Александр Блок

Александр Блок. 1907 г. Фото Д. Здобнова. Alexander Blok

Блок Александр Александрович [16 (28) ноября 1880, Санкт-Петербург - 7 августа 1921, Петроград; был похоронен на Смоленском кладбище, но в 1944 году прах поэта перенесён на Литераторские мостки Волковского кладбища], русский поэт.
Начинал в духе символизма («Стихи о Прекрасной Даме», 1904), ощущение кризиса которого провозгласил в драме «Балаганчик» (1906). Лирика Блока, по своей «стихийности» близкая музыке, формировалась под воздействием романса. Через углубление социальных тенденций (цикл «Город», 1904-1908), осмысление «страшного мира» (одноимённый цикл 1908-1916), осознание трагедии современного человека (пьеса «Роза и крест», 1912-1913) пришёл к идее неизбежности «возмездия» (одноимённый цикл 1907-1913; цикл «Ямбы», 1907-1914; поэма «Возмездие», 1910-1921). Главные темы поэзии нашли разрешение в цикле «Родина» (1907-1916). Октябрьскую революцию пытался осмыслить в поэме «Двенадцать» (1918), публицистике. Переосмысление революционных событий и судьбы России сопровождалось глубоким творческим кризисом и депрессией.

Подробнее

Фотогалерея (23)

Статьи (2) об А. Блоке

Поэмы (3):

Циклы (10):

Стихи (55):

Ещё стихи (6):

Скифы

Панмонголизм! Хоть имя дико, 
Но мне ласкает слух оно. 
Владимир Соловьёв
Мильоны - вас. Нас - тьмы, и тьмы, и тьмы. 
Попробуйте, сразитесь с нами! 
Да, скифы - мы! Да, азиаты - мы, 
С раскосыми и жадными очами! 

Для вас - века, для нас - единый час. 
Мы, как послушные холопы, 
Держали щит меж двух враждебных рас 
Монголов и Европы! 

Века, века ваш старый горн ковал 
И заглушал грома, лавины, 
И дикой сказкой был для вас провал 
И Лиссабона, и Мессины! 

Вы сотни лет глядели на Восток 
Копя и плавя наши перлы, 
И вы, глумясь, считали только срок, 
Когда наставить пушек жерла! 

Вот - срок настал. Крылами бьёт беда, 
И каждый день обиды множит, 
И день придёт - не будет и следа 
От ваших Пестумов, быть может! 

О, старый мир! Пока ты не погиб, 
Пока томишься мукой сладкой, 
Остановись, премудрый, как Эдип, 
Пред Сфинксом с древнею загадкой!.. 

Россия - Сфинкс. Ликуя и скорбя, 
И обливаясь чёрной кровью, 
Она глядит, глядит, глядит в тебя 
И с ненавистью, и с любовью!... 

Да, так любить, как любит наша кровь, 
Никто из вас давно не любит! 
Забыли вы, что в мире есть любовь, 
Которая и жжёт, и губит! 

Мы любим всё - и жар холодных числ, 
И дар божественных видений, 
Нам внятно всё - и острый галльский смысл, 
И сумрачный германский гений... 

Мы помним всё - парижских улиц ад, 
И венецьянские прохлады, 
Лимонных рощ далёкий аромат, 
И Кёльна дымные громады... 

Мы любим плоть - и вкус её, и цвет, 
И душный, смертный плоти запах... 
Виновны ль мы, коль хрустнет ваш скелет 
В тяжёлых, нежных наших лапах? 

Привыкли мы, хватая под уздцы 
Играющих коней ретивых, 
Ломать коням тяжёлые крестцы, 
И усмирять рабынь строптивых... 

Придите к нам! От ужасов войны 
Придите в мирные обьятья! 
Пока не поздно - старый меч в ножны, 
Товарищи! Мы станем - братья! 

А если нет - нам нечего терять, 
И нам доступно вероломство! 
Века, века вас будет проклинать 
Больное позднее потомство! 

Мы широко по дебрям и лесам 
Перед Европою пригожей 
Расступимся! Мы обернёмся к вам 
Своею азиатской рожей! 

Идите все, идите на Урал! 
Мы очищаем место бою 
Стальных машин, где дышит интеграл, 
С монгольской дикою ордою! 

Но сами мы - отныне вам не щит, 
Отныне в бой не вступим сами, 
Мы поглядим, как смертный бой кипит, 
Своими узкими глазами. 

Не сдвинемся, когда свирепый гунн 
В карманах трупов будет шарить, 
Жечь города, и в церковь гнать табун, 
И мясо белых братьев жарить!... 

В последний раз - опомнись, старый мир! 
На братский пир труда и мира, 
В последний раз на светлый братский пир 
Сзывает варварская лира! 

1918


Двенадцать
Поэма

		1

     Чёрный вечер. 
     Белый снег. 
     Ветер, ветер! 
На ногах не стоит человек. 
     Ветер, ветер - 
На всём божьем свете! 

     Завивает ветер 
     Белый снежок. 
Под снежком - ледок. 
     Скользко, тяжко, 
     Всякий ходок 
Скользит - ах, бедняжка! 

     От здания к зданию 
     Протянут канат. 
     На канате - плакат: 
«Вся власть Учредительному Собранию!» 
Старушка убивается - плачет, 
Никак не поймёт, что значит, 
     На что такой плакат, 
     Такой огромный лоскут? 
Сколько бы вышло портянок для ребят, 
     А всякий - раздет, разут... 

     Старушка, как курица, 
Кой-как перемотнулась через сугроб. 
     - Ох, Матушка-Заступница! 
     - Ох, большевики загонят в гроб! 

     Ветер хлёсткий! 
     Не отстаёт и мороз! 
     И буржуй на перекрёстке 
     В воротник упрятал нос. 

А это кто? - Длинные волосы 
И говорит в полголоса: 
     - Предатели! 
     - Погибла Россия! 
Должно быть, писатель - 
     Вития... 

     А вон и долгополый - 
     Стороночкой и за сугроб... 
     Что нынче не весёлый, 
     Товарищ поп? 

     Помнишь, как бывало 
     Брюхом шёл вперёд, 
     И крестом сияло 
     Брюхо на народ? 

     Вон барыня в каракуле 
     К другой подвернулась: 
     - Ужь мы плакали, плакали... 
     Поскользнулась 
     И - бац - растянулась! 

     Ай, ай! 
     Тяни, подымай! 

     Ветер весёлый. 
     И зол и рад. 
     Крутит подолы, 
     Прохожих косит. 
     Рвёт, мнёт и носит 
     Большой плакат: 
«Вся власть Учредительному Собранию!» 
     И слова доносит: 

     ...И у нас было собрание... 
     ...Вот в этом здании... 
     ...Обсудили - 
     Постановили: 
На время - десять, на ночь - двадцать пять... 
     ...И меньше ни с кого не брать... 
     ...Пойдём спать... 

     Поздний вечер. 
     Пустеет улица. 
     Один бродяга 
     Сутулится, 
     Да свищет ветер... 

     Эй, бедняга! 
     Подходи - 
     Поцелуемся... 

     Хлеба! 
     Что впереди? 
     Проходи! 

     Чёрное, чёрное небо. 

     Злоба, грустная злоба 
     Кипит в груди... 
     Чёрная злоба, святая злоба... 

     Товарищ! Гляди 
     В оба! 

		2
		
Гуляет ветер, порхает снег. 
Идут двенадцать человек. 

Винтовок чёрные ремни 
Кругом - огни, огни, огни... 

В зубах цигарка, примят картуз, 
На спину надо бубновый туз! 

     Свобода, свобода, 
     Эх, эх, без креста! 

     Тра-та-та! 

Холодно, товарищи, холодно! 

- А Ванька с Катькой в кабаке... 
- У ей керенки есть в чулке! 

- Ванюшка сам теперь богат... 
- Был Ванька наш, а стал солдат! 

- Ну, Ванька, сукин сын, буржуй, 
Мою, попробуй, поцелуй! 

     Свобода, свобода, 
     Эх, эх, без креста! 
     Катька с Ванькой занята - 
     Чем, чем занята?.. 

     Тра-та-та! 

Кругом - огни, огни, огни... 
Оплечь - ружейные ремни... 

Революционный держите шаг! 
Неугомонный не дремлет враг! 
Товарищ, винтовку держи, не трусь! 
Пальнём-ка пулей в Святую Русь - 

     В кондовую, 
     В избяную, 
     В толстозадую! 
     Эх, эх, без креста! 

		3

Как пошли наши ребята 
В Красной Армии служить - 
В Красной Армии служить - 
Буйну голову сложить! 

Эх ты, горе-горькое, 
Сладкое житьё! 
Рваное пальтишко, 
Австрийское ружьё! 

Мы на горе всем буржуям 
Мировой пожар раздуем, 
Мировой пожар в крови - 
     Господи благослови! 

		4

Снег крутит, лихач кричит, 
Ванька с Катькою летит - 
Елекстрический фонарик 
     На оглобельках... 
     Ах, ах, пади! 

Он в шинелишке солдатской 
С физиономией дурацкой 
Крутит, крутит чёрный ус, 
     Да покручивает, 
     Да пошучивает... 

Вот так Ванька - он плечист! 
Вот так Ванька - он речист! 
     Катьку-дуру обнимает, 
     Заговаривает... 

Запрокинулась лицом, 
Зубки блещут жемчугом... 
     Ах ты, Катя, моя Катя, 
     Толстоморденькая... 

		5

У тебя на шее, Катя, 
Шрам не зажил от ножа. 
У тебя под грудью, Катя, 
Та царапина свежа! 

     Эх, эх, попляши! 
     Больно ножки хороши! 

В кружевном белье ходила - 
Походи-ка, походи! 
С офицерами блудила - 
Поблуди-ка, поблуди! 

     Эх, эх, поблуди! 
     Сердце ёкнуло в груди! 

Помнишь, Катя, офицера - 
Не ушёл он от ножа... 
Аль не вспомнила, холера? 
Али память не свежа? 

     Эх, эх, освежи, 
     Спать с собою положи! 

Гетры серые носила, 
Шоколад Миньон жрала. 
С юнкерьём гулять ходила - 
С солдатьём теперь пошла? 

     Эх, эх, согреши! 
     Будет легче для души! 

		6

...Опять навстречу несётся вскач, 
Летит, вопит, орёт лихач... 

Стой, стой! Андрюха, помогай! 
Петруха, сзаду забегай!.. 

Трах-тарарах-тах-тах-тах-тах! 
Вскрутился к небу снежный прах!.. 

Лихач - и с Ванькой - наутёк... 
Ещё разок! Взводи курок!.. 

Трах-тарарах! Ты будешь знать, 
. . . . . . . . . . . . . . . 
Как с девочкой чужой гулять!.. 

Утёк, подлец! Ужо, постой, 
Расправлюсь завтра я с тобой! 

А Катька где? - Мертва, мертва! 
Простреленная голова! 

Что, Катька, рада? - Ни гу-гу... 
Лежи ты, падаль, на снегу! 

Революционный держите шаг! 
Неугомонный не дремлет враг! 

		7

     И опять идут двенадцать, 
     За плечами - ружьеца. 
     Лишь у бедного убийцы 
     Не видать совсем лица... 

     Всё быстрее и быстрее 
     Уторапливает шаг. 
     Замотал платок на шее - 
     Не оправится никак... 

     - Что, товарищ, ты не весел? 
     - Что, дружок, оторопел? 
     - Что, Петруха, нос повесил, 
     Или Катьку пожалел? 

     - Ох, товарищи, родные, 
     Эту девку я любил... 
     Ночки чёрные, хмельные 
     С этой девкой проводил... 

     - Из-за удали бедовой 
     В огневых её очах, 
     Из-за родинки пунцовой 
     Возле правого плеча, 
     Загубил я, бестолковый, 
     Загубил я сгоряча... ах! 

     - Ишь, стервец, завёл шарманку, 
     Что ты, Петька, баба, что ль? 
     - Верно душу наизнанку 
     Вздумал вывернуть? Изволь! 
     - Поддержи свою осанку! 
     - Над собой держи контроль! 

     - Не такое нынче время, 
     Чтобы нянчиться с тобой! 
     Потяжеле будет бремя 
     Нам, товарищ дорогой! 

     И Петруха замедляет 
     Торопливые шаги... 

     Он головку вскидавает, 
     Он опять повеселел... 

     Эх, эх! 
     Позабавиться не грех! 

     Запирайти етажи, 
     Нынче будут грабежи! 

     Отмыкайте погреба - 
     Гуляет нынче голытьба! 

		8

     Ох ты горе-горькое! 
     Скука скучная, 
     Смертная! 

     Ужь я времячко 
     Проведу, проведу... 

     Ужь я темячко 
     Почешу, почешу... 

     Ужь я семячки 
     Полущу, полущу... 

     Ужь я ножичком 
     Полосну, полосну!.. 

Ты лети, буржуй, воронышком! 
     Выпью кровушку 
     За зазнобушку, 
     Чернобровушку... 

Упокойся, господи, душу рабы твоея... 

     Скучно! 

		9

Не слышно шуму городского, 
Над невской башней тишина, 
И больше нет городового - 
Гуляй, ребята, без вина! 

Стоит буржуй на перекрёстке 
И в воротник упрятал нос. 
А рядом жмётся шерстью жёсткой 
Поджавший хвост паршивый пёс. 

Стоит буржуй, как пёс голодный, 
Стоит безмолвный, как вопрос. 
И старый мир, как пёс безродный, 
Стоит за ним, поджавши хвост. 

		10

     Разыгралась чтой-то вьюга, 
     Ой, вьюга, ой, вьюга! 
     Не видать совсем друг друга 
     За четыре за шага! 

     Снег воронкой завился, 
     Снег столбушкой поднялся... 

     - Ох, пурга какая, спасе! 
     - Петька! Эй, не завирайся! 
     От чего тебя упас 
     Золотой иконостас? 
     Бессознательный ты, право, 
     Рассуди, подумай здраво - 
     Али руки не в крови 
     Из-за Катькиной любви? 
     - Шаг держи революционный! 
     Близок враг неугомонный! 

     Вперёд, вперёд, вперёд, 
     Рабочий народ! 

		11

     ...И идут без имени святого 
     Все двенадцать - вдаль. 
     Ко всему готовы, 
     Ничего не жаль... 

     Их винтовочки стальные 
     На незримого врага... 
     В переулочки глухие, 
     Где одна пылит пурга... 
     Да в сугробы пуховые - 
     Не утянешь сапога... 

     В очи бьётся 
     Красный флаг. 

     Раздаётся 
     Мерный шаг. 

     Вот - проснётся 
     Лютый враг... 

     И вьюга пылит им в очи 
     Дни и ночи 
     Напролёт!... 

     Вперёд, вперёд, 
     Рабочий народ! 

		12

...Вдаль идут державным шагом... 
- Кто ещё там? Выходи! 
Это - ветер с красным флагом 
Разыгрался впереди... 

Впереди - сугроб холодный. 
- Кто в сугробе - выходи! 
Только нищий пёс голодный 
Ковыляет позади... 

- Отвяжись ты, шелудивый, 
Я штыком пощекочу! 
Старый мир, как пёс паршивый, 
Провались - поколочу! 

...Скалит зубы - волк голодный - 
Хвост поджал - не отстаёт - 
Пёс холодный - пёс безродный... 
- Эй, откликнись, кто идёт? 

- Кто там машет красным флагом? 
- Приглядись-ка, эка тьма! 
- Кто там ходит беглым шагом, 
Хоронясь за все дома? 

- Всё равно, тебя добуду, 
Лучше сдайся мне живьём! 
- Эй, товарищ, будет худо, 
Выходи, стрелять начнём! 

Трах-тах-тах! - И только эхо 
Откликается в домах... 
Только вьюга долгим смехом 
Заливается в снегах... 

     Трах-тах-тах! 
     Трах-тах-тах! 
...Так идут державным шагом - 
Позади - голодный пёс. 
Впереди - с кровавым флагом, 
     И за вьюгой невидим, 
     И от пули невредим, 
Нежной поступью надвьюжной, 
Снежной россыпью жемчужной, 
     В белом венчике из роз - 
     Впереди - Исус Христос. 

Январь 1918


Коршун

Чертя за кругом плавный круг, 
Над сонным лугом коршун кружит 
И смотрит на пустынный луг. - 
В избушке мать, над сыном тужит: 
«На хлеба, на, на грудь, соси, 
Расти, покорствуй, крест неси». 

Идут века, шумит война, 
Встаёт мятеж, горят деревни, 
А ты всё та ж, моя страна, 
В красе заплаканной и древней. - 
Доколе матери тужить? 
Доколе коршуну кружить? 

22 марта 1916


***

Превратила всё в шутку сначала, 
Поняла - принялась укорять, 
Головою красивой качала, 
Стала слёзы платком вытирать. 

И, зубами дразня, хохотала, 
Неожиданно всё позабыв. 
Вдруг припомнила всё - зарыдала, 
Десять шпилек на стол уронив. 

Подурнела, пошла, обернулась, 
Воротилась, чего-то ждала, 
Проклинала, спиной повернулась, 
И, должно быть, навеки ушла... 

Что ж, пора приниматься за дело, 
За старинное дело своё. 
Неужели и жизнь отшумела, 
Отшумела, как платье твоё? 

29 февраля 1916


Перед судом

Что же ты потупилась в смущеньи? 
Погляди, как прежде, на меня, 
Вот какой ты стала - в униженьи, 
В резком, неподкупном свете дня! 

Я и сам ведь не такой - не прежний, 
Недоступный, гордый, чистый, злой. 
Я смотрю добрей и безнадежней 
На простой и скучный путь земной. 

Я не только не имею права, 
Я тебя не в силах упрекнуть 
За мучительный твой, за лукавый, 
Многим женщинам суждённый путь... 

Но ведь я немного по-другому, 
Чем иные, знаю жизнь твою, 
Более, чем судьям, мне знакомо, 
Как ты очутилась на краю. 

Вместе ведь по краю, было время, 
Нас водила пагубная страсть, 
Мы хотели вместе сбросить бремя 
И лететь, чтобы потом упасть. 

Ты всегда мечтала, что, сгорая, 
Догорим мы вместе - ты и я, 
Что дано, в объятьях умирая, 
Увидать блаженные края... 

Что же делать, если обманула 
Та мечта, как всякая мечта, 
И что жизнь безжалостно стегнула 
Грубою верёвкою кнута? 

Не до нас ей, жизни торопливой, 
И мечта права, что нам лгала. - 
Всё-таки, когда-нибудь счастливой 
Разве ты со мною не была? 

Эта прядь - такая золотая 
Разве не от старого огня? - 
Страстная, безбожная, пустая, 
Незабвенная, прости меня! 

11 октября 1915


***

Он занесён – сей жезл железный – 
Над нашей головой. И мы 
Летим, летим над грозной бездной 
Среди сгущающейся тьмы. 
Но чем полёт неукротимей, 
Чем ближе веянье конца, 
Тем лучезарнее, тем зримей 
Сияние Её лица. 
И сквозь круженье вихревое, 
Сынам отчаянья сквозя, 
Ведёт, уводит в голубое 
Едва приметная стезя. 

1914


***

Петроградское небо мутилось дождём, 
     На войну уходил эшелон. 
Без конца - взвод за взводом и штык за штыком 
     Наполнял за вагоном вагон. 

В этом поезде тысячью жизней цвели 
     Боль разлуки, тревоги любви, 
Сила, юность, надежда... В закатной дали 
     Были дымные тучи в крови. 

И, садясь, запевали Варяга одни, 
     А другие - не в лад - Ермака, 
И кричали ура, и шутили они, 
     И тихонько крестилась рука. 

Вдруг под ветром взлетел опадающий лист, 
     Раскачнувшись, фонарь замигал, 
И под чёрною тучей весёлый горнист 
     Заиграл к отрпавленью сигнал. 

И военною славой заплакал рожок, 
     Наполняя тревогой сердца. 
Громыханье колёс и охрипший свисток 
     Заглушило ура без конца. 

Уж последние скрылись во мгле буфера, 
     И сошла тишина до утра, 
А с дождливых полей всё неслось к нам ура, 
     В грозном клике звучало: пора! 

Нет, нам не было грустно, нам не было жаль, 
     Несмотря на дождливую даль. 
Это - ясная, твёрдая, верная сталь, 
     И нужна ли ей наша печаль? 

Эта жалость - её заглушает пожар, 
     Гром орудий и топот коней. 
Грусть - её застилает отравленный пар 
     С галицийских кровавых полей... 

1 сентября 1914


***

Грешить бесстыдно, непробудно, 
Счёт потерять ночам и дням, 
И, с головой от хмеля трудной, 
Пройти сторонкой в божий храм. 

Три раза преклониться долу, 
Семь - осенить себя крестом, 
Тайком к заплёванному полу 
Горячим прикоснуться лбом. 

Кладя в тарелку грошик медный, 
Три, да ещё семь раз подряд 
Поцеловать столетний, бедный 
И зацелованный оклад. 

А воротясь домой, обмерить 
На тот же грош кого-нибудь, 
И пса голодного от двери, 
Икнув, ногою отпихнуть. 

И под лампадой у иконы 
Пить чай, отщёлкивая счёт, 
Потом переслюнить купоны, 
Пузатый отворив комод, 

И на перины пуховые 
В тяжёлом завалиться сне... 
Да, и такой, моя Россия, 
Ты всех краёв дороже мне. 

26 августа 1914


Женщина

Памяти Августа Стриндберга
Да, я изведала все муки, 
Мечтала жадно о конце... 
Но нет! Остановились руки, 
Живу - с печалью на лице... 

Весной по кладбищу бродила 
И холмик маленький нашла. 
Пусть неизвестная могила 
Узнает всё, чем я жила! 

Я принесла цветов любимых 
К могиле на закате дня... 
Но кто-то ходит, ходит мимо 
И взглядывает на меня. 

И этот взгляд случайно встретя, 
Я в нём внимание прочла... 
Нет, я одна на целом свете!.. 
Я отвернулась и прошла. 

Или мой вид внушает жалость? 
Или понравилась ему 
Лица печального усталость? 
Иль просто - скучно одному?.. 

Нет, лучше я глаза закрою: 
Он строен, он печален; пусть 
Не ляжет между ним и мною 
Соединяющая грусть... 

Но чувствую: он за плечами 
Стоит, он подошёл в упор... 
Ему я гневными речами 
Уже готовлюсь дать отпор, - 

И вдруг, с мучительным усильем, 
Чуть слышно произносит он: 
«О, не пугайтесь. Здесь в могиле 
Ребёнок мой похоронён». 

Я извинилась, выражая 
Печаль наклоном головы; 
А он, цветы передавая, 
Сказал: «Букет забыли вы». - 

«Цветы я в память встречи с вами 
Ребёнку вашему отдам...» 
Он, холодно пожав плечами, 
Сказал: «Они нужнее вам». 

Да, я винюсь в своей ошибке, 
Но... не прощу до смерти (нет!) 
Той снисходительной улыбки, 
С которой он смотрел мне вслед! 

Август 1914


***

Была ты всех ярче, верней и прелестней, 
     Не кляни же меня, не кляни! 
Мой поезд летит, как цыганская песня, 
     Как те невозвратные дни... 
Что было любимо - всё мимо, мимо... 
     Впереди - неизвестность пути... 
Благословенно, неизгладимо, 
     Невозвратимо... прости! 

1914


***

Земное сердце стынет вновь, 
Но стужу я встречаю грудью. 
Храню я к людям на безлюдьи 
Неразделённую любовь. 

Но за любовью - зреет гнев, 
Растёт презренье и желанье 
Читать в глазах мужей и дев 
Печать забвенья иль избранья. 

Пускай зовут: Забудь, поэт! 
Вернись в красивые уюты! 
Нет! Лучше сгинуть в стуже лютой! 
Уюта - нет. Покоя - нет. 

1911-16 февраля 1914


***

Я - Гамлет. Холодеет кровь, 
Когда плетёт коварство сети, 
И в сердце - первая любовь 
Жива - к единственной на свете. 

Тебя, Офелию мою, 
Увел далёко жизни холод, 
И гибну, принц, в родном краю 
Клинком отравленным заколот. 

6 февраля 1914


***

О, я хочу безумно жить: 
Всё сущее - увековечить, 
Безличное - вочеловечить, 
Несбывшееся - воплотить! 

Пусть душит жизни сон тяжёлый, 
Пусть задыхаюсь в этом сне, - 
Быть может, юноша весёлый 
В грядущем скажет обо мне: 

Простим угрюмство - разве это 
Сокрытый двигатель его? 
Он весь - дитя добра и света, 
Он весь - свободы торжество! 

5 февраля 1914


***

Есть игра: осторожно войти, 
Чтоб вниманье людей усыпить; 
И глазами добычу найти; 
И за ней незаметно следить. 

Как бы ни был нечуток и груб 
Человек, за которым следят, - 
Он почувствует пристальный взгляд 
Хоть в углах еле дрогнувших губ. 

А другой - точно сразу поймёт: 
Вздрогнут плечи, рука у него; 
Обернётся - и нет ничего; 
Между тем - беспокойство растёт. 

Тем и страшен невидимый взгляд, 
Что его невозможно поймать; 
Чуешь ты, но не можешь понять, 
Чьи глаза за тобою следят. 

Не корысть, не влюблённость, не месть; 
Так - игра, как игра у детей: 
И в собрании каждом людей 
Эти тайные сыщики есть. 

Ты и сам иногда не поймёшь, 
Отчего так бывает порой, 
Что собою ты к людям придёшь, 
А уйдешь от людей - не собой. 

Есть дурной и хороший есть глаз, 
Только лучше б ничей не следил: 
Слишком много есть в каждом из нас 
Неизвестных, играющих сил... 

О, тоска! Через тысячу лет 
Мы не сможем измерить души: 
Мы услышим полёт всех планет, 
Громовые раскаты в тиши... 

А пока - в неизвестном живём 
И не ведаем сил мы своих, 
И, как дети, играя с огнём, 
Обжигаем себя и других... 

18 декабря 1913


К Музе

Есть в напевах твоих сокровенных 
Роковая о гибели весть. 
Есть проклятье заветов священных, 
Поругание счастия есть. 

И такая влекущая сила, 
Что готов я твердить за молвой, 
Будто ангелов ты низводила, 
Соблазняя своей красотой... 

И когда ты смеёшься над верой, 
Над тобой загорается вдруг 
Тот неяркий, пурпурово-серый 
И когда-то мной виденный круг. 

Зла, добра ли? - Ты вся - не отсюда. 
Мудрено про тебя говорят: 
Для иных ты - и Муза, и чудо. 
Для меня ты - мученье и ад. 

Я не знаю, зачем на рассвете, 
В час, когда уже не было сил, 
Не погиб я, но лик твой заметил 
И твоих утешений просил? 

Я хотел, чтоб мы были врагами, 
Так за что ж подарила мне ты 
Луг с цветами и твердь со звездами, 
Всё проклятье своей красоты? 

И коварнее северной ночи, 
И хмельней золотого аи, 
И любови цыганской короче 
Были страшные ласки твои... 

И была роковая отрада 
В попираньи заветных святынь, 
И безумная сердцу услада - 
Эта горькая страсть, как полынь! 

29 декабря 1912


***

И вновь - порывы юных лет, 
И взрывы сил, и крайность мнений... 
Но счастья не было - и нет. 
Хоть в этом больше нет сомнений! 

Пройди опасные года. 
Тебя подстерегают всюду. 
Но если выйдешь цел - тогда 
Ты, наконец, поверишь чуду, 

И, наконец, увидишь ты, 
Что счастья и не надо было, 
Что сей несбыточной мечты 
И на полжизни не хватило, 

Что через край перелилась 
Восторга творческого чаша, 
Что всё уж не моё, а наше, 
И с миром утвердилась связь, - 

И только с нежною улыбкой 
Порою будешь вспоминать 
О детской той мечте, о зыбкой, 
Что счастием привыкли звать! 

1912


***

Ночь, улица, фонарь, аптека, 
Бессмысленный и тусклый свет. 
Живи ещё хоть четверть века - 
Всё будет так. Исхода нет. 

Умрёшь - начнёшь опять сначала 
И повторится всё, как встарь: 
Ночь, ледяная рябь канала, 
Аптека, улица, фонарь. 

10 октября 1912


***

Есть минуты, когда не тревожит 
Роковая нас жизни гроза. 
Кто-то на плечи руки положит, 
Кто-то ясно заглянет в глаза... 

И мгновенно житейское канет, 
Словно в тёмную пропасть без дна... 
И над пропастью медленно встанет 
Семицветной дугой тишина... 

И напев заглушённый и юный 
В затаённой затронет тиши 
Усыплённые жизнию струны 
Напряжённой, как арфа, души. 

Июль 1912


***

Приближается звук. И, покорна щемящему звуку, 
     Молодеет душа. 
И во сне прижимаю к губам твою прежнюю руку, 
     Не дыша. 

Снится - снова я мальчик, и снова любовник, 
     И овраг, и бурьян. 
И в бурьяне - колючий шиповник, 
     И вечерний туман. 

Сквозь цветы, и листы, и колючие ветки, я знаю, 
     Старый дом глянет в сердце моё, 
Глянет небо опять, розовея от краю до краю, 
     И окошко твоё. 

Этот голос - он твой, и его непонятному звуку 
     Жизнь и горе отдам, 
Хоть во сне, твою прежнюю милую руку 
     Прижимая к губам. 

2 мая 1912


Два века

Век девятнадцатый, железный, 
Воистину жестокий век! 
Тобою в мрак ночной, беззвездный 
Беспечный брошен человек! 
В ночь умозрительных понятий, 
Матерьялистских малых дел, 
Бессильных жалоб и проклятий 
Бескровных душ и слабых тел! 
С тобой пришли чуме на смену 
Нейрастения, скука, сплин, 
Век расшибанья лбов о стену 
Экономических доктрин, 
Конгрессов, банков, федераций, 
Застольных спичей, красных слов, 
Век акций, рент и облигаций, 
И малодейственных умов, 
И дарований половинных 
(Так справедливей - пополам!), 
Век не салонов, а гостиных, 
Не Рекамье, - а просто дам... 
Век буржуазного богатства 
(Растущего незримо зла!). 
Под знаком равенства и братства 
Здесь зрели тёмные дела... 
А человек? - Он жил безвольно: 
Не он - машины, города, 
«Жизнь» так бескровно и безбольно 
Пытала дух, как никогда... 
Но тот, кто двигал, управляя 
Марионетками всех стран, - 
Тот знал, что делал, насылая 
Гуманистический туман: 
Там, в сером и гнилом тумане, 
Увяла плоть, и дух погас, 
И ангел сам священной брани, 
Казалось, отлетел от нас: 
Там - распри кровные решают 
Дипломатическим умом, 
Там - пушки новые мешают 
Сойтись лицом к лицу с врагом, 
Там - вместо храбрости - нахальство, 
А вместо подвигов - «психоз», 
И вечно ссорится начальство, 
И длинный громоздкой обоз 
Волочит за собой команда, 
Штаб, интендантов, грязь кляня, 
Рожком горниста - рог Роланда 
И шлем - фуражкой заменя... 
Тот век немало проклинали 
И не устанут проклинать. 
И как избыть его печали? 
Он мягко стлал - да жёстко спать... 

Двадцатый век... Ещё бездомней, 
Ещё страшнее жизни мгла 
(Ещё чернее и огромней 
Тень Люциферова крыла). 
Пожары дымные заката 
(Пророчества о нашем дне), 
Кометы грозной и хвостатой 
Ужасный призрак в вышине, 
Безжалостный конец Мессины 
(Стихийных сил не превозмочь), 
И неустанный рёв машины, 
Кующей гибель день и ночь, 
Сознанье страшное обмана 
Всех прежних малых дум и вер, 
И первый взлёт аэроплана 
В пустыню неизвестных сфер... 
И отвращение от жизни, 
И к ней безумная любовь, 
И страсть и ненависть к отчизне... 
И чёрная, земная кровь 
Сулит нам, раздувая вены, 
Все разрушая рубежи, 
Неслыханные перемены, 
Невиданные мятежи. 
Что ж, человек? - За рёвом стали, 
В огне, в пороховом дыму, 
Какие огненные дали 
Открылись взору твоему? 
Как день твой величав и пышен, 
Как светел твой чертог, жених! 
Нет, то не рог Роланда слышен, 
То звук громовый труб иных! 
Так, очевидно, не случайно 
В сомненьях закалял ты дух, 
Участник дней необычайных! 
Открой твой взор, отверзи слух, 
И причастись от жизни смысла, 
И жизни смысл благослови, 
Чтоб в тайные проникнуть числа 
И храм воздвигнуть - на крови. 

Сентябрь 1911


***

Когда ты загнан и забит 
Людьми, заботой иль тоскою; 
Когда под гробовой доскою 
Всё, что тебя пленяло, спит; 
Когда по городской пустыне, 
Отчаявшийся и больной, 
Ты возвращаешься домой, 
И тяжелит ресницы иней, - 
Тогда - остановись на миг 
Послушать тишину ночную: 
Постигнешь слухом жизнь иную, 
Которой днём ты не постиг; 
По-новому окинешь взглядом 
Даль снежных улиц, дым костра, 
Ночь, тихо ждущую утра 
Над белым запушённым садом, 
И небо - книгу между книг; 
Найдёшь в душе опустошённой 
Вновь образ матери склонённый, 
И в этот несравненный миг - 
Узоры на стекле фонарном, 
Мороз, оледенивший кровь, 
Твоя холодная любовь - 
Всё вспыхнет в сердце благодарном, 
Ты всё благословишь тогда, 
Поняв, что жизнь - безмерно боле, 
Чем quantum satis Бранда воли, 
А мир - прекрасен, как всегда. 

Январь 1911


quantum satis - В полную меру (лат.) - лозунг Бранда, героя одноименной драмы Генрика Ибсена.

На железной дороге

Марии Павловне Ивановой
Под насыпью, во рву некошенном, 
Лежит и смотрит, как живая, 
В цветном платке, на косы брошенном, 
Красивая и молодая. 

Бывало, шла походкой чинною 
На шум и свист за ближним лесом. 
Всю обойдя платформу длинную, 
Ждала, волнуясь, под навесом. 

Три ярких глаза набегающих - 
Нежней румянец, круче локон: 
Быть может, кто из проезжающих 
Посмотрит пристальней из окон... 

Вагоны шли привычной линией, 
Подрагивали и скрипели; 
Молчали жёлтые и синие; 
В зелёных плакали и пели. 

Вставали сонные за стёклами 
И обводили ровным взглядом 
Платформу, сад с кустами блёклыми, 
Её, жандарма с нею рядом... 

Лишь раз гусар, рукой небрежною 
Облокотясь на бархат алый, 
Скользнул по ней улыбкой нежною, 
Скользнул - и поезд в даль умчало. 

Так мчалась юность бесполезная, 
В пустых мечтах изнемогая... 
Тоска дорожная, железная 
Свистела, сердце разрывая... 

Да что - давно уж сердце вынуто! 
Так много отдано поклонов, 
Так много жадных взоров кинуто 
В пустынные глаза вагонов... 

Не подходите к ней с вопросами, 
Вам всё равно, а ей - довольно: 
Любовью, грязью иль колёсами 
Она раздавлена - всё больно. 

14 июня 1910


Демон

Иди, иди за мной - покорной 
И верною моей рабой. 
Я на сверкнувший гребень горный 
Взлечу уверенно с тобой. 

Я пронесу тебя над бездной, 
Её бездонностью дразня. 
Твой будет ужас бесполезный - 
Лишь вдохновеньем для меня. 

Я от дождя эфирной пыли 
И от круженья охраню 
Всей силой мышц и сенью крылий 
И, вознося, не уроню. 

И на горах, в сверканьи белом, 
На незапятнанном лугу, 
Божественно-прекрасным телом 
Тебя я странно обожгу. 

Ты знаешь ли, какая малость 
Та человеческая ложь, 
Та грустная земная жалость, 
Что дикой страстью ты зовёшь? 

Когда же вечер станет тише, 
И, околдованная мной, 
Ты полететь захочешь выше 
Пустыней неба огневой, - 
Да, я возьму тебя с собою 
И вознесу тебя туда, 
Где кажется земля звездою, 
Землёю кажется звезда. 

И, онемев от удивленья, 
Ты Узришь новые миры - 
Невероятные виденья, 
Создания моей игры... 

Дрожа от страха и бессилья, 
Тогда шепнёшь ты: отпусти... 
И, распустив тихонько крылья, 
Я улыбнусь тебе: лети. 

И под божественной улыбкой, 
Уничтожаясь на лету, 
Ты полетишь, как камень зыбкий, 
В сияющую пустоту... 

9 июня 1910


***

Там человек сгорел
Фет
Как тяжело ходить среди людей 
И притворяться непогибшим, 
И об игре трагической страстей 
Повествовать ещё не жившим. 

И, вглядываясь в свой ночной кошмар, 
Строй находить в нестройном вихре чувства, 
Чтобы по бледным заревам искусства 
Узнали жизни гибельной пожар! 

10 мая 1910


В ресторане

Никогда не забуду (он был, или не был, 
Этот вечер): пожаром зари 
Сожжено и раздвинуто бледное небо, 
И на жёлтой заре - фонари. 

Я сидел у окна в переполненном зале. 
Где-то пели смычки о любви. 
Я послал тебе чёрную розу в бокале 
Золотого, как небо, аи. 

Ты взглянула. Я встретил смущённо и дерзко 
Взор надменный и отдал поклон. 
Обратясь к кавалеру, намеренно резко 
Ты сказала: «И этот влюблён». 

И сейчас же в ответ что-то грянули струны, 
Исступлённо запели смычки... 
Но была ты со мной всем презрением юным, 
Чуть заметным дрожаньем руки... 

Ты рванулась движеньем испуганной птицы, 
Ты прошла, словно сон мой, легка... 
И вздохнули духи, задремали ресницы, 
Зашептались тревожно шелка. 

Но из глуби зеркал ты мне взоры бросала 
И, бросая, кричала: «Лови!..» 
А монисто бренчало, цыганка плясала 
И визжала заре о любви. 

19 апреля 1910


Сусальный ангел

На разукрашенную ёлку 
И на играющих детей 
Сусальный ангел смотрит в щёлку 
Закрытых наглухо дверей. 

А няня топит печку в детской, 
Огонь трещит, горит светло... 
Но ангел тает. Он - немецкий. 
Ему не больно и тепло. 

Сначала тают крылья крошки, 
Головка падает назад, 
Сломались сахарные ножки 
И в сладкой лужице лежат... 

Потом и лужица засохла. 
Хозяйка ищет - нет его... 
А няня старая оглохла, 
Ворчит, не помнит ничего... 

Ломайтесь, тайте и умрите, 
Созданья хрупкие мечты, 
Под ярким пламенем событий, 
Под гул житейской суеты! 

Так! Погибайте! ЧтО в вас толку? 
Пускай лишь раз, былым дыша, 
О вас поплачет втихомолку 
Шалунья девочка - душа... 

25 ноября 1909


Равенна

Всё, что минутно, всё, что бренно, 
Похоронила ты в веках. 
Ты, как младенец, спишь, Равенна, 
У сонной вечности в руках. 

Рабы сквозь римские ворота 
Уже не ввозят мозаик. 
И догорает позолота 
В стенах прохладных базилик. 

От медленных лобзаний влаги 
Нежнее грубый свод гробниц, 
Где зеленеют саркофаги 
Святых монахов и цариц. 

Безмолвны гробовые залы, 
Тенист и хладен их порог, 
Чтоб чёрный взор блаженной Галлы, 
Проснувшись, камня не прожёг. 

Военной брани и обиды 
Забыт и стёрт кровавый след, 
Чтобы воскресший глас Плакиды 
Не пел страстей протекших лет. 

Далёко отступило море, 
И розы оцепили вал, 
Чтоб спящий в гробе Теодорих 
О буре жизни не мечтал. 

А виноградные пустыни, 
Дома и люди - всё гроба. 
Лишь медь торжественной латыни 
Поёт на плитах, как труба. 

Лишь в пристальном и тихом взоре 
Равеннских девушек, порой, 
Печаль о невозвратном море 
Проходит робкой чередой. 

Лишь по ночам, склонясь к долинам, 
Ведя векам грядущим счёт, 
Тень Данта с профилем орлиным 
О Новой Жизни мне поёт. 

Май-июнь 1909


***

О доблестях, о подвигах, о славе 
Я забывал на горестной земле, 
Когда твоё лицо в простой оправе 
Передо мной сияло на столе. 

Но час настал, и ты ушла из дому. 
Я бросил в ночь заветное кольцо. 
Ты отдала свою судьбу другому, 
И я забыл прекрасное лицо. 

Летели дни, крутясь проклятым роем... 
Вино и страсть терзали жизнь мою... 
И вспомнил я тебя пред аналоем, 
И звал тебя, как молодость свою... 

Я звал тебя, но ты не оглянулась, 
Я слёзы лил, но ты не снизошла. 
Ты в синий плащ печально завернулась, 
В сырую ночь ты из дому ушла. 

Не знаю, где приют твоей гордыне 
Ты, милая, ты, нежная, нашла... 
Я крепко сплю, мне снится плащ твой синий, 
В котором ты в сырую ночь ушла... 

Уж не мечтать о нежности, о славе, 
Всё миновалось, молодость прошла! 
Твоё лицо в его простой оправе 
Своей рукой убрал я со стола. 

30 декабря 1908


***

Ночь - как ночь, и улица пустынна. 
      Так всегда! 
Для кого же ты была невинна 
      И горда? 

Лишь сырая каплет мгла с карнизов. 
      Я и сам 
Собираюсь бросить злобный вызов 
      Небесам. 

Все на свете, все на свете знают: 
      Счастья нет. 
И который раз в руках сжимают 
      Пистолет! 

И который раз, смеясь и плача, 
      Вновь живут! 
День - как день; ведь решена задача: 
      Все умрут. 

4 ноября 1908


***

Я пригвождён к трактирной стойке. 
Я пьян давно. Мне всё - равно. 
Вон счастие моё - на тройке 
В сребристый дым унесено... 

Летит на тройке, потонуло 
В снегу времён, в дали веков... 
И только душу захлестнуло 
Сребристой мглой из-под подков... 

В глухую темень искры мечет, 
От искр всю ночь, всю ночь светло... 
Бубенчик под дугой лепечет 
О том, что счастие прошло... 

И только сбруя золотая 
Всю ночь видна... Всю ночь слышна... 
А ты, душа... душа глухая... 
Пьяным пьяна... пьяным пьяна... 

26 октября 1908


Россия

Опять, как в годы золотые, 
Три стёртых треплются шлеи, 
И вязнут спицы росписные 
В расхлябанные колеи... 

Россия, нищая Россия, 
Мне избы серые твои, 
Твои мне песни ветровые, - 
Как слёзы первые любви! 

Тебя жалеть я не умею 
И крест свой бережно несу... 
Какому хочешь чародею 
Отдай разбойную красу! 

Пускай заманит и обманет, - 
Не пропадёшь, не сгинешь ты, 
И лишь забота затуманит 
Твои прекрасные черты... 

Ну что ж? Одно заботой боле - 
Одной слезой река шумней, 
А ты всё та же - лес, да поле, 
Да плат узорный до бровей... 

И невозможное возможно, 
Дорога долгая легка, 
Когда блеснёт в дали дорожной 
Мгновенный взор из-под платка, 
Когда звенит тоской острожной 
Глухая песня ямщика!.. 

18 октября 1908


На поле Куликовом

1

Река раскинулась. Течёт, грустит лениво 
     И моет берега. 
Над скудной глиной жёлтого обрыва 
     В степи грустят стога. 

О, Русь моя! Жена моя! До боли 
     Нам ясен долгий путь! 
Наш путь - стрелой татарской древней воли 
     Пронзил нам грудь. 

Наш путь - степной, наш путь - в тоске безбрежной - 
     В твоей тоске, о, Русь! 
И даже мглы - ночной и зарубежной - 
     Я не боюсь. 

Пусть ночь. Домчимся. Озарим кострами 
     Степную даль. 
В степном дыму блеснёт святое знамя 
     И ханской сабли сталь... 

И вечный бой! Покой нам только снится 
     Сквозь кровь и пыль... 
Летит, летит степная кобылица 
     И мнёт ковыль... 

И нет конца! Мелькают вёрсты, кручи... 
     Останови! 
Идут, идут испуганные тучи, 
     Закат в крови! 

Закат в крови! Из сердца кровь струится! 
     Плачь, сердце, плачь... 
Покоя нет! Степная кобылица 
     Несётся вскачь! 

7 июня 1908

2

Мы, сам-друг, над степью в полночь стали: 
Не вернуться, не взглянуть назад. 
За Непрядвой лебеди кричали, 
И опять, опять они кричат... 

На пути - горючий белый камень. 
За рекой - поганая орда. 
Светлый стяг над нашими полками 
Не взыграет больше никогда. 

И, к земле склонившись головою, 
Говорит мне друг: «Остри свой меч, 
Чтоб недаром биться с татарвою, 
За святое дело мёртвым лечь!» 

Я - не первый воин, не последний, 
Долго будет родина больна. 
Помяни ж за раннею обедней 
Мила друга, светлая жена! 

8 июня 1908

3

В ночь, когда Мамай залёг с ордою 
    Степи и мосты, 
В тёмном поле были мы с Тобою, - 
    Разве знала Ты? 

Перед Доном тёмным и зловещим, 
    Средь ночных полей, 
Слышал я Твой голос сердцем вещим 
    В криках лебедей. 

С полуночи тучей возносилась 
    Княжеская рать, 
И вдали, вдали о стремя билась, 
    Голосила мать. 

И, чертя круги, ночные птицы 
    Реяли вдали. 
А над Русью тихие зарницы 
    Князя стерегли. 

Орлий клёкот над татарским станом 
    Угрожал бедой, 
А Непрядва убралась туманом, 
    Что княжна фатой. 

И с туманом над Непрядвой спящей, 
    Прямо на меня 
Ты сошла, в одежде свет струящей, 
    Не спугнув коня. 

Серебром волны блеснула другу 
    На стальном мече, 
Освежила пыльную кольчугу 
    На моём плече. 

И когда, наутро, тучей чёрной 
    Двинулась орда, 
Был в щите Твой лик нерукотворный 
    Светел навсегда. 

14 июня 1908

4

Опять с вековою тоскою 
Пригнулись к земле ковыли. 
Опять за туманной рекою 
Ты кличешь меня издали... 

Умчались, пропали без вести 
Степных кобылиц табуны, 
Развязаны дикие страсти 
Под игом ущербной луны. 

И я с вековою тоскою, 
Как волк под ущербной луной, 
Не знаю, что делать с собою, 
Куда мне лететь за тобой! 

Я слушаю рокоты сечи 
И трубные крики татар, 
Я вижу над Русью далече 
Широкий и тихий пожар. 

Объятый тоскою могучей, 
Я рыщу на белом коне... 
Встречаются вольные тучи 
Во мглистой ночной вышине. 

Вздымаются светлые мысли 
В растерзанном сердце моём, 
И падают светлые мысли, 
Сожжённые тёмным огнём... 

«Явись, моё дивное диво! 
Быть светлым меня научи!» 
Вздымается конская грива... 
За ветром взывают мечи... 

31 июля 1908

5
И мглою бед неотразимых 
Грядущий день заволокло. 
Вл. Соловьёв
Опять над полем Куликовым 
Взошла и расточилась мгла, 
И, словно облаком суровым, 
Грядущий день заволокла. 

За тишиною непробудной, 
За разливающейся мглой 
Не слышно грома битвы чудной, 
Не видно молньи боевой. 

Но узнаю тебя, начало 
Высоких и мятежных дней! 
Над вражьим станом, как бывало, 
И плеск и трубы лебедей. 

Не может сердце жить покоем, 
Недаром тучи собрались. 
Доспех тяжел, как перед боем. 
Теперь твой час настал. - Молись! 

23 декабря 1908


***

Я помню длительные муки: 
Ночь догорала за окном; 
Её заломленные руки 
Чуть брезжили в луче дневном. 

Вся жизнь, ненужно изжитая, 
Пытала, унижала, жгла; 
А там, как призрак возрастая, 
День обозначил купола; 

И под окошком участились 
Прохожих быстрые шаги; 
И в серых лужах расходились 
Под каплями дождя круги; 

И утро длилось, длилось, длилось... 
И праздный тяготил вопрос; 
И ничего не разрешилось 
Весенним ливнем бурных слёз. 

4 марта 1908


***

Когда вы стоите на моём пути, 
Такая живая, такая красивая, 
Но такая измученная, 
Говорите всё о печальном, 
Думаете о смерти, 
Никого не любите 
И презираете свою красоту - 
Что же? Разве я обижу вас? 

О, нет! Ведь я не насильник, 
Не обманщик и не гордец, 
Хотя много знаю, 
Слишком много думаю с детства 
И слишком занят собой. 
Ведь я - сочинитель, 
Человек, называющий всё по имени, 
Отнимающий аромат у живого цветка. 

Сколько ни говорите о печальном, 
Сколько ни размышляйте о концах и началах, 
Всё же, я смею думать, 
Что вам только пятнадцать лет. 
И потому я хотел бы, 
Чтобы вы влюбились в простого человека, 
Который любит землю и небо 
Больше, чем рифмованные и нерифмованные речи о земле и о небе. 

Право, я буду рад за вас, 
Так как - только влюблённый 
Имеет право на звание человека. 

6 февраля 1908


***

Работай, работай, работай: 
Ты будешь с уродским горбом 
За долгой и честной работой, 
За долгим и честным трудом. 

Под праздник - другим будет сладко, 
Другой твои песни споёт, 
С другими лихая солдатка 
Пойдёт, подбочась, в хоровод. 

Ты знай про себя, что не хуже 
Другого плясал бы - вон как! 
Что мог бы стянуть и потуже 
Свой золотом шитый кушак! 

Что ростом и станом ты вышел 
Статнее и краше других, 
Что та молодица - повыше 
Других молодиц удалых! 

В ней сила играющей крови, 
Хоть смуглые щёки бледны, 
Тонки её чёрные брови, 
И строгие речи хмельны... 

Ах, сладко, как сладко, так сладко 
Работать, пока рассветёт, 
И знать, что лихая солдатка 
Ушла за село, в хоровод! 

26 октября 1907


***

О, весна без конца и без краю - 
Без конца и без краю мечта! 
Узнаю тебя, жизнь! Принимаю! 
И приветствую звоном щита! 

Принимаю тебя, неудача, 
И удача, тебе мой привет! 
В заколдованной области плача, 
В тайне смеха - позорного нет! 

Принимаю бессоные споры, 
Утро в завесах тёмных окна, 
Чтоб мои воспалённые взоры 
Раздражала, пьянила весна! 

Принимаю пустынные веси! 
И колодцы земных городов! 
Осветлённый простор поднебесий 
И томления рабьих трудов! 

И встречаю тебя у порога - 
С буйным ветром в змеиных кудрях, 
С неразгаданным именем бога 
На холодных и сжатых губах... 

Перед этой враждующей встречей 
Никогда я не брошу щита... 
Никогда не откроешь ты плечи... 
Но над нами - хмельная мечта! 

И смотрю, и вражду измеряю, 
Ненавидя, кляня и любя: 
За мученья, за гибель - я знаю - 
Всё равно: принимаю тебя! 

24 октября 1907


Русь

Ты и во сне необычайна. 
Твоей одежды не коснусь. 
Дремлю - и за дремотой тайна, 
И в тайне - ты почиешь, Русь. 

Русь, опоясана реками 
И дебрями окружена, 
С болотами и журавлями, 
И с мутным взором колдуна, 

Где разноликие народы 
Из края в край, из дола в дол 
Ведут ночные хороводы 
Под заревом горящих сел. 

Где ведуны с ворожеями 
Чаруют злаки на полях 
И ведьмы тешатся с чертями 
В дорожных снеговых столбах. 

Где буйно заметает вьюга 
До крыши - утлое жилье, 
И девушка на злого друга 
Под снегом точит лезвеё. 

Где все пути и все распутья 
Живой клюкой измождены, 
И вихрь, свистящий в голых прутьях, 
Поёт преданья старины... 

Так - я узнал в моей дремоте 
Страны родимой нищету, 
И в лоскутах её лохмотий 
Души скрываю наготу. 

Тропу печальную, ночную 
Я до погоста протоптал, 
И там, на кладбище ночуя, 
Подолгу песни распевал. 

И сам не понял, не измерил, 
Кому я песни посвятил, 
В какого бога страстно верил, 
Какую девушку любил. 

Живую душу укачала, 
Русь, на своих просторах ты, 
И вот - она не запятнала 
Первоначальной чистоты. 

Дремлю - и за дремотой тайна, 
И в тайне почивает Русь. 
Она и в снах необычайна, 
Её одежды не коснусь. 

24 сентября 1906


Ангел-Хранитель

Люблю Тебя, Ангел-Хранитель во мгле. 
Во мгле, что со мною всегда на земле. 

За то, что ты светлой невестой была, 
За то, что ты тайну мою отняла. 

За то, что связала нас тайна и ночь, 
Что ты мне сестра, и невеста, и дочь. 

За то, что нам долгая жизнь суждена, 
О, даже за то, что мы - муж и жена! 

За цепи мои и заклятья твои. 
За то, что над нами проклятье семьи. 

За то, что не любишь того, что люблю. 
За то, что о нищих и бедных скорблю. 

За то, что не можем согласно мы жить. 
За то, что хочу и смею убить - 

Отмстить малодушным, кто жил без огня, 
Кто так унижал мой народ и меня! 

Кто запер свободных и сильных в тюрьму, 
Кто долго не верил огню моему. 

Кто хочет за деньги лишить меня дня, 
Собачью покорность купить у меня... 

За то, что я слаб и смириться готов, 
Что предки мои - поколенье рабов, 

И нежности ядом убита душа, 
И эта рука не поднимет ножа... 

Но люблю я тебя и за слабость мою, 
За горькую долю и силу твою. 

Что огнём сожжено и свинцом залито - 
Того разорвать не посмеет никто! 

С тобою смотрел я на эту зарю - 
С тобой в эту чёрную бездну смотрю. 

И двойственно нам приказанье судьбы: 
Мы вольные души! Мы злые рабы! 

Покорствуй! Дерзай! Не покинь! Отойди! 
Огонь или тьма - впереди? 

Кто кличет? Кто плачет? Куда мы идём? 
Вдвоём - неразрывно - навеки вдвоём! 

Воскреснем? Погибнем? Умрём? 

17 августа 1906


Незнакомка

По вечерам над ресторанами 
Горячий воздух дик и глух, 
И правит окриками пьяными 
Весенний и тлетворный дух. 

Вдали, над пылью переулочной, 
Над скукой загородных дач, 
Чуть золотится крендель булочной, 
И раздаётся детский плач. 

И каждый вечер, за шлагбаумами, 
Заламывая котелки, 
Среди канав гуляют с дамами 
Испытанные остряки. 

Над озером скрипят уключины 
И раздаётся женский визг, 
А в небе, ко всему приученный 
Бесмысленно кривится диск. 

И каждый вечер друг единственный 
В моём стакане отражён 
И влагой терпкой и таинственной 
Как я, смирён и оглушён. 

А рядом у соседних столиков 
Лакеи сонные торчат, 
И пьяницы с глазами кроликов 
«In vino veritas!» кричат. 

И каждый вечер, в час назначенный 
(Иль это только снится мне?), 
Девичий стан, шелками схваченный, 
В туманном движется окне. 

И медленно, пройдя меж пьяными, 
Всегда без спутников, одна, 
Дыша духами и туманами, 
Она садится у окна. 

И веют древними поверьями 
Её упругие шелка, 
И шляпа с траурными перьями, 
И в кольцах узкая рука. 

И странной близостью закованный, 
Смотрю за темную вуаль, 
И вижу берег очарованный 
И очарованную даль. 

Глухие тайны мне поручены, 
Мне чьё-то солнце вручено, 
И все души моей излучины 
Пронзило терпкое вино. 

И перья страуса склонённые 
В моём качаются мозгу, 
И очи синие бездонные 
Цветут на дальнем берегу. 

В моей душе лежит сокровище, 
И ключ поручен только мне! 
Ты право, пьяное чудовище! 
Я знаю: истина в вине. 

24 апреля 1906, Озерки


Сытые

Они давно меня томили: 
В разгаре девственной мечты 
Они скучали, и не жили, 
И мяли белые цветы. 

И вот - в столовых и гостиных, 
Над грудой рюмок, дам, старух, 
Над скукой их обедов чинных - 
Свет электрический потух. 

К чему-то вносят, ставят свечи, 
На лицах - жёлтые круги, 
Шипят пергаментные речи, 
С трудом шевелятся мозги. 

Так - негодует всё, что сыто, 
Тоскует сытость важных чрев: 
Ведь опрокинуто корыто, 
Встревожен их прогнивший хлев! 

Теперь им выпал скудный жребий: 
Их дом стоит неосвещён, 
И жгут им слух мольбы о хлебе 
И красный смех чужих знамён! 

Пусть доживут свой век привычно - 
Нам жаль их сытость разрушать. 
Лишь чистым детям - неприлично 
Их старой скуке подражать. 

10 ноября 1905


***

Девушка пела в церковном хоре 
О всех усталых в чужом краю, 
О всех кораблях, ушедших в море, 
О всех, забывших радость свою. 

Так пел её голос, летящий в купол, 
И луч сиял на белом плече, 
И каждый из мрака смотрел и слушал, 
Как белое платье пело в луче. 

И всем казалось, что радость будет, 
Что в тихой заводи все корабли, 
Что на чужбине усталые люди 
Светлую жизнь себе обрели. 

И голос был сладок, и луч был тонок, 
И только высоко, у Царских Врат, 
Причастный Тайнам, - плакал ребёнок 
О том, что никто не придёт назад. 

Август 1905


Осенняя воля

Выхожу я в путь, открытый взорам, 
Ветер гнёт упругие кусты, 
Битый камень лёг по косогорам, 
Жёлтой глины скудные пласты. 

Разгулялась осень в мокрых долах, 
Обнажила кладбища земли, 
Но густых рябин в проезжих сёлах 
Красный цвет зареет издали. 

Вот оно, моё веселье, пляшет 
И звенит, звенит, в кустах пропав! 
И вдали, вдали призывно машет 
Твой узорный, твой цветной рукав. 

Кто взманил меня на путь знакомый, 
Усмехнулся мне в окно тюрьмы? 
Или - каменным путём влекомый 
Нищий, распевающий псалмы? 

Нет, иду я в путь никем не званый, 
И земля да будет мне легка! 
Буду слушать голос Руси пьяной, 
Отдыхать под крышей кабака. 

Запою ли про свою удачу, 
Как я молодость сгубил в хмелю... 
Над печалью нив твоих заплачу, 
Твой простор навеки полюблю... 

Много нас - свободных, юных, статных - 
Умирает, не любя... 
Приюти ты в далях необъятных! 
Как и жить и плакать без тебя! 

Июль 1905, Рогачёвское шоссе


***

Ты в поля отошла без возврата. 
Да святится Имя Твоё! 
Снова красные копья заката 
Протянули ко мне остриё. 

Лишь к Твоей золотой свирели 
В чёрный день устами прильну. 
Если все мольбы отзвенели, 
Угнетённый, в поле усну. 

Ты пройдёшь в золотой порфире - 
Уж не мне глаза разомкнуть. 
Дай вздохнуть в этом сонном мире, 
Целовать излучённый путь... 

О, исторгни ржавую душу! 
Со святыми меня упокой, 
Ты, Держащая море и сушу 
Неподвижно тонкой Рукой! 

16 апреля 1905


***

Город в красные пределы 
Мёртвый лик свой обратил, 
Серо-каменное тело 
Кровью солнца окатил. 

Стены фабрик, стёкла окон, 
Грязно-рыжее пальто, 
Развевающийся локон - 
Всё закатом залито. 

Блещут искристые гривы 
Золотых, как жар, коней, 
Мчатся бешеные дива 
Жадных облачных грудей, 

Красный дворник плещет вёдра 
С пьяно-алою водой, 
Пляшут огненные бёдра 
Проститутки площадной, 

И на башне колокольной 
В гулкий пляс и медный зык 
Кажет колокол раздольный 
Окровавленный язык. 

28 июня 1904


Фабрика

В соседнем доме окна жолты. 
По вечерам - по вечерам 
Скрипят задумчивые болты, 
Подходят люди к воротам. 

И глухо заперты ворота, 
А на стене - а на стене 
Недвижный кто-то, чёрный кто-то 
Людей считает в тишине. 

Я слышу всё с моей вершины: 
Он медным голосом зовёт 
Согнуть измученные спины 
Внизу собравшийся народ. 

Они войдут и разбредутся, 
Навалят на спины кули. 
И в жолтых окнах засмеются, 
Что этих нищих провели. 

24 ноября 1903


***

Вхожу я в тёмные храмы, 
Совершаю бедный обряд. 
Там жду я Прекрасной Дамы 
В мерцаньи красных лампад. 

В тени у высокой колонны 
Дрожу от скрипа дверей. 
А в лицо мне глядит, озарённый, 
Только образ, лишь сон о Ней. 

О, я привык к этим ризам 
Величавой Вечной Жены! 
Высоко бегут по карнизам 
Улыбки, сказки и сны. 

О, Святая, как ласковы свечи, 
Как отрадны Твои черты! 
Мне не слышны ни вздохи, ни речи, 
Но я верю: Милая - Ты. 

25 октября 1902


***

Я вышел в ночь - узнать, понять 
Далёкий шорох, близкий ропот, 
Несуществующих принять, 
Поверить в мнимый конский топот. 

Дорога, под луной бела, 
Казалось, полнилась шагами. 
Там только чья-то тень брела 
И опустилась за холмами. 

И слушал я - и услыхал: 
Среди дрожащих лунных пятен 
Далёко, звонко конь скакал, 
И лёгкий посвист был понятен. 

Но здесь, и дальше - ровный звук, 
И сердце медленно боролось, 
О, как понять, откуда стук, 
Откуда будет слышен голос? 

И вот, слышнее звон копыт, 
И белый конь ко мне несётся... 
И стало ясно, кто молчит 
И на пустом седле смеётся. 

Я вышел в ночь - узнать, понять 
Далёкий шорох, близкий ропот, 
Несуществующих принять, 
Поверить в мнимый конский топот. 

6 сентября 1902, С.-Петербург


***

Днём вершу я дела суеты, 
Зажигаю огни ввечеру. 
Безысходно туманная - ты 
Предо мной затеваешь игру. 

Я люблю эту ложь, этот блеск, 
Твой манящий девичий наряд, 
Вечный гомон и уличный треск, 
Фонарей убегающий ряд. 

Я люблю, и любуюсь, и жду 
Переливчатых красок и слов. 
Подойду и опять отойду 
В глубины протекающих снов. 

Как ты лжива и как ты бела! 
Мне же по сердцу белая ложь... 
Завершая дневные дела, 
Знаю - вечером снова придёшь. 

5 апреля 1902


***

Мы встречались с тобой на закате. 
Ты веслом рассекала залив. 
Я любил твоё белое платье, 
Утончённость мечты разлюбив. 

Были странны безмолвные встречи. 
Впереди - на песчаной косе 
Загорались вечерние свечи. 
Кто-то думал о бледной красе. 

Приближений, сближений, сгораний - 
Не приемлет лазурная тишь... 
Мы встречались в вечернем тумане, 
Где у берега рябь и камыш. 

Ни тоски, ни любви, ни обиды, 
Всё померкло, прошло, отошло... 
Белый стан, голоса панихиды 
И твоё золотое весло. 

13 мая 1902


***

И тяжкий сон житейского сознанья 
Ты отряхнёшь, тоскуя и любя. 
Вл. Соловьёв
Предчувствую Тебя. Года проходят мимо - 
Всё в облике одном предчувствую Тебя. 

Весь горизонт в огне - и ясен нестерпимо, 
И молча жду, - тоскуя и любя. 

Весь горизонт в огне, и близко появленье, 
Но страшно мне: изменишь облик Ты, 

И дерзкое возбудишь подозренье, 
Сменив в конце привычные черты. 

О, как паду - и горестно, и низко, 
Не одолев смертельные мечты! 

Как ясен горизонт! И лучезарность близко. 
Но страшно мне: изменишь облик Ты. 

4 июня 1901, с. Шахматово


***

Ветер принёс издалёка 
Песни весенней намёк, 
Где-то светло и глубоко 
Неба открылся клочок. 

В этой бездонной лазури, 
В сумерках близкой весны 
Плакали зимние бури, 
Реяли звёздные сны. 

Робко, темно и глубоко 
Плакали струны мои. 
Ветер принес издалёка 
Звучные песни твои. 

29 января 1901


Servus - reginae

Не призывай. И без призыва 
     Приду во храм. 
Склонюсь главою молчаливо 
     К твоим ногам. 

И буду слушать приказанья 
    И робко ждать. 
Ловить мгновенные свиданья 
    И вновь желать. 

Твоих страстей повержен силой, 
    Под игом слаб. 
Порой - слуга; порою - милый; 
    И вечно - раб. 

14 октября 1899


Servus - reginae - Слуга - царице (лат.).

***

Я стар душой. Какой-то жребий чёрный - 
     Мой долгий путь. 
Тяжёлый сон, проклятый и упорный, 
     Мне душит грудь. 
Так мало лет, так много дум ужасных! 
     Тяжёл недуг... 
Спаси меня от призраков неясных, 
     Безвестный друг! 
Мне друг один - в сыром ночном тумане 
     Дорога вдаль. 
Там нет жилья - как в тёмном океане - 
     Одна печаль. 
Я стар душой. Какой-то жребий чёрный - 
     Мой долгий путь. 
Тяжёлый сон - проклятый и упорный - 
     Мне душит грудь. 

6 июня 1899


Гамаюн, птица вещая
(картина В. Васнецова)

На гладях бесконечных вод, 
Закатом в пурпур облеченных, 
Она вещает и поёт, 
Не в силах крыл поднять смятенных... 
Вещает иго злых татар, 
Вещает казней ряд кровавых, 
И трус, и голод, и пожар,
Злодеев силу, гибель правых... 
Предвечным ужасом объят, 
Прекрасный лик горит любовью, 
Но вещей правдою звучат 
Уста, запекшиеся кровью!.. 

23 февраля 1899


Летний вечер

Последние лучи заката 
Лежат на поле сжатой ржи. 
Дремотой розовой объята 
Трава некошенной межи. 

Ни ветерка, ни крика птицы, 
Над рощей - красный диск луны, 
И замирает песня жницы 
Среди вечерней тишины. 

Забудь заботы и печали, 
Умчись без цели на коне 
В туман и луговые дали, 
Навстречу ночи и луне! 

13 декабря 1898


***

Ночь на землю сошла. Мы с тобою одни. 
Тихо плещется озеро, полное сна. 
Сквозь деревья блестят городские огни, 
В тёмном небе роскошная светит луна. 

В сердце нашем огонь, в душах наших весна. 
Где-то скрипка рыдает в ночной тишине, 
Тихо плещется озеро, полное  сна, 
Отражаются звёзды в его глубине. 

Дремлет парк одинокий, луной озарён, 
Льётся скрипки рыдающий жалобный зов. 
Воздух весь ароматом любви напоён, 
Ароматом незримых волшебных цветов. 

В тёмной бездне плывёт одиноко луна. 
Нам с тобой хорошо. Мы с тобою одни. 
Тихо плещется озеро, полное сна. 
Сквозь деревья блестят городские огни. 

31 октября 1897


Семья. Детство и образование

Отец, Александр Львович Блок, - юрист, профессор права Варшавского университета, мать, Александра Андреевна, урождённая Бекетова (во втором браке Кублицкая-Пиоттух) - переводчица, дочь ректора петербургского университета А. Н. Бекетова и переводчицы Е. Н. Бекетовой.

Ранние годы Блока прошли в доме деда. Среди самых ярких детских и отроческих впечатлений - ежегодные летние месяцы в подмосковном имении Бекетовых Шахматово. В 1897 во время поездки на курорт Бад-Наугейм (Германия) пережил первое юношеское увлечение К. М. Садовской, которой посвятил ряд стихотворений, вошедших затем в цикл Ante Lucem (1898-1900) и в сборник «За гранью прошлых дней» (1920), а также цикл «Через двенадцать лет» (1909-14). После окончания Введенской гимназии в Петербурге поступил в 1898 на юридический факультет петербургского университета, однако в 1901 перешёл на историко-филологический факультет (окончил в 1906 по славяно-русскому отделению). Среди профессоров, у которых учился Блок, - Ф. Ф. Зелинский, А. И. Соболевский, И. А. Шляпкин, С. Ф. Платонов, А. И. Введенский, В. К. Ернштедт, Б. В. Варнеке. В 1903 женился на дочери Д. И. Менделеева Любови Дмитриевне.

Творческий дебют

Писать стихи начал с 5-ти лет, однако осознанное следование призванию начинается с 1900-01. Наиболее важные литературно-философские традиции, повлиявшие на становление творческой индивидуальности - учение Платона, лирика и философия В. С. Соловьёва, поэзия А. А. Фета. В марте 1902 произошло знакомство с З. Н. Гиппиус и Д. С. Мережковским, оказавшими на него огромное влияние; в их журнале «Новый путь» (1903, № 3) состоялся творческий дебют Блока - поэта и критика. В январе 1903 вступает в переписку, в 1904 лично знакомится с А. Белым, ставшим наиболее близким ему поэтом из младших символистов. В 1903 вышел «Литературно-художественный сборник: Стихотворения студентов Императорского Санкт-Петербургского университета», в котором были опубликованы три стихотворения Блока; в том же году напечатан блоковский цикл «Стихи о Прекрасной Даме» (название предложено В. Я. Брюсовым) в 3-й книге альманаха «Северные цветы».

В марте 1904 начинает работу над книгой «Стихи о Прекрасной Даме» (1904, на титульном листе - 1905). Традиционная романтическая тема любви-служения получила в «Стихах о Прекрасной Даме» то новое содержательное наполнение, которое было привнесено в неё идеями Вл. Соловьёва о слиянии с Вечно-Женственным в Божественном Всеединстве, о преодолении отчуждения личности от мирового целого через любовное чувство. Миф о Софии, становясь темой лирических стихов, до неузнаваемости трансформирует во внутреннем мире цикла традиционную природную, и в частности, «лунную» символику и атрибутику (героиня появляется в вышине, на вечернем небосклоне, она белая, источник света, рассыпает жемчуга, всплывает, исчезает после восхода солнца и т. д.).

Участие в литературном процессе 1905-09

«Стихи о Прекрасной Даме» выявили трагическую неосуществимость «соловьёвской» жизненной гармонии (мотивы «кощунственных» сомнений в собственной «призванности» и в самой возлюбленной, способной «изменить облик»), поставив поэта перед необходимостью поиска иных, более непосредственных взаимоотношений с миром. Особую роль для формирования мировоззрения Блока сыграли события революции 1905-07, обнажившие стихийную, катастрофическую природу бытия. В лирику этого времени проникает и становится ведущей тема «стихии» (образы метели, вьюги, мотивы народной вольницы, бродяжничества). Резко меняется образ центральной героини: Прекрасную Даму сменяют демонические Незнакомка, Снежная Маска, цыганка-раскольница Фаина. Блок активно включается в литературную повседневность, публикуется во всех символистских журналах («Вопросы жизни», «Весы», «Перевал», «Золотое Руно»), альманахах, газетах («Слово», «Речь», «Час» и др.), выступает не только как поэт, но и как драматург и литературный критик (с 1907 ведёт критический отдел в «Золотом Руне»), неожиданно для собратьев по символизму обнаруживая интерес и близость к традициям демократической литературы.

Всё более многообразными становятся контакты в литературно-театральной среде: Блок посещает «Кружок молодых», объединявший литераторов, близких к «новому искусству» (В. В. Гиппиус, С. М. Городецкий, Е. П. Иванов, Л. Д. Семёнов, А. А. Кондратьев и др.). С 1905 посещает «среды» на «башне» Вяч. И. Иванова, с 1906 - «субботы» в театре В. Ф. Комиссаржевской, где В. Э. Мейерхольд поставил его первую пьесу «Балаганчик» (1906). Актриса этого театра Н. Н. Волохова становится предметом его бурного увлечения, ей посвящены книга стихов «Снежная Маска» (1907), цикл «Фаина» (1906-08); её черты - «высокая красавица» в «упругих чёрных шёлках» с «сияющими глазами» - определяют облик «стихийных» героинь в лирике этого периода, в «Сказке о той, которая не поймет её» (1907), в пьесах «Незнакомка», «Король на площади» (обе 1906), «Песня Судьбы» (1908). Выходят сборники стихов («Нечаянная радость», 1907; «Земля в снегу», 1908), пьес («Лирические драмы», 1908).

Блок публикует критические статьи, выступает с докладами в Санкт-Петербургском религиозно-философском обществе («Россия и интеллигенция», 1908, «Стихия и культура»,1909). Проблема «народа и интеллигенции», ключевая для творчества этого периода, определяет звучание всех тем, развиваемых в его статьях и стихах: кризис индивидуализма, место художника в современном мире и др. Его стихи о России, в частности цикл «На поле Куликовом» (1908), соединяют образы родины и любимой (Жены, Невесты), сообщая патриотическим мотивам особую интимную интонацию. Полемика вокруг статей о России и интеллигенции, в целом отрицательная их оценка в критике и публицистике, всё большее осознание самим Блоком, что прямое обращение к широкой демократической аудитории не состоялось, приводит его в 1909 к постепенному разочарованию в результатах публицистической деятельности.

Кризис символизма и творчество 1910-17

Периодом «переоценки ценностей» становится для Блока путешествие в Италию весной и летом 1909. На фоне политической реакции в России и атмосферы самодовольного европейского мещанства единственной спасительной ценностью становится высокое классическое искусство, которое, как он вспоминал впоследствии, «обожгло» его в итальянской поездке. Этот комплекс настроений находит своё отражение не только в цикле «Итальянские стихи» (1909) и неоконченной книге прозаических очерков «Молнии искусства» (1909-20), но и в докладе «О современном состоянии русского символизма» (апрель 1910). Подводя черту под историей развития символизма как строго очерченной школы, Блок констатировал окончание и исчерпанность огромного этапа собственного творческого и жизненного пути и необходимость «духовной диеты», «мужественного ученичества» и «самоуглубления».

Получение наследства после смерти отца в конце 1909 надолго освободило Блока от забот о литературном заработке и сделало возможным сосредоточение на немногих крупных художественных замыслах. Отстранившись от активной публицистической деятельности и от участия в жизни литературно-театральной богемы, он с 1910 начинает работать над большой эпической поэмой «Возмездие» (не была завершена). В 1912-13 пишет пьесу «Роза и Крест». После выхода в 1911 сборника «Ночные часы» Блок переработал свои пять поэтических книг в трёхтомное собрание стихотворений (т. 1-3, 1911-12). С этого времени поэзия Блока существует в сознании читателя как единая «лирическая трилогия», уникальный «роман в стихах», создающий «миф о пути». При жизни поэта трёхтомник был переиздан в 1916 и в 1918-21. В 1921 Блок начал подготовку новой редакции, однако успел закончить только 1-й том. Каждое последующее издание включает в себя всё значительное, что создавалось между редакциями: цикл «Кармен» (1914), посвящённый певице Л. А. Андреевой-Дельмас, поэму «Соловьиный сад» (1915), стихи из сборников «Ямбы» (1919), «Седое утро» (1920).

С осени 1914 Блок работает над изданием «Стихотворения Аполлона Григорьева» (1916) в качестве составителя, автора вступительной статьи и комментатора. 7 июля 1916 был призван в армию, служил табельщиком 13-й инженерно-строительной дружины Земского и Городского союзов под Пинском. После Февральской революции 1917 Блок возвращается в Петроград и входит в состав Чрезвычайной следственной комиссии по расследованию преступлений царского правительства в качестве редактора стенографических отчётов. Материалы следствия были им обобщены в книге «Последние дни императорской власти» (1921, вышла посмертно).

Философия культуры и поэтическое творчество в 1917-21

После Октябрьской революции Блок недвусмысленно заявляет о своей позиции, ответив на анкету «Может ли интеллигенция работать с большевиками» - «Может и обязана», напечатав в январе 1918 в левоэсеровской газете «Знамя труда» цикл статей «Россия и интеллигенция», открывавшийся статьёй «Интеллигенция и революция», а через месяц - поэму «Двенадцать» и стихотворение «Скифы». Позиция Блока вызвала резкую отповедь со стороны З. Н. Гиппиус, Д. С. Мережковского, Ф. Сологуба, Вяч. Иванова, Г. И. Чулкова, В. Пяста, А. А. Ахматовой, М. М. Пришвина, Ю. И. Айхенвальда, И. Г. Эренбурга и др. Большевистская критика, сочувственно отзываясь о его «слиянии с народом», с заметной настороженностью говорила о чуждости поэмы большевистским представлениям о революции (Л. Д. Троцкий, А. В. Луначарский, В. М. Фриче). Наибольшие недоумения вызвала фигура Христа в финале поэмы «Двенадцать». Однако современная Блоку критика не заметила ритмического параллелизма и переклички мотивов с пушкинскими «Бесами» и не оценила роли национального мифа о бесовстве для понимания смысла поэмы.

После «Двенадцати» и «Скифов» Блок пишет шуточные стихи «на случай», готовит последнюю редакцию «лирической трилогии», однако новых оригинальных стихов не создаёт вплоть до 1921. В то же время с 1918 наступает новый подъём в прозаическом творчестве. Поэт делает культурфилософские доклады на заседаниях Вольфилы - Вольной философской ассоциации («Крушение гуманизма» - 1919, «Владимир Соловьёв и наши дни» - 1920), в Школе журнализма («Катилина» - 1918), пишет лирические фрагменты («Ни сны, ни явь», «Исповедь язычника», фельетоны («Русские денди», «Сограждане», «Ответ на вопрос о красной печати»). Огромное число написанного связано со служебной деятельностью Блока: после революции он впервые в жизни был вынужден искать не только литературный заработок, но и государственную службу. В сентябре 1917 становится членом Театрально-литературной комиссии, с начала 1918 сотрудничает с Театральным отделом Наркомпроса, в апреле 1919 переходит в Большой Драматический театр. Одновременно становится членом редколлегии издательства «Всемирная литература» под руководством М. Горького, с 1920 - председателем Петроградского отделения Союза поэтов.

Первоначально участие Блока в культурно-просветительских учреждениях мотивировалось убеждениями о долге интеллигенции перед народом. Однако острое несоответствие между представлениями поэта об «очищающей революционной стихии» и кровавой повседневностью наступающего тоталитарного бюрократического режима приводило к всё большему разочарованию в происходящем и заставляло поэта вновь искать духовную опору. В его статьях и дневниковых записях появляется мотив катакомбного существования культуры. Мысли Блока о неуничтожимости истинной культуры и о «тайной свободе» художника, противостоящей попыткам «новой черни» на неё посягнуть, были высказаны в речи «О назначении поэта» на вечере памяти А. С. Пушкина и в стихотворении «Пушкинскому Дому» (февраль 1921), ставших его художественным и человеческим завещанием.

В апреле 1921 нарастающая депрессия переходит в психическое расстройство, сопровождающееся болезнью сердца. 7 августа Блок скончался. В некрологах и посмертных воспоминаниях постоянно повторялись его слова из посвящённой Пушкину речи об «отсутствии воздуха», убивающем поэтов.

Д. М. Магомедова


[Статьи (2) об А. Блоке]