-то знал и сообщал. 

Он сам повествовал о плене 
Вещей, вводимых не на час, 
Он плыл отчётом поколений, 
Служивших за сто лет до нас. 

Шли дни, шли тучи, били зорю, 
Седлали, повскакавши с тахт, 
И - в горы рощами предгорья, 
И вон из рощ, как этот тракт. 

И сотни новых вслед за теми, 
Тьмы крепостных и тьмы служак, 
Тьмы ссыльных, - имена и семьи, 
За родом род, за шагом шаг. 

За годом год, за родом племя, 
К горам во мгле, к горам под стать 
Горянкам за чадрой в гареме, 
За родом род, за пядью пядь. 

И в неизбывное насилье 
Колонны, шедшие извне, 
На той войне черту вносили, 
Не виданную на войне. 

Чем движим был поток их? Тем ли, 
Что кто-то посылал их в бой? 
Или, влюбляясь в эту землю, 
Он дальше влёкся сам собой? 

Страны не знали в Петербурге, 
И злясь, как на сноху свекровь, 
Жалели сына в глупой бурке 
За чёртову его любовь. 

Она вселяла гнев в отчизне, 
Как ревность в матери, - но тут 
Овладевали ей, как жизнью, 
Или как женщину берут. 
        _____

Вот чем лесные дебри брали, 
Когда на рубеже их царств 
Предупрежденьем о Дарьяле 
Со дна оврага вырос Ларс. 

Всё смолкло, сразу впав в немилость, 
Всё стало гулом: сосны, мгла… 
Всё громкой тишиной дымилось, 
Как звон во все колокола. 

Кругом толпились гор отроги, 
И новые отроги гор 
Входили молча по дороге 
И уходили в коридор. 

А в их толпе у парапета 
Из-за угла, как пешеход, 
Прошедший на рассвете Млеты, 
Показывался небосвод. 

Он дальше шёл. Он шёл отселе, 
Как всякий шёл. Он шёл из мглы 
Удушливых ушей ущелья - 
Верблюдом сквозь ушко иглы. 

Он шёл с котомкой по дну балки, 
Где кости круч и облака 
Торчат, как палки катафалка, 
И смотрят в клетку рудника. 

На дне той клетки едким натром 
Травится Терек, и руда 
Орёт пред всем амфитеатром 
От боли, страха и стыда. 

Он шёл породой, бьющей настежь 
Из преисподней на простор, 
А эхо, как шоссейный мастер, 
Сгребало в пропасть этот сор. 

Уж замка тень росла из крика 
Обретших слово, а в горах, 
Как мамкой пуганый заика, 
Мычал и таял Девдорах. 

Мы были в Грузии. Помножим 
Нужду на нежность, ад на рай, 
Теплицу льдам возьмём подножьем, 
И мы получим этот край. 

И мы поймём, в сколь тонких дозах 
С землёй и небом входят в смесь 
Успех, и труд, и долг, и воздух, 
Чтоб вышел человек, как здесь. 

Чтобы, сложившись средь бескормиц, 
И поражений, и неволь, 
Он стал образчиком, оформясь 
Во что-то прочное, как соль. 
        _____

Кавказ был весь как на ладони 
И весь как смятая постель, 
И лёд голов синел бездонней 
Тепла нагретых пропастей. 

Туманный, не в своей тарелке, 
Он правильно, как автомат, 
Вздымал, как залпы перестрелки, 
Злорадство ледяных громад. 

И, в эту красоту уставясь 
Глазами бравших край бригад, 
Какую ощутил я зависть 
К наглядности таких преград! 

О, если б нам подобный случай, 
И из времён, как сквозь туман, 
На нас смотрел такой же кручей 
Наш день, наш генеральный план! 

Передо мною днём и ночью 
Шагала бы его пята, 
Он мял бы дождь моих пророчеств 
Подошвой своего хребта. 

Ни с кем не надо было б грызться. 
Не заподозренный никем, 
Я вместо жизни виршеписца 
Повёл бы жизнь самих поэм. 
        _____

Ты рядом, даль социализма. 
Ты скажешь - близь? Средь тесноты, 
Во имя жизни, где сошлись мы, - 
Переправляй, но только ты. 

Ты куришься сквозь дым теорий, 
Страна вне сплетен и клевет, 
Как выход в свет и выход к морю, 
И выход в Грузию из Млет. 

Ты - край, где женщины в Путивле 
Зегзицами не плачут впредь, 
И я всей правдой их счастливлю, 
И ей не надо прочь смотреть. 

Где дышат рядом эти обе, 
А крючья страсти не скрипят 
И не дают в остатке дроби 
К беде родившихся ребят. 

Где я не получаю сдачи 
Разменным бытом с бытия, 
Но значу только то, что трачу, 
А трачу всё, что знаю я. 

Где голос, посланный вдогонку 
Необоримой новизне, 
Весельем моего ребёнка 
Из будущего вторит мне. 
        _____

Здесь будет всё: пережитое 
В предвиденьи и наяву, 
И те, которых я не стою, 
И то, за что средь них слыву. 

И в шуме этих категорий 
Займут по первенству куплет 
Леса аджарского предгорья 
У взморья белых Кобулет. 

Ещё ты здесь, и мне сказали, 
Где ты сейчас и будешь в пять, 
Я б мог застать тебя в курзале, 
Чем даром языком трепать. 

Ты б слушала и молодела, 
Большая, смелая, своя, 
О человеке у предела, 
Которому не век судья. 

Есть в опыте больших поэтов 
Черты естественности той, 
Что невозможно, их изведав, 
Не кончить полной немотой. 

В родстве со всем, что есть, уверясь 
И знаясь с будущим в быту, 
Нельзя не впасть к концу, как в ересь, 
В неслыханную простоту. 

Но мы пощажены не будем, 
Когда её не утаим. 
Она всего нужнее людям, 
Но сложное понятней им. 
        _____

Октябрь, а солнце что твой август, 
И снег, ожёгший первый холм, 
Усугубляет тугоплавкость 
Катящихся, как вафли, волн. 

Когда он платиной из тигля 
Просвечивает сквозь листву, 
Чернее лиственницы иглы, - 
И снег ли то, по существу? 

Он блещет снимком лунной ночи, 
Рассматриваемой в обед, 
И сообщает пошлость Сочи 
Природе скромных Кобулет. 

И всё ж то знак: зима при дверях, 
Почтим же лета эпилог. 
Простимся с ним, пойдём на берег 
И ноги окунём в белок. 
        _____

Растёт и крепнет ветра натиск, 
Растут фигуры на ветру. 
Растут и, кутаясь и пятясь, 
Идут вдоль волн, как на смотру. 

Обходят линию прибоя, 
Уходят в пены перезвон, 
И с ними, выгнувшись трубою, 
Здоровается горизонт. 

1931


Ландыши

С утра жара. Но отведи 
Кусты, и грузный полдень разом 
Всей массой хряснет позади, 
Обламываясь под алмазом. 

Он рухнет в рёбрах и лучах, 
В разгранке зайчиков дрожащих, 
Как наземь с потного плеча 
Опущенный стекольный ящик. 

Укрывшись ночью навесной, 
Здесь белизна сурьмится углем. 
Непревзойдённой новизной 
Весна здесь сказочна, как Углич. 

Жары нещадная резня 
Сюда не сунется с опушки. 
И вот ты входишь в березняк, 
Вы всматриваетесь друг в дружку. 

Но ты уже предупреждён. 
Вас кто-то наблюдает снизу: 
Сырой овраг сухим дождём 
Росистых ландышей унизан. 

Он отделился и привстал, 
Кистями капелек повисши, 
На палец, на два от листа, 
На полтора - от корневища. 

Шурша неслышно, как парча, 
Льнут лайкою его початки, 
Весь сумрак рощи сообща 
Их разбирает на перчатки. 

1927


Шекспир

Извозчичий двор и встающий из вод
В уступах - преступный и пасмурный Тауэр,
И звонкость подков, и простуженный звон
Вестминстера, глыбы, закутанной в траур.

И тесные улицы; стены, как хмель,
Копящие сырость в разросшихся брёвнах,
Угрюмых, как копоть, и бражных, как эль,
Как Лондон, холодных, как поступь, неровных.

Спиралями, мешкотно падает снег.
Уже запирали, когда он, обрюзгший,
Как сползший набрюшник, пошёл в полусне
Валить, засыпая уснувшую пустошь.

Оконце и зёрна лиловой слюды
В свинцовых ободьях. - «Смотря по погоде.
А впрочем… А впрочем, соснём на свободе.
А впрочём - на бочку! Цирюльник, воды!»

И, бреясь, гогочет, держась за бока,
Словам остряка, не уставшего с пира
Цедить сквозь приросший мундштук чубука
Убийственный вздор.
                    А меж тем у Шекспира
Острить пропадает охота. Сонет,
Написанный ночью с огнём, без помарок,
За дальним столом, где подкисший ранет
Ныряет, обнявшись с клешнёю омара,
Сонет говорит ему:
                   «Я признаю
Способности ваши, но, гений и мастер,
Сдаётся ль, как вам, и тому, на краю
Бочонка, с намыленной мордой, что мастью
Весь в молнию я, то есть выше по касте,
Чем люди, - короче, что я обдаю
Огнём, как, на нюх мой,
                        зловоньем ваш кнастер?

Простите, отец мой, за мой скептицизм
Сыновний, но сэр, но милорд, мы - в трактире.
Что мне в вашем круге? Что ваши птенцы
Пред плещущей чернью? Мне хочется шири!

Прочтите вот этому. Сэр, почему ж?
Во имя всех гильдий и биллей! Пять ярдов -
И вы с ним в бильярдной, и там - не пойму,
Чем вам не успех
                 популярность в бильярдной?»

- Ему?! Ты сбесился? - И кличет слугу,
И, нервно играя малаговой веткой,
Считает: полпинты, французский рагу -
И в дверь, запустя в привиденье салфеткой.

1919


Определение поэзии

Это - круто налившийся свист, 
Это - щёлканье сдавленных льдинок. 
Это - ночь, леденящая лист, 
Это - двух соловьёв поединок. 

Это - сладкий заглохший горох, 
Это - слёзы вселенной в лопатках, 
Это - с пультов и с флейт - Figaro 
Низвергается градом на грядку. 

Всё, что ночи так важно сыскать 
На глубоких купаленных доньях, 
И звезду донести до садка 
На трепещущих мокрых ладонях. 

Площе досок в воде - духота. 
Небосвод завалился ольхою, 
Этим звёздам к лицу б хохотать, 
Ан вселенная - место глухое. 

1917


Про эти стихи

На тротуарах истолку 
С стеклом и солнцем пополам, 
Зимой открою потолку 
И дам читать сырым углам. 

Задекламирует чердак 
С поклоном рамам и зиме, 
К карнизам прянет чехарда 
Чудачеств, бедствий и замет. 

Буран не месяц будет месть, 
Концы, начала заметёт. 
Внезапно вспомню: солнце есть; 
Увижу: свет давно не тот. 

Галчонком глянет Рождество, 
И разгулявшийся денёк 
Прояснит много из того, 
Что мне и милой невдомёк. 

В кашне, ладонью заслонясь, 
Сквозь фортку крикну детворе: 
Какое, милые, у нас 
Тысячелетье на дворе? 

Кто тропку к двери проторил, 
К дыре, засыпанной крупой, 
Пока я с Байроном курил, 
Пока я пил с Эдгаром По? 

Пока в Дарьял, как к другу, вхож, 
Как в ад, в цейхгауз и в арсенал, 
Я жизнь, как Лермонтова дрожь, 
Как губы в вермут окунал. 

Лето 1917


Зеркало

В трюмо испаряется чашка какао, 
   Качается тюль, и - прямой 
Дорожкою в сад, в бурелом и хаос 
   К качелям бежит трюмо. 

Там сосны враскачку воздух саднят 
   Смолой; там по маете 
Очки по траве растерял палисадник, 
   Там книгу читает Тень. 

И к заднему плану, во мрак, за калитку 
   В степь, в запах сонных лекарств 
Струится дорожкой, в сучках и в улитках 
   Мерцающий жаркий кварц. 

Огромный сад тормошится в зале 
   В трюмо - и не бьёт стекла! 
Казалось бы, всё коллодий залил, 
   С комода до шума в стволах. 

Зеркальная всё б, казалось, нахлынь 
   Непотным льдом облила, 
Чтоб сук не горчил и сирень не пахла, - 
   Гипноза залить не могла. 

Несметный мир семенит в месмеризме, 
   И только ветру связать, 
Что ломится в жизнь и ломается в призме, 
   И радо играть в слезах. 

Души не взорвать, как селитрой залежь, 
   Не вырыть, как заступом клад. 
Огромный сад тормошится в зале 
   В трюмо - и не бьёт стекла. 

И вот, в гипнотической этой отчизне 
   Ничем мне очей не задуть. 
Так после дождя проползают слизни 
   Глазами статуй в саду. 

Шуршит вода по ушам, и, чирикнув, 
   На цыпочках скачет чиж. 
Ты можешь им выпачкать губы черникой, 
   Их шалостью не опоишь. 

Огромный сад тормошится в зале, 
   Подносит к трюмо кулак, 
Бежит на качели, ловит, салит, 
   Трясёт - и не бьёт стекла! 

Лето 1917


***

Сестра моя - жизнь и сегодня в разливе 
Расшиблась весенним дождём обо всех, 
Но люди в брелоках высоко брюзгливы 
И вежливо жалят, как змеи в овсе. 

У старших на это свои есть резоны. 
Бесспорно, бесспорно смешон твой резон, 
Что в грозу лиловы глаза и газоны 
И пахнет сырой резедой горизонт. 

Что в мае, когда поездов расписанье 
Камышинской веткой читаешь в купе, 
Оно грандиозней святого писанья 
И чёрных от пыли и бурь канапе. 

Что только нарвётся, разлаявшись, тормоз 
На мирных сельчан в захолустном вине, 
С матрацев глядят, не моя ли платформа, 
И солнце, садясь, соболезнует мне. 

И в третий плеснув, уплывает звоночек 
Сплошным извиненьем: жалею, не здесь. 
Под шторку несёт обгорающей ночью 
И рушится степь со ступенек к звезде. 

Мигая, моргая, но спят где-то сладко, 
И фата-морганой любимая спит 
Тем часом, как сердце, плеща по площадкам, 
Вагонными дверцами сыплет в степи. 

Лето 1917


***

Мой друг, ты спросишь, кто велит,
Чтоб жглась юродивого речь?
Давай ронять слова, 
Как сад - янтарь и цедру, 
Рассеянно и щедро, 
Едва, едва, едва. 

Не надо толковать, 
Зачем так церемонно 
Мареной и лимоном 
Обрызнута листва. 

Кто иглы заслезил 
И хлынул через жерди 
На ноты, к этажерке 
Сквозь шлюзы жалюзи. 

Кто коврик за дверьми 
Рябиной иссурьмил, 
Рядном сквозных, красивых 
Трепещущих курсивов. 

Ты спросишь, кто велит, 
Чтоб август был велик, 
Кому ничто не мелко, 
Кто погружён в отделку 

Кленового листа 
И с дней Экклезиаста 
Не покидал поста 
За тёской алебастра? 

Ты спросишь, кто велит, 
Чтоб губы астр и далий 
Сентябрьские страдали? 
Чтоб мелкий лист ракит 
С седых кариатид 
Слетал на сырость плит 
Осенних госпиталей? 

Ты спросишь, кто велит? 
- Всесильный бог деталей, 
Всесильный бог любви, 
Ягайлов и Ядвиг. 

Не знаю, решена ль 
Загадка зги загробной, 
Но жизнь, как тишина 
Осенняя, - подробна. 

?


Импровизация

Я клавишей стаю кормил с руки 
Под хлопанье крыльев, плеск и клекот. 
Я вытянул руки, я встал на носки, 
Рукав завернулся, ночь тёрлась о локоть. 

И было темно. И это был пруд 
И волны. - И птиц из породы люблю вас, 
Казалось, скорей умертвят, чем умрут 
Крикливые, чёрные, крепкие клювы. 

И это был пруд. И было темно. 
Пылали кубышки с полуночным дёгтем. 
И было волною обглодано дно 
У лодки. И грызлися птицы у локтя. 

И ночь полоскалась в гортанях запруд, 
Казалось, покамест птенец не накормлен, 
И самки скорей умертвят, чем умрут 
Рулады в крикливом, искривленном горле. 

1915


Десятилетье Пресни
(Отрывок)

Усыпляя, влачась и сплющивая 
Плащи тополей и стоков, 
Тревога подула с грядущего, 
Как с юга дует сирокко. 

Швыряя шафранные факелы 
С дворцовых пьедесталов, 
Она горящею паклею 
Седое ненастье хлестала. 

Тому грядущему, быть ему 
Или не быть ему? 
Но медных макбетовых ведьм в дыму - 
Видимо-невидимо. 

. . . . . . . . . . . . . .

Глушь доводила до бесчувствия 
Дворы, дворы, дворы… И с них, 
С их глухоты - с их захолустья, 
Завязывалась ночь портних 
(Иных и настоящих), прачек, 
И спёртых воплей караул, 
Когда - с Канатчиковой дачи 
Декабрь верёвки вил, канатчик, 
Из тел, и руки в дуги гнул, 
Середь двора; когда посул 
Свобод прошёл, и в стане стачек 
Стоял годами говор дул. 

Снег тёк с расстёгнутых енотов, 
С подмокших, слипшихся лисиц 
На лёд оконных переплётов 
И часто на плечи жилиц. 

Тупик, спускаясь, вёл к реке, 
И часто на одном коньке 
К реке спускался вне себя 
От счастья, что и он, дробя 
Кавалерийским следом лёд, 
Как парные коньки, несёт 
К реке, - счастливый карапуз, 
Счастливый тем, что лоск рейтуз 
Приводит в ужас всё вокруг, 
Что всё - таинственность, испуг, 
И сокровенье, - и что там, 
На старом месте старый шрам 
Ноябрьских туч; что, приложив 
К устам свой палец, полужив, 
Стоит знакомый небосклон, 
И тем, что за ночь вырос он. 
В те дни, как от побоев слабый, 
Пал на землю тупик. Исчез, 
Сумел исчезнуть от масштаба 
Разбастовавшихся небес. 

Стояли тучи под ружьём 
И, как в казармах батальоны, 
Команды ждали. Нипочём 
Стеснённой стуже были стоны. 

Любила снег ласкать пальба, 
И улицы обыкновенно 
Невинны были, как мольба, 
Как святость - неприкосновенны. 
Кавалерийские следы 
Дробили льды. И эти льды 
Перестилались снежным слоем 
И вечной памятью героям 
Стоял декабрь. Ряды окон, 
Не освещённых в поздний час, 
Имели вид сплошных попон 
С прорезами для конских глаз. 

1915


Зима

Прижимаюсь щекою к воронке 
Завитой, как улитка, зимы. 
«По местам, кто не хочет - к сторонке!» 
Шумы-шорохи, гром кутерьмы. 

«Значит - в «море волнуется»? B повесть, 
Завивающуюся жгутом, 
Где вступают в черёд, не готовясь? 
Значит - в жизнь? Значит - в повесть о том, 

Как нечаян конец? Об уморе, 
Смехе, сутолоке, беготне? 
Значит - вправду волнуется море 
И стихает, не справясь о дне?» 

Это раковины ли гуденье? 
Пересуды ли комнат-тихонь? 
Со своей ли поссорившись тенью, 
Громыхает заслонкой огонь? 

Поднимаются вздохи отдушин 
И осматриваются - и в плач. 
Чёрным храпом карет перекушен, 
В белом облаке скачет лихач. 

И невыполотые заносы 
На оконный ползут парапет. 
За стаканчиками купороса 
Ничего не бывало и нет. 

1913, 1928


Зимняя ночь

Не поправить дня усильями светилен. 
Не поднять теням крещенских покрывал. 
На земле зима, и дым огней бессилен 
Распрямить дома, полегшие вповал. 

Булки фонарей и пышки крыш, и чёрным 
По белу в снегу - косяк особняка: 
Это - барский дом, и я в нём гувернёром. 
Я один, я спать услал ученика. 

Никого не ждут. Но - наглухо портьеру. 
Тротуар в буграх, крыльцо заметено. 
Память, не ершись! Срастись со мной! Уверуй 
И уверь меня, что я с тобой - одно. 

Снова ты о ней? Но я не тем взволнован. 
Кто открыл ей сроки, кто навёл на след? 
Тот удар - исток всего. До остального, 
Милостью её, теперь мне дела нет. 

Тротуар в буграх. Меж снеговых развилин 
Вмёрзшие бутылки голых, чёрных льдин. 
Булки фонарей, и на трубе, как филин, 
Потонувший в перьях нелюдимый дым. 

1913, 1928


Венеция

Я был разбужен спозаранку 
Щелчком оконного стекла. 
Размокшей каменной баранкой 
В воде Венеция плыла. 

Всё было тихо, и, однако, 
Во сне я слышал крик, и он 
Подобьем смолкнувшего знака 
Ещё тревожил небосклон. 

Он вис трезубцем Скорпиона 
Над гладью стихших мандолин 
И женщиною оскорблённой, 
Быть может, издан был вдали. 

Теперь он стих и чёрной вилкой 
Торчал по черенок во мгле. 
Большой канал с косой ухмылкой 
Оглядывался, как беглец. 

Туда, голодные, противясь, 
Шли волны, шлёндая с тоски, 
И гОндолы * рубили привязь, 
Точа о пристань тесаки. 

Вдали за лодочной стоянкой 
В остатках сна рождалась явь. 
Венеция венецианкой 
Бросалась с набережных вплавь. 

1913, 1928


* В отступление от обычая восстанавливаю итальянское ударение - П[астернак].

***

Как бронзовой золой жаровень, 
Жуками сыплет сонный сад. 
Со мной, с моей свечою вровень 
Миры расцветшие висят. 

И, как в неслыханную веру, 
Я в эту ночь перехожу, 
Где тополь обветшало-серый 
Завесил лунную межу. 

Где пруд - как явленная тайна, 
Где шепчет яблони прибой, 
Где сад висит постройкой свайной 
И держит небо пред собой. 

1912


***

Февраль. Достать чернил и плакать! 
Писать о феврале навзрыд, 
Пока грохочущая слякоть 
Весною чёрною горит. 

Достать пролётку. За шесть гривен, 
Чрез благовест, чрез клик колёс, 
Перенестись туда, где ливень 
Ещё шумней чернил и слёз. 

Где, как обугленные груши, 
С деревьев тысячи грачей 
Сорвутся в лужи и обрушат 
Сухую грусть на дно очей. 

Под ней проталины чернеют, 
И ветер криками изрыт, 
И чем случайней, тем вернее 
Слагаются стихи навзрыд. 

1912, 1928


[Приглашаю посмотреть мои стихотворения:
«Не пишется»,
«Январь. Лист белый взять и плакать».]

Семья

Родился в семье художника Л. О. Пастернака и пианистки Р. И. Кауфман. В доме часто собирались музыканты, художники, писатели, среди гостей бывали Л. Н. Толстой, Н. Н. Ге, А. Н. Скрябин, В. А. Серов.

Атмосфера родительского дома определила глубокую укоренённость творчества Пастернака в культурной традиции и одновременно приучила к восприятию искусства как повседневного кропотливого труда.

Накануне поэзии

В детстве Пастернак обучался живописи, затем в 1903-08 всерьёз готовился к композиторской карьере, в 1909-13 учился на философском отделении историко-филологического факультета Московского университета, в 1912 провёл один семестр в Марбургском университете в Германии, где слушал лекции знаменитого философа Г. Когена. После окончания университета занимался практически лишь литературной деятельностью, однако профессиональная музыкальная и философская подготовка во многом предопределила особенности пастернаковского художественного мира (так, например, в формах построения его произведений исследователи отмечали родство с музыкальной композицией).

«Мы с жизнью на один покрой» (Раннее творчество)

Первые шаги Пастернака в литературе были отмечены ориентацией на поэтов-символистов - А. Белого, А. А. Блока, Вяч. И. Иванова и И. Ф. Анненского, участием в московских символистских литературных и философских кружках. В 1914 поэт входит в футуристическую группу «Центрифуга». Влияние поэзии русского модернизма (символистов - главным образом на уровне поэтических образов, и футуристов - в необычности словоупотребления и синтаксиса) отчётливо проступает в двух первых книгах стихов Пастернака «Близнец в тучах» (1913) и «Поверх барьеров» (1917). Однако уже в стихотворениях 1910-х гг. появляются и основные черты, присущие собственно пастернаковскому поэтическому видению мира, - мира, где всё настолько переплетено и взаимосвязано, что любой предмет может приобрести свойства другого, находящегося рядом, а ситуации и чувства описываются с помощью нарочито «случайного» набора характерных признаков и неожиданных ассоциаций, насквозь пронизанных почти экстатическим эмоциональным напряжением, которое их и объединяет («И чем случайней, тем вернее / Слагаются стихи навзрыд» - стихотворение «Февраль. Достать чернил и плакать!..»).

Пастернаковский образ мира и способ его поэтической передачи находят наиболее полное воплощение на страницах третьей книги стихов «Сестра моя - жизнь» (1922), посвящённой лету 1917 между двумя революциями. Книга представляет собой лирический дневник, где за стихотворениями на темы любви, природы и творчества почти не видно конкретных примет исторического времени. Тем не менее Пастернак утверждал, что в этой книге «выразил всё, что можно узнать о революции самого небывалого и неуловимого». В соответствии с эстетическими взглядами автора, для описания революции требовалась не историческая хроника в стихотворной форме, а поэтическое воспроизведение жизни людей и природы, охваченных событиями мирового, если не вселенского масштаба. Как ясно из заглавия книги, поэт ощущает своё глубинное родство со всем окружающим, и именно за счет этого история любви, интимные переживания, конкретные детали жизни весной и летом 1917 года претворяются в книгу о революции. Позже Пастернак назвал подобный подход «интимизацией истории», и этот способ разговора об истории как о части внутренней жизни её участников применялся им на протяжении творческого пути неоднократно.

Поэт и эпоха. 1920-50-е гг.

С начала 1920-х гг. Пастернак становится одной из самых заметных фигур в советской поэзии, его влияние ощутимо в творчестве очень многих младших поэтов-современников - П. Г. Антокольского, Н. А. Заболоцкого, Н. С. Тихонова, А. А. Тарковского и К. М. Симонова.

Для самого Пастернака 1920-е гг. отмечены стремлением к осмыслению новейшей истории, идущим бок о бок с поиском эпической формы. В поэмах «Высокая болезнь» (1923-28), «Девятьсот пятый год» (1925-26), «Спекторский» (1925-31), «Лейтенант Шмидт» (1926-27) революция предстаёт как логическая часть исторического пути не только России, но и всей Европы. Наиболее выразительным знаком неправедности социального и духовного устройства России, определяющим нравственные основания и нравственную неизбежность революции, становится для Пастернака «женская доля» (в традициях Н. А. Некрасова, Ф. М. Достоевского и гражданской лирики второй половины 19 в.).

В повести «Охранная грамота» (1930), своеобразном итоговом творческом отчёте за два десятилетия, Пастернак формулирует свою позицию в искусстве, представления о месте поэта в мире и истории, иллюстрируя основные положения описанием собственной биографии и судьбы наиболее близкого ему поэта-современника - В. В. Маяковского. Мучительному разрыву с первой женой (художницей Е. В. Пастернак) и сближению с З. Н. Нейгауз (в первом браке - жена Г. Г. Нейгауза) посвящена новая книга лирики - «Второе рождение» (1932). Её выход обозначил начало периода деятельного участия Пастернака в общественно-литературной жизни, продолжавшегося до начала 1937 года. Пастернак выступает с речью на Первом съезде Союза советских писателей (1934), в качестве члена правления принимает участие практически во всех мероприятиях Союза. Отстаивание им творческой независимости писателей, их права на собственное мнение нередко вызывало резкую критику партийных кураторов литературы. В годы всё нараставшего сталинского террора Пастернак неоднократно вступался за невинно репрессированных, и его заступничество оказывалось порой небесплодным.

С середины 1930-х гг. и до самого конца жизни одним из главных литературных занятий Пастернака становится переводческая деятельность. Он переводит современную и классическую грузинскую поэзию, трагедии У. Шекспира («Отелло», «Гамлет», «Король Лир», «Макбет», «Ромео и Джульетта»), «Фауста» И. Гёте и многое другое, стремясь при этом не к точной передаче языковых особенностей оригинала, но, напротив, к созданию «русского Шекспира» и пр.

В 1940-41 после долгого перерыва Пастернак вновь начинает писать стихи, которые вместе с циклом «Стихи о войне» составили книгу «На ранних поездах» (1943). Стихи этого периода, свидетельствующие о верности Пастернака кругу избранных тем и мотивов, отмечены стремлением к преодолению сложности языка, свойственной его ранней поэзии.

Главная книга

Итогом своего творчества сам Пастернак считал роман «Доктор Живаго», над которым он работал с 1946 по 1955 год. Уже в 1910-х гг. Пастернак, обращаясь к прозе, пытался создать картину нравственной и духовной жизни своей эпохи, историю своего поколения. Повесть «Детство Люверс» (1918), сохранившиеся прозаические фрагменты 1930-х гг. свидетельствуют о многочисленных подступах к этой теме. В основу романа, посвящённого «вечным» вопросам (о смерти и бессмертии, укоренённости человеческой жизни в культуре и истории, роли искусства и природы в преодолении дисгармонии, которую вносят в существование мира и человека смерть, войны и революции), положены «новая идея искусства» и «по-новому понятое христианство»; в рамках этих представлений культура рассматривается как результат стремления человечества к бессмертию, а главной ценностью Евангелия и европейской литературы объявляется умение иллюстрировать высокие истины «светом повседневности». Круг философских проблем анализируется на примере судьбы русского интеллигента - врача и поэта Юрия Живаго, его друзей и близких, ставших очевидцами и участниками всех исторических катаклизмов, выпавших на долю России в первые четыре десятилетия 20 в. Извечность проблем и ситуаций, в которых оказываются персонажи романа, при всей их конкретной социальной и исторической обусловленности, подчёркивается евангельскими и сказочными сюжетами стихов главного героя, которые составляют последнюю часть «Доктора Живаго».

В издании романа на родине Пастернаку было отказано. Он передал его для публикации итальянскому издателю, и в 1957 появилась публикация «Доктора Живаго» на итальянском языке, вскоре последовали русское, английское, французское, немецкое и шведское издания (в СССР был опубликован только в 1988). В 1958 «за выдающиеся заслуги в современной лирической поэзии и на традиционном поприще великой русской прозы» Пастернаку присудили Нобелевскую премию по литературе, что было воспринято в СССР как чисто политическая акция. На страницах печати развернулась кампания травли поэта, Пастернак был исключён из Союза писателей, ему грозили высылкой из страны, было даже заведено уголовное дело по обвинению в измене родине. Всё это вынудило Пастернака отказаться от Нобелевской премии (диплом и медаль были вручены его сыну в 1989).

Эпистолярное наследие

В наследии Пастернака особое место занимают письма. В течение сорока лет продолжалась интеллектуально насыщенная переписка с двоюродной сестрой - О. М. Фрейденберг; переписка с М. И. Цветаевой 1922-36 гг. представляет собой не только важный творческий диалог двух крупнейших поэтов-современников, но и напряжённый эпистолярный роман; после публикации «Доктора Живаго» огромное место заняла переписка с зарубежными корреспондентами о романе, в чём Пастернак видел знак «душевного единенья века».

Пастернак в русской культуре

Поэзия и проза Пастернака органично соединили традиции русской и мировой классики с достижениями русского символизма и авангарда. Роман «Доктор Живаго» на протяжении нескольких десятилетий оставался одним из самых читаемых русских романов во всём мире, во многом определяя представление о русской литературе 20 века

В 1990 в подмосковном посёлке Переделкино, в помещении бывшей дачи Пастернака был открыт музей поэта.

К. М. Поливанов


[Статьи (2) о Б. Пастернаке]