Главное меню

Николай Заболоцкий

Николай Заболоцкий. Nikolai Zabolotsky

Заболоцкий Николай Алексеевич [24 апреля (7 мая) 1903, Казань - 14 октября 1958, Москва], русский поэт. В раннем творчестве (сб. «Столбцы», 1929) близок к обэриутам. Составленный к 1933 разгромленный критикой второй сборник и «Вторая книга» (1937), сборники «Стихотворения» 1948 и 1957 гг. посвящены смыслу бытия природы и человека, «этике космоса». Репрессирован в 1938, до 1946 был в лагерях и ссылке. Возобновив поэтическую работу, создал стихотворный перевод «Слова о полку Игореве» (1938, 1945). Философско-этические прозрения Заболоцкого выражены в классических формах, образы «телесны» и наполнены символическим смыслом.

Подробнее

Фотогалерея (20)

Поэма (1):

Стихи (47):

Ещё стихи (11):

Не позволяй душе лениться

Не позволяй душе лениться! 
Чтоб в ступе воду не толочь, 
Душа обязана трудиться 
И день и ночь, и день и ночь! 

Гони её от дома к дому, 
Тащи с этапа на этап, 
По пустырю, по бурелому 
Через сугроб, через ухаб! 

Не разрешай ей спать в постели 
При свете утренней звезды, 
Держи лентяйку в чёрном теле 
И не снимай с неё узды! 

Коль дать ей вздумаешь поблажку, 
Освобождая от работ, 
Она последнюю рубашку 
С тебя без жалости сорвёт. 

А ты хватай её за плечи, 
Учи и мучай дотемна, 
Чтоб жить с тобой по-человечьи 
Училась заново она. 

Она рабыня и царица, 
Она работница и дочь, 
Она обязана трудиться 
И день и ночь, и день и ночь! 

1958


[1]

Городок

Целый день стирает прачка, 
Муж пошёл за водкой. 
На крыльце сидит собачка 
С маленькой бородкой. 

Целый день она таращит 
Умные глазёнки, 
Если дома кто заплачет - 
Заскулит в сторонке. 

А кому сегодня плакать 
В городе Тарусе? 
Есть кому в Тарусе плакать - 
Девочке Марусе. 

Опротивели Марусе 
Петухи да гуси. 
Сколько ходит их в Тарусе, 
Господи Исусе! 

«Вот бы мне такие перья 
Да такие крылья! 
Улетела б прямо в дверь я, 
Бросилась в ковыль я! 

Чтоб глаза мои на свете 
Больше не глядели, 
Петухи да гуси эти 
Больше не галдели!» 

Ой, как худо жить Марусе 
В городе Тарусе! 
Петухи одни да гуси, 
Господи Исусе! 

1958


Сентябрь

Сыплет дождик большие горошины, 
Рвётся ветер, и даль нечиста. 
Закрывается тополь взъерошенный 
Серебристой изнанкой листа. 

Но взгляни: сквозь отверстие облака, 
Как сквозь арку из каменных плит, 
В это царство тумана и морока 
Первый луч, пробиваясь, летит. 

Значит, даль не навек занавешена 
Облаками, и, значит, не зря, 
Словно девушка, вспыхнув, орешина 
Засияла в конце сентября. 

Вот теперь, живописец, выхватывай 
Кисть за кистью, и на полотне 
Золотой, как огонь, и гранатовой 
Нарисуй эту девушку мне. 

Нарисуй, словно деревце, зыбкую 
Молодую царевну в венце 
С беспокойно скользящей улыбкою 
На заплаканном юном лице. 

1957


Смерть врача

В захолустном районе, 
Где кончается мир, 
На степном перегоне 
Умирал бригадир. 
То ли сердце устало, 
То ли солнцем нажгло, 
Только силы не стало 
Возвратиться в село. 
И смутились крестьяне: 
Каждый подлинно знал, 
Что и врач без сознанья 
В это время лежал. 
Надо ж было случиться, 
Что на горе-беду 
Он, забыв про больницу, 
Сам томился в бреду. 
И, однако ж, в селенье 
Полетел верховой. 
И ресницы в томленье 
Поднял доктор больной. 
И под каплями пота, 
Через сумрак и бред, 
В нём разумное что-то 
Задрожало в ответ. 
И к машине несмело 
Он пошёл, темнолиц, 
И в безгласное тело 
Ввёл спасительный шприц. 
И в степи, на закате, 
Окружённый толпой,  
Рухнул в белом халате 
Этот старый герой. 
Человеческой силе 
Не положен предел: 
Он, и стоя в могиле, 
Сделал то, что хотел. 

1957


***

Кто мне откликнулся в чаще лесной? 
Старый ли дуб зашептался с сосной, 
Или вдали заскрипела рябина, 
Или запела щегла окарина, 
Или малиновка, маленький друг, 
Мне на закате ответила вдруг? 

Кто мне откликнулся в чаще лесной? 
Ты ли, которая снова весной 
Вспомнила наши прошедшие годы, 
Наши заботы и наши невзгоды, 
Наши скитанья в далёком краю, - 
Ты, опалившая душу мою? 

Кто мне откликнулся в чаще лесной? 
Утром и вечером, в холод и зной, 
Вечно мне слышится отзвук невнятный, 
Словно дыханье любви необъятной, 
Ради которой мой трепетный стих 
Рвался к тебе из ладоней моих… 

1957


Это было давно

Это было давно. Исхудавший от голода, злой, 
Шёл по кладбищу он и уже выходил за ворота. 
Вдруг под свежим крестом, с невысокой могилы, сырой 
Заприметил его и окликнул невидимый кто-то. 

И седая крестьянка в заношенном старом платке 
Поднялась от земли, молчалива, печальна, сутула, 
И, творя поминанье, в морщинистой тёмной руке 
Две лепёшки ему и яичко, крестясь, протянула. 

И как громом ударило в душу его, и тотчас 
Сотни труб закричали и звёзды посыпались с неба. 
И, смятенный и жалкий, в сиянье страдальческих глаз, 
Принял он подаянье, поел поминального хлеба. 

Это было давно. И теперь он, известный поэт, 
Хоть не всеми любимый, и понятый также не всеми, 
Как бы снова живёт обаянием прожитых лет 
В этой грустной своей и возвышенно чистой поэме. 

И седая крестьянка, как добрая старая мать, 
Обнимает его… И, бросая перо, в кабинете 
Всё он бродит один и пытается сердцем понять 
То, что могут понять только старые люди и дети. 

1957


Можжевеловый куст

Я увидел во сне можжевеловый куст, 
Я услышал вдали металлический хруст, 
Аметистовых ягод услышал я звон, 
И во сне, в тишине, мне понравился он. 

Я почуял сквозь сон лёгкий запах смолы. 
Отогнув невысокие эти стволы, 
Я заметил во мраке древесных ветвей 
Чуть живое подобье улыбки твоей. 

Можжевеловый куст, можжевеловый куст, 
Остывающий лепет изменчивых уст, 
Лёгкий лепет, едва отдающий смолой, 
Проколовший меня смертоносной иглой! 

В золотых небесах за окошком моим 
Облака проплывают одно за другим, 
Облетевший мой садик безжизнен и пуст… 
Да простит тебя бог, можжевеловый куст! 

1957


Признание

Зацелована, околдована, 
С ветром в поле когда-то обвенчана, 
Вся ты словно в оковы закована, 
Драгоценная моя женщина! 

Не весёлая, не печальная, 
Словно с тёмного неба сошедшая, 
Ты и песнь моя обручальная, 
И звезда моя сумасшедшая. 

Я склонюсь над твоими коленями, 
Обниму их с неистовой силою, 
И слезами и стихотвореньями 
Обожгу тебя, горькую, милую. 

Отвори мне лицо полуночное, 
Дай войти в эти очи тяжёлые, 
В эти чёрные брови восточные, 
В эти руки твои полуголые. 

Что прибавится - не убавится, 
Что не сбудется - позабудется… 
Отчего же ты плачешь, красавица? 
Или это мне только чудится? 

1957


Вечер на Оке

В очарованье русского пейзажа 
Есть подлинная радость, но она 
Открыта не для каждого и даже 
Не каждому художнику видна. 
С утра обременённая работой, 
Трудом лесов, заботами полей, 
Природа смотрит как бы с неохотой 
На нас, неочарованных людей. 
И лишь когда за тёмной чащей леса 
Вечерний луч таинственно блеснёт, 
Обыденности плотная завеса 
С её красот мгновенно упадёт. 
Вздохнут леса, опущенные в воду, 
И, как бы сквозь прозрачное стекло, 
Вся грудь реки приникнет к небосводу 
И загорится влажно и светло. 
Из белых башен облачного мира 
Сойдёт огонь, и в нежном том огне, 
Как будто под руками ювелира, 
Сквозные тени лягут в глубине. 
И чем ясней становятся детали 
Предметов, расположенных вокруг, 
Тем необъятней делаются дали 
Речных лугов, затонов и излук. 
Горит весь мир, прозрачен и духовен, 
Теперь-то он поистине хорош, 
И ты, ликуя, множество диковин 
В его живых чертах распознаёшь. 

1957


Где-то в поле возле Магадана

Где-то в поле возле Магадана, 
Посреди опасностей и бед, 
В испареньях мёрзлого тумана 
Шли они за розвальнями вслед. 
От солдат, от их лужёных глоток, 
От бандитов шайки воровской 
Здесь спасали только околодок 
Да наряды в город за мукой. 
Вот они и шли в своих бушлатах - 
Два несчастных русских старика, 
Вспоминая о родимых хатах 
И томясь о них издалека. 
Вся душа у них перегорела 
Вдалеке от близких и родных, 
И усталость, сгорбившая тело, 
В эту ночь снедала души их, 
Жизнь над ними в образах природы 
Чередою двигалась своей. 
Только звёзды, символы свободы, 
Не смотрели больше на людей. 
Дивная мистерия вселенной 
Шла в театре северных светил, 
Но огонь её проникновенный 
До людей уже не доходил. 
Вкруг людей посвистывала вьюга, 
Заметая мёрзлые пеньки. 
И на них, не глядя друг на друга, 
Замерзая, сели старики. 
Стали кони, кончилась работа, 
Смертные доделались дела… 
Обняла их сладкая дремота, 
В дальний край, рыдая, повела. 
Не нагонит больше их охрана, 
Не настигнет лагерный конвой, 
Лишь одни созвездья Магадана 
Засверкают, став над головой. 

1956


Противостояние Марса

Подобно огненному зверю, 
Глядишь на землю ты мою, 
Но я ни в чём тебе не верю 
И славословий не пою. 

Звезда зловещая! Во мраке 
Печальных лет моей страны 
Ты в небесах чертила знаки 
Страданья, крови и войны. 

Когда над крышами селений 
Ты открывала сонный глаз, 
Какая боль предположений 
Всегда охватывала нас! 

И был он в руку - сон зловещий: 
Война с ружьём наперевес 
В селеньях жгла дома и вещи 
И угоняла семьи в лес. 

Был бой и гром, и дождь и слякоть, 
Печаль скитаний и разлук, 
И уставало сердце плакать 
От нестерпимых этих мук. 

И над безжизненной пустыней 
Подняв ресницы в поздний час, 
Кровавый Марс из бездны синей 
Смотрел внимательно на нас. 

И тень сознательности злобной 
Кривила смутные черты, 
Как будто дух звероподобный 
Смотрел на землю с высоты. 

Тот дух, что выстроил каналы 
Для неизвестных нам судов 
И стекловидные вокзалы 
Средь марсианских городов. 

Дух, полный разума и воли, 
Лишённый сердца и души, 
Кто о чужой не страждет боли, 
Кому все средства хороши. 

Но знаю я, что есть на свете 
Планета малая одна, 
Где из столетия в столетье 
Живут иные племена. 

И там есть муки и печали, 
И там есть пища для страстей, 
Но люди там не утеряли 
Души единственной своей. 

Там золотые волны света 
Плывут сквозь сумрак бытия, 
И эта милая планета - 
Земля воскресшая моя. 

1956


Старая актриса

В позолоченной комнате стиля ампир, 
Где шнурками затянуты кресла, 
Театральной Москвы позабытый кумир 
И владычица наша воскресла. 

В затрапезе похожа она на щегла, 
В три погибели скорчилось тело. 
А ведь, Боже, какая актриса была 
И какими умами владела! 

Что-то было нездешнее в каждой черте 
Этой женщины, юной и стройной, 
И лежал на тревожной её красоте 
Отпечаток Италии знойной. 

Ныне домик её превратился в музей, 
Где жива её прежняя слава, 
Где старуха подчас удивляет друзей 
Своевольем капризного нрава. 

Орденов ей и званий немало дано, 
И она пребывает в надежде, 
Что красе её вечно сиять суждено 
В этом доме, как некогда прежде. 

Здесь картины, портреты, альбомы, венки, 
Здесь дыхание южных растений, 
И они её образ, годам вопреки, 
Сохранят для иных поколений. 

И не важно, не важно, что в дальнем углу, 
В полутёмном и низком подвале, 
Бесприютная девочка спит на полу, 
На тряпичном своем одеяле! 

Здесь у тётки-актрисы из милости ей 
Предоставлена нынче квартира. 
Здесь она выбивает ковры у дверей, 
Пыль и плесень стирает с ампира. 

И когда её старая тётка бранит, 
И считает и прячет монеты, - 
О, с каким удивленьем ребёнок глядит 
На прекрасные эти портреты! 

Разве девочка может понять до конца, 
Почему, поражая нам чувства, 
Поднимает над миром такие сердца 
Неразумная сила искусства! 

1956


Старость

Простые, тихие, седые, 
Он с палкой, с зонтиком она, - 
Они на листья золотые 
Глядят, гуляя дотемна. 

Их речь уже немногословна, 
Без слов понятен каждый взгляд, 
Но души их светло и ровно 
Об очень многом говорят. 

В неясной мгле существованья 
Был неприметен их удел, 
И животворный свет страданья 
Над ними медленно горел. 

Изнемогая, как калеки, 
Под гнётом слабостей своих, 
В одно единое навеки 
Слились живые души их. 

И знанья малая частица 
Открылась им на склоне лет, 
Что счастье наше - лишь зарница, 
Лишь отдалённый слабый свет. 

Оно так редко нам мелькает, 
Такого требует труда! 
Оно так быстро потухает 
И исчезает навсегда! 

Как ни лелей его в ладонях 
И как к груди ни прижимай, - 
Дитя зари, на светлых конях 
Оно умчится в дальний край! 

Простые, тихие, седые, 
Он с палкой, с зонтиком она, - 
Они на листья золотые 
Глядят, гуляя дотемна. 

Теперь уж им, наверно, легче, 
Теперь всё страшное ушло, 
И только души их, как свечи, 
Струят последнее тепло. 

1956


Поэма весны

Ты и скрипку с собой принесла, 
И заставила петь на свирели, 
И, схватив за плечо, повела 
Сквозь поля, голубые в апреле. 
Пессимисту дала ты шлепка, 
Настежь окна в домах растворила, 
Подхватила в сенях старика 
И плясать по дороге пустила. 
Ошалев от твоей красоты, 
Скряга вытащил пук ассигнаций, 
И они превратились в листы 
Засиявших на солнце акаций. 
Бюрократы, чинуши, попы, 
Столяры, маляры, стеклодувы, 
Как птенцы из своей скорлупы, 
Отворили на радостях клювы. 
Даже те, кто по креслам сидят, 
Погрузившись в чины и медали, 
Улыбнулись и, как говорят, 
На мгновенье счастливыми стали. 
Это ты, сумасбродка весна! 
Узнаю твои козни, плутовка! 
Уж давно мне из окон видна 
И улыбка твоя, и сноровка. 
Скачет по полю жук-менестрель, 
Реет бабочка, став на пуанты. 
Развалившись по книгам, апрель 
Нацепил васильков аксельбанты. 
Он-то знает, что поле да лес - 
Для меня ежедневная тема, 
А весна, сумасбродка небес, - 
И подружка моя, и поэма. 

1956


Некрасивая девочка

Среди других играющих детей 
Она напоминает лягушонка. 
Заправлена в трусы худая рубашонка, 
Колечки рыжеватые кудрей 
Рассыпаны, рот длинен, зубки кривы, 
Черты лица остры и некрасивы. 
Двум мальчуганам, сверстникам её, 
Отцы купили по велосипеду. 
Сегодня мальчики, не торопясь к обеду, 
Гоняют по двору, забывши про неё, 
Она ж за ними бегает по следу. 
Чужая радость так же, как своя, 
Томит её и вон из сердца рвётся, 
И девочка ликует и смеётся, 
Охваченная счастьем бытия. 

Ни тени зависти, ни умысла худого 
Ещё не знает это существо. 
Ей всё на свете так безмерно ново, 
Так живо всё, что для иных мертво! 
И не хочу я думать, наблюдая, 
Что будет день, когда она, рыдая, 
Увидит с ужасом, что посреди подруг 
Она всего лишь бедная дурнушка! 
Мне верить хочется, что сердце не игрушка, 
Сломать его едва ли можно вдруг! 
Мне верить хочется, что чистый этот пламень, 
Который в глубине её горит, 
Всю боль свою один переболит 
И перетопит самый тяжкий камень! 
И пусть черты её нехороши 
И нечем ей прельстить воображенье, - 
Младенческая грация души 
Уже сквозит в любом её движенье. 
А если это так, то что есть красота 
И почему её обожествляют люди? 
Сосуд она, в котором пустота, 
Или огонь, мерцающий в сосуде? 

1955


[1]

О красоте человеческих лиц

Есть лица, подобные пышным порталам, 
Где всюду великое чудится в малом. 
Есть лица - подобия жалких лачуг, 
Где варится печень и мокнет сычуг. 
Иные холодные, мёртвые лица 
Закрыты решётками, словно темница. 
Другие - как башни, в которых давно 
Никто не живёт и не смотрит в окно. 
Но малую хижинку знал я когда-то, 
Была неказиста она, небогата, 
Зато из окошка её на меня 
Струилось дыханье весеннего дня. 
Поистине мир и велик и чудесен! 
Есть лица - подобья ликующих песен. 
Из этих, как солнце, сияющих нот 
Составлена песня небесных высот. 

1955


Ходоки

В зипунах домашнего покроя, 
Из далёких сёл, из-за Оки, 
Шли они, неведомые, трое - 
По мирскому делу ходоки. 

Русь моталась в голоде и буре, 
Всё смешалось, сдвинутое враз. 
Гул вокзалов, крик в комендатуре, 
Человечье горе без прикрас. 

Только эти трое почему-то 
Выделялись в скопище людей, 
Не кричали бешено и люто, 
Не ломали строй очередей. 

Всматриваясь старыми глазами 
В то, что здесь наделала нужда, 
Горевали путники, а сами 
Говорили мало, как всегда. 

Есть черта, присущая народу: 
Мыслит он не разумом одним, - 
Всю свою душевную природу 
Наши люди связывают с ним. 

Оттого прекрасны наши сказки, 
Наши песни, сложенные в лад. 
В них и ум и сердце без опаски 
На одном наречье говорят. 

Эти трое мало говорили. 
Что слова! Была не в этом суть. 
Но зато в душе они скопили 
Многое за долгий этот путь. 

Потому, быть может, и таились 
В их глазах тревожные огни 
В поздний час, когда остановились 
У порога Смольного они. 

Но когда радушный их хозяин, 
Человек в потёртом пиджаке, 
Сам работой до смерти измаян, 
С ними говорил накоротке, 

Говорил о скудном их районе, 
Говорил о той поре, когда 
Выйдут электрические кони 
На поля народного труда, 

Говорил, как жизнь расправит крылья, 
Как, воспрянув духом, весь народ 
Золотые хлебы изобилья 
По стране, ликуя, понесёт, - 

Лишь тогда тяжёлая тревога 
В трёх сердцах растаяла, как сон, 
И внезапно видно стало много 
Из того, что видел только он. 

И котомки сами развязались, 
Серой пылью в комнате пыля, 
И в руках стыдливо показались 
Чёрствые ржаные кренделя. 

С этим угощеньем безыскусным 
К Ленину крестьяне подошли. 
Ели все. И горьким был и вкусным 
Скудный дар истерзанной земли. 

1954


В кино

Утомлённая после работы, 
Лишь за окнами стало темно, 
С выраженьем тяжёлой заботы 
Ты пришла почему-то в кино. 

Рыжий малый в коричневом фраке, 
Как всегда, выбиваясь из сил, 
Плёл с эстрады какие-то враки 
И бездарно и нудно острил. 

И смотрела когда на него ты 
И вникала в остроты его, 
Выраженье тяжёлой заботы 
Не сходило с лица твоего. 

В низком зале, наполненном густо, 
Ты смотрела, как все, на экран, 
Где напрасно пыталось искусство 
К правде жизни припутать обман. 

Озабоченных черт не меняли 
Судьбы призрачных, плоских людей, 
И тебе удавалось едва ли 
Сопоставить их с жизнью своей. 

Одинока, слегка седовата, 
Но ещё моложава на вид, 
Кто же ты? И какая утрата 
До сих пор твоё сердце томит? 

Где твой друг, твой единственно милый, 
Соучастник далёкой весны, 
Кто наполнил живительной силой 
Бесприютное сердце жены? 

Почему его нету с тобою? 
Неужели погиб он в бою 
Иль, оторван от дома судьбою, 
Пропадает в далёком краю? 

Где б он ни был, но в это мгновенье 
Здесь, в кино, я уверился вновь: 
Бесконечно людское терпенье, 
Если в сердце не гаснет любовь. 

1954


Портрет

Любите живопись, поэты! 
Лишь ей, единственной, дано 
Души изменчивой приметы 
Переносить на полотно. 

Ты помнишь, как из тьмы былого, 
Едва закутана в атлас, 
С портрета Рокотова снова 
Смотрела Струйская на нас? 

Её глаза - как два тумана, 
Полуулыбка, полуплач, 
Её глаза - как два обмана, 
Покрытых мглою неудач. 

Соединенье двух загадок, 
Полувосторг, полуиспуг, 
Безумной нежности припадок, 
Предвосхищенье смертных мук. 

Когда потёмки наступают 
И приближается гроза, 
Со дна души моей мерцают 
Её прекрасные глаза. 

1953


Неудачник

По дороге, пустынной обочиной, 
Где лежат золотые пески, 
Что ты бродишь такой озабоченный, 
Умирая весь день от тоски? 

Вон и старость, как ведьма глазастая, 
Притаилась за ветхой ветлой. 
Целый день по кустарникам шастая, 
Наблюдает она за тобой. 

Ты бы вспомнил, как в ночи походные 
Жизнь твоя, загораясь в борьбе, 
Руки девичьи, крылья холодные, 
Положила на плечи тебе. 

Милый взор, истомлённо-внимательный, 
Залил светом всю душу твою, 
Но подумал ты трезво и тщательно 
И вернулся в свою колею. 

Крепко помнил ты старое правило - 
Осторожно по жизни идти. 
Осторожная мудрость направила 
Жизнь твою по глухому пути. 

Пролетела она в одиночестве 
Где-то здесь, на задворках села, 
Не спросила об имени-отчестве, 
В золотые дворцы не ввела. 

Поистратил ты разум недюжинный 
Для каких-то бессмысленных дел. 
Образ той, что сияла жемчужиной, 
Потускнел, побледнел, отлетел. 

Вот теперь и ходи и рассчитывай, 
Сумасшедшие мысли тая, 
Да смотри, как под тенью ракитовой 
Усмехается старость твоя. 

Не дорогой ты шёл, а обочиной, 
Не нашёл ты пути своего, 
Осторожный, всю жизнь озабоченный, 
Неизвестно, во имя чего! 

1953


Дождь

В тумане облачных развалин 
Встречая утренний рассвет, 
Он был почти нематериален 
И в формы жизни не одет. 

Зародыш, выкормленный тучей, 
Он волновался, он кипел, 
И вдруг, весёлый и могучий, 
Ударил в струны и запел. 

И засияла вся дубрава 
Молниеносным блеском слёз, 
И листья каждого сустава 
Зашевелились у берёз. 

Натянут тысячами нитей 
Меж хмурым небом и землёй, 
Ворвался он в поток событий, 
Повиснув книзу головой. 

Он падал издали, с наклоном 
В седые скопища дубрав. 
И вся земля могучим лоном 
Его пила, затрепетав. 

1953


Прощание с друзьями

В широких шляпах, длинных пиджаках, 
С тетрадями своих стихотворений, 
Давным-давно рассыпались вы в прах, 
Как ветки облетевшие сирени. 

Вы в той стране, где нет готовых форм, 
Где всё разъято, смешано, разбито, 
Где вместо неба - лишь могильный холм 
И неподвижна лунная орбита. 

Там на ином, невнятном языке 
Поёт синклит беззвучных насекомых, 
Там с маленьким фонариком в руке 
Жук-человек приветствует знакомых. 

Спокойно ль вам, товарищи мои? 
Легко ли вам? И всё ли вы забыли? 
Теперь вам братья - корни, муравьи, 
Травинки, вздохи, столбики из пыли. 

Теперь вам сёстры - цветики гвоздик, 
Соски сирени, щепочки, цыплята… 
И уж не в силах вспомнить вам язык 
Там наверху оставленного брата. 

Ему ещё не место в тех краях, 
Где вы исчезли, лёгкие, как тени, 
В широких шляпах, длинных пиджаках, 
С тетрадями своих стихотворений. 

1952


Облетают последние маки

Облетают последние маки, 
Журавли улетают, трубя, 
И природа в болезненном мраке 
Не похожа сама на себя. 

По пустыной и голой аллее 
Шелестя облетевшей листвой, 
Отчего ты, себя не жалея, 
С непокрытой бредёшь головой? 

Жизнь растений теперь затаилась 
В этих странных обрубках ветвей, 
Ну, а что же с тобой приключилось, 
Что с душой приключилось твоей? 

Как посмел ты красавицу эту, 
Драгоценную душу твою, 
Отпустить, чтоб скиталась по свету, 
Чтоб погибла в далёком краю? 

Пусть непрочны домашние стены, 
Пусть дорога уводит во тьму, - 
Нет на свете печальней измены, 
Чем измена себе самому. 

1952


Старая сказка

В этом мире, где наша особа 
Выполняет неясную роль, 
Мы с тобою состаримся оба, 
Как состарился в сказке король. 

Догорает, светясь терпеливо, 
Наша жизнь в заповедном краю, 
И встречаем мы здесь молчаливо 
Неизбежную участь свою. 

Но когда серебристые пряди 
Над твоим засверкают виском, 
Разорву пополам я тетради 
И с последним расстанусь стихом. 

Пусть душа, словно озеро, плещет 
У порога подземных ворот 
И багровые листья трепещут, 
Не касаясь поверхности вод. 

1952


Сквозь волшебный прибор Левенгука

Сквозь волшебный прибор Левенгука 
На поверхности капли воды 
Обнаружила наша наука 
Удивительной жизни следы. 

Государство смертей и рождений, 
Нескончаемой цепи звено, - 
В этом мире чудесных творений 
Сколь ничтожно и мелко оно! 

Но для бездн, где летят метеоры, 
Ни большого, ни малого нет, 
И равно беспредельны просторы 
Для микробов, людей и планет. 

В результате их общих усилий 
Зажигается пламя Плеяд, 
И кометы летят легкокрылей, 
И быстрее созвездья летят. 

И в углу невысокой вселенной, 
Под стеклом кабинетной трубы, 
Тот же самый поток неизменный 
Движет тайная воля судьбы. 

Там я звёздное чую дыханье, 
Слышу речь органических масс 
И стремительный шум созиданья, 
Столь знакомый любому из нас. 

1948


Журавли

Вылетев из Африки в апреле 
К берегам отеческой земли, 
Длинным треугольником летели, 
Утопая в небе, журавли. 

Вытянув серебряные крылья 
Через весь широкий небосвод, 
Вёл вожак в долину изобилья 
Свой немногочисленный народ. 

Но когда под крыльями блеснуло 
Озеро, прозрачное насквозь, 
Чёрное зияющее дуло 
Из кустов навстречу поднялось. 

Луч огня ударил в сердце птичье, 
Быстрый пламень вспыхнул и погас, 
И частица дивного величья 
С высоты обрушилась на нас. 

Два крыла, как два огромных горя, 
Обняли холодную волну, 
И, рыданью горестному вторя, 
Журавли рванулись в вышину. 

Только там, где движутся светила, 
В искупленье собственного зла 
Им природа снова возвратила 
То, что смерть с собою унесла: 

Гордый дух, высокое стремленье, 
Волю непреклонную к борьбе - 
Всё, что от былого поколенья 
Переходит, молодость, к тебе. 

А вожак в рубашке из металла 
Погружался медленно на дно, 
И заря над ним образовала 
Золотого зарева пятно.  

1948


Жена

Откинув со лба шевелюру, 
Он хмуро сидит у окна. 
В зелёную рюмку микстуру 
Ему наливает жена. 

Как робко, как пристально-нежно 
Болезненный светится взгляд, 
Как эти кудряшки потешно 
На тощей головке висят! 

С утра он всё пишет да пишет, 
В неведомый труд погружён. 
Она еле ходит, чуть дышит, 
Лишь только бы здравствовал он. 

А скрипнет под ней половица, 
Он брови взметнет, - и тотчас 
Готова она провалиться 
От взгляда пронзительных глаз. 

Так кто же ты, гений вселенной? 
Подумай: ни Гёте, ни Дант 
Не знали любви столь смиренной, 
Столь трепетной веры в талант. 

О чём ты скребёшь на бумаге? 
Зачем ты так вечно сердит? 
Что ищешь, копаясь во мраке 
Своих неудач и обид? 

Но коль ты хлопочешь на деле 
О благе, о счастье людей, 
Как мог ты не видеть доселе 
Сокровища жизни своей? 

1948


Творцы дорог

1

Рожок поёт протяжно и уныло, - 
Давно знакомый утренний сигнал! 
Покуда медлит сонное светило,  
В свои права вступает аммонал. 
Над крутизною старого откоса 
Уже трещат бикфордовы шнуры, 
И вдруг - удар, и вздрогнула берёза, 
И взвыло чрево каменной горы. 
И выдохнув короткий белый пламень 
Под напряженьем многих атмосфер, 
Завыл, запел, взлетел под небо камень, 
И заволокся дымом весь карьер. 
И равномерным грохотом обвала 
До глубины своей потрясена, 
Из тьмы лесов трущоба простонала, 
И, простонав, замолкнула она. 
Поёт рожок над дальнею горою, 
Восходит солнце, заливая лес, 
И мы бежим нестройною толпою, 
Подняв ломы, громам наперерез. 
Так под напором сказочных гигантов, 
Работающих тысячами рук, 
Из недр вселенной ад поднялся Дантов 
И, грохнув наземь, раскололся вдруг. 
При свете солнца разлетелись страхи, 
Исчезли толпы духов и теней. 
И вот лежит, сверкающий во прахе, 
Подземный мир блистательных камней. 
И всё черней становится и краше 
Их влажный и неправильный излом. 
О, эти расколовшиеся чаши, 
Обломки звёзд с оторванным крылом! 
Кубы и плиты, стрелы и квадраты, 
Мгновенно отвердевшие грома, - 
Они лежат передо мной, разъяты 
Одним усильем светлого ума. 
Ещё прохлада дышит вековая 
Над грудью их, ещё курится пыль, 
Но экскаватор, чёрный ковш вздымая, 
Уж сыплет их, урча, в автомобиль. 

2

Угрюмый Север хмурился ревниво, 
Но с каждым днём всё жарче и быстрей 
Навстречу льдам Берингова пролива 
Неслась струя тропических морей. 
Под непрерывный грохот аммонала, 
Весенними лучами озарён, 
Уже летел, раскинув опахала, 
Огромный, как ракета, махаон. 
Сиятельный и пышный самозванец, 
Он, как светило, вздрагивал и плыл, 
И вслед ему неслась толпа созданьиц, 
Подвесив тельца меж лазурных крыл. 
Кузнечики, согретые лучами, 
Отщёлкивали в воздухе часы, 
Тяжёлый жук, летающий скачками, 
Влачил, как шлейф, гигантские усы. 
И сотни тварей, на своей свирели 
Однообразный поднимая вой, 
Ползли, толклись, метались, пили, ели, 
Вились, как столб, над самой головой. 
И в куполе звенящих насекомых, 
Среди болот и неподвижных мхов, 
С вершины сопок, зноем опалённых, 
Вздымался мир невиданных цветов. 
Соперничая с блеском небосвода, 
Здесь, посредине хлябей и камней, 
Казалось, в небо бросила природа 
Всю ярость красок, собранную в ней. 
Над суматохой лиственных сплетений, 
Над ураганом зелени и трав 
Здесь расцвела сама душа растений, 
Огромные цветы образовав. 
Когда горят над сопками Стожары 
И пенье сфер проносится вдали, 
Колокола и сонные гитары 
Им нежно откликаются с земли. 
Есть хор цветов, не уловимый ухом, 
Концерт тюльпанов и квартет лилей. 
Быть может, только бабочкам и мухам 
Он слышен ночью посреди полей. 
В такую ночь, соперница лазурей, 
Вся сопка дышит, звуками полна, 
И тварь земная музыкальной бурей 
До глубины души потрясена. 
И, засыпая в первобытных норах, 
Твердит она уже который век 
Созвучье тех мелодий, о которых 
Так редко вспоминает человек. 

3

Рожок гудел, и сопка клокотала, 
Узкоколейка пела у реки. 
Подобье циклопического вала 
Пересекало древний мир тайги. 
Здесь, в первобытном капище природы, 
В необозримом вареве болот, 
Врубаясь в лес, проваливаясь в воды, 
Срываясь с круч, мы двигались вперёд. 
Нас ветер бил с Амура и Амгуни, 
Трубил нам лось, и волк нам выл вослед, 
Но всё, что здесь до нас лежало втуне, 
Мы подняли и вынесли на свет. 
В стране, где кедрам светят метеоры, 
Где молится берёзам бурундук, 
Мы отворили заступами горы 
И на восток пробились и на юг. 
Охотский вал ударил в наши ноги, 
Морские птицы прянули из трав, 
И мы стояли на краю дороги, 
Сверкающие заступы подняв. 

1947


Город в степи

1

Степным ветрам не писаны законы. 
Пирамидальный склон воспламеня, 
Всю ночь над нами тлеют терриконы - 
Живые горы дыма и огня. 
Куда ни глянь, от края и до края 
На пьедесталах каменных пород 
Стальные краны, в воздухе ныряя, 
Свой медленный свершают оборот. 
И вьётся дым в искусственном ущелье, 
И за составом движется состав, 
И свищет ветер в бешеном веселье, 
Над Казахстаном крылья распластав. 

2

Какой простор для мысли и труда! 
Какая сила дерзости и воли! 
Кто, чародей, в необозримом поле 
Воздвиг потомству эти города? 
Кто выстроил пролёты колоннад, 
Кто вылепил гирлянды на фронтонах, 
Кто средь степей разбил испепелённых 
Фонтанами взрывающийся сад? 
А ветер стонет, свищет и гудит, 
Рвёт вымпела, над башнями играя, 
И изваянье Ленина стоит, 
В седые степи руку простирая. 
И степь пылает на исходе дня, 
И тень руки ложится на равнины, 
И в честь вождя заводят песнь акыны, 
Над инструментом голову склоня. 
И затихают шорохи и вздохи, 
И замолкают птичьи голоса, 
И вопль певца из струнной суматохи, 
Как вольный беркут, мчится в небеса. 
Летит, летит, летит… остановился… 
И замер где-то в солнце… А внизу 
Переполох восторга прокатился, 
С туманных струн рассыпав бирюзу. 
Но странный голос, полный ликованья, 
Уже вступил в особый мир чудес, 
И целый город, затаив дыханье, 
Следит за ним под куполом небес. 
И Ленин смотрит в глубь седых степей, 
И думою чело его объято, 
И песнь летит, привольна и крылата, 
И, кажется, конца не будет ей. 
И далеко, в сиянии зари, 
В своих широких шляпах из брезента 
Шахтёры вторят звону инструмента 
И поднимают к небу фонари. 

3

Гомер степей на пегой лошадёнке 
Несётся вдаль, стремительно красив. 
Вослед ему летят сизоворонки, 
Головки на закат поворотив. 
И вот, ступив ногой на солончак, 
Стоит верблюд, Ассаргадон пустыни, 
Дитя печали, гнева и гордыни, 
С тысячелетней тяжестью в очах. 
Косматый лебедь каменного века, 
Он плачет так, что слушать нету сил, 
Как будто он, скиталец и калека, 
Вкусив пространства, счастья не вкусил. 
Закинув темя за предел земной, 
Он медленно ворочает глазами, 
И тамариск, обрызганный слезами, 
Шумит пред ним серебряной волной. 

4

Надев остроконечные папахи 
И наклонясь на гриву скакуна, 
Вокруг отар во весь опор казахи 
Несутся, вьются, стиснув стремена. 
И стрепет, вылетев из-под копыт, 
Шарахается в поле, как лазутчик, 
И солнце жжёт верхи сухих колючек, 
И на сто вёрст простор вокруг открыт. 
И Ленин на холме Караганды 
Глядит в необозримые просторы, 
И вкруг него ликуют птичьи хоры, 
Звенит домбра и плещет ток воды. 
И за составом движется состав, 
И льётся уголь из подземной клети, 
И ветер гонит тьму тысячелетий, 
Над Казахстаном крылья распластав. 

1947


Я не ищу гармонии в природе

Я не ищу гармонии в природе. 
Разумной соразмерности начал 
Ни в недрах скал, ни в ясном небосводе 
Я до сих пор, увы, не различал. 

Как своенравен мир её дремучий! 
В ожесточённом пении ветров 
Не слышит сердце правильных созвучий, 
Душа не чует стройных голосов. 

Но в тихий час осеннего заката, 
Когда умолкнет ветер вдалеке. 
Когда, сияньем немощным объята, 
Слепая ночь опустится к реке, 

Когда, устав от буйного движенья, 
От бесполезно тяжкого труда, 
В тревожном полусне изнеможенья 
Затихнет потемневшая вода, 

Когда огромный мир противоречий 
Насытится бесплодною игрой, - 
Как бы прообраз боли человечьей 
Из бездны вод встаёт передо мной. 

И в этот час печальная природа 
Лежит вокруг, вздыхая тяжело, 
И не мила ей дикая свобода, 
Где от добра неотделимо зло. 

И снится ей блестящий вал турбины, 
И мерный звук разумного труда, 
И пенье труб, и зарево плотины, 
И налитые током провода. 

Так, засыпая на своей кровати, 
Безумная, но любящая мать 
Таит в себе высокий мир дитяти, 
Чтоб вместе с сыном солнце увидать. 

1947


Завещание

Когда на склоне лет иссякнет жизнь моя 
И, погасив свечу, опять отправлюсь я 
В необозримый мир туманных превращений, 
Когда мильоны новых поколений 
Наполнят этот мир сверканием чудес 
И довершат строение природы, - 
Пускай мой бедный прах покроют эти воды, 
Пусть приютит меня зелёный этот лес. 

Я не умру, мой друг. Дыханием цветов 
Себя я в этом мире обнаружу. 
Многовековый дуб мою живую душу 
Корнями обовьёт, печален и суров. 
В его больших листах я дам приют уму, 
Я с помощью ветвей свои взлелею мысли, 
Чтоб над тобой они из тьмы лесов повисли 
И ты причастен был к сознанью моему. 

Над головой твоей, далёкий правнук мой, 
Я в небе пролечу, как медленная птица, 
Я вспыхну над тобой, как бледная зарница, 
Как летний дождь прольюсь, сверкая над травой. 
Нет в мире ничего прекрасней бытия. 
Безмолвный мрак могил - томление пустое. 
Я жизнь мою прожил, я не видал покоя: 
Покоя в мире нет. Повсюду жизнь и я. 

Не я родился в мир, когда из колыбели 
Глаза мои впервые в мир глядели, - 
Я на земле моей впервые мыслить стал, 
Когда почуял жизнь безжизненный кристалл, 
Когда впервые капля дождевая 
Упала на него, в лучах изнемогая. 

О, я недаром в этом мире жил! 
И сладко мне стремиться из потёмок, 
Чтоб, взяв меня в ладонь, ты, дальний мой потомок, 
Доделал то, что я не довершил. 

1947


Гроза

Содрогаясь от мук, пробежала над миром зарница, 
Тень от тучи легла, и слилась, и смешалась с травой. 
Всё труднее дышать, в небе облачный вал шевелится. 
Низко стелется птица, пролетев над моей головой. 

Я люблю этот сумрак восторга, эту краткую ночь вдохновенья, 
Человеческий шорох травы, вещий холод на тёмной руке, 
Эту молнию мысли и медлительное появленье 
Первых дальних громов - первых слов на родном языке. 

Так из тёмной воды появляется в мир светлоокая дева, 
И стекает по телу, замирая в восторге, вода, 
Травы падают в обморок, и направо бегут и налево 
Увидавшие небо стада. 

А она над водой, над просторами круга земного, 
Удивлённая, смотрит в дивном блеске своей наготы. 
И, играя громами, в белом облаке катится слово, 
И сияющий дождь на счастливые рвётся цветы. 

1946


Утро

Петух запевает, светает, пора! 
В лесу под ногами гора серебра. 
Там чёрных деревьев стоят батальоны, 
Там ёлки как пики, как выстрелы - клёны, 
Их корни как шкворни, сучки как стропила, 
Их ветры ласкают, им светят светила. 
Там дятлы, качаясь на дубе сыром, 
С утра вырубают своим топором 
Угрюмые ноты из книги дубрав, 
Короткие головы в плечи вобрав. 
Рождённый пустыней, 
Колеблется звук, 
Колеблется синий 
На нитке паук. 
Колеблется воздух, 
Прозрачен и чист, 
В сияющих звёздах 
Колеблется лист. 
И птицы, одетые в светлые шлемы, 
Сидят на воротах забытой поэмы, 
И девочка в речке играет нагая 
И смотрит на небо, смеясь и мигая. 
Петух запевает, светает, пора! 
В лесу под ногами гора серебра. 

1946


В этой роще берёзовой

В этой роще берёзовой, 
Вдалеке от страданий и бед, 
Где колеблется розовый 
Немигающий утренний свет, 
Где прозрачной лавиною 
Льются листья с высоких ветвей, - 
Спой мне, иволга, песню пустынную, 
Песню жизни моей. 

Пролетев над поляною 
И людей увидав с высоты, 
Избрала деревянную 
Неприметную дудочку ты, 
Чтобы в свежести утренней, 
Посетив человечье жильё, 
Целомудренно бедной заутреней 
Встретить утро моё. 

Но ведь в жизни солдаты мы, 
И уже на пределах ума 
Содрогаются атомы, 
Белым вихрем взметая дома. 
Как безумные мельницы, 
Машут войны крылами вокруг. 
Где ж ты, иволга, леса отшельница? 
Что ты смолкла, мой друг? 

Окружённая взрывами, 
Над рекой, где чернеет камыш, 
Ты летишь над обрывами, 
Над руинами смерти летишь. 
Молчаливая странница, 
Ты меня провожаешь на бой, 
И смертельное облако тянется 
Над твоей головой. 

За великими реками 
Встанет солнце, и в утренней мгле 
С опалёнными веками 
Припаду я, убитый, к земле. 
Крикнув бешеным вороном, 
Весь дрожа, замолчит пулемёт. 
И тогда в моём сердце разорванном 
Голос твой запоёт. 

И над рощей берёзовой, 
Над берёзовой рощей моей, 
Где лавиною розовой 
Льются листья с высоких ветвей, 
Где под каплей божественной 
Холодеет кусочек цветка, - 
Встанет утро победы торжественной 
На века. 

1946


[1]
Песня из кинофильма «Доживём до понедельника». Музыка К. Молчанова.

Ещё заря не встала над селом

Ещё заря не встала над селом, 
Ещё лежат в саду десятки теней, 
Ещё блистает лунным серебром 
Замёрзший мир деревьев и растений. 

Какая ранняя и звонкая зима! 
Ещё вчера был день прозрачно-синий, 
Но за ночь ветер вдруг сошёл с ума, 
И выпал снег, и лёг на листья иней. 

И я смотрю, задумавшись, в окно. 
Над крышами соседнего квартала, 
Прозрачным пламенем своим окружено, 
Восходит солнце медленно и вяло. 

Седых берёз волшебные ряды 
Метут снега безжизненной куделью. 
В кристалл холодный убраны сады, 
Внезапно занесённые метелью. 

Мой старый пёс стоит, насторожась, 
А снег уже блистает перламутром, 
И всё яснее чувствуется связь 
Души моей с холодным этим утром. 

Так на заре просторных зимних дней 
Под сенью замерзающих растений 
Нам предстают свободней и полней 
Живые силы наших вдохновений. 

1946


Уступи мне, скворец, уголок

Уступи мне, скворец, уголок, 
Посели меня в старом скворешнике. 
Отдаю тебе душу в залог 
За твои голубые подснежники. 

И свистит и бормочет весна. 
По колено затоплены тополи. 
Пробуждаются клёны от сна, 
Чтоб, как бабочки, листья захлопали. 

И такой на полях кавардак, 
И такая ручьёв околесица, 
Что попробуй, покинув чердак, 
Сломя голову в рощу не броситься! 

Начинай серенаду, скворец! 
Сквозь литавры и бубны истории 
Ты - наш первый весенний певец 
Из берёзовой консерватории. 

Открывай представленье, свистун! 
Запрокинься головкою розовой, 
Разрывая сияние струн 
В самом горле у рощи берёзовой. 

Я и сам бы стараться горазд, 
Да шепнула мне бабочка-странница: 
«Кто бывает весною горласт, 
Тот без голоса к лету останется». 

А весна хороша, хороша! 
Охватило всю душу сиренями. 
Поднимай же скворешню, душа, 
Над твоими садами весенними. 

Поселись на высоком шесте, 
Полыхая по небу восторгами, 
Прилепись паутинкой к звезде 
Вместе с птичьими скороговорками. 

Повернись к мирозданью лицом, 
Голубые подснежники чествуя, 
С потерявшим сознанье скворцом 
По весенним полям путешествуя. 

1946


Читайте, деревья, стихи Гезиода

Читайте, деревья, стихи Гезиода, 
Дивись Оссиановым гимнам, рябина! 
Не меч ты поднимешь сегодня, природа, 
Но школьный звонок над щитом Кухулина. 
Ещё заливаются ветры, как барды, 
Ещё не смолкают берёзы Морвена, 
Но зайцы и птицы садятся за парты 
И к зверю девятая сходит Камена. 
Берёзы, вы школьницы! Полно калякать, 
Довольно скакать, задирая подолы! 
Вы слышите, как через бурю и слякоть 
Ревут водопады, спрягая глаголы? 
Вы слышите, как перед зеркалом речек, 
Под листьями ивы, под лапами ели, 
Как маленький Гамлет, рыдает кузнечик, 
Не в силах от вашей уйти канители? 
Опять ты, природа, меня обманула, 
Опять провела меня за нос, как сводня! 
Во имя чего среди ливня и гула 
Опять, как безумный, брожу я сегодня? 
В который ты раз мне твердишь, потаскуха, 
Что здесь, на пороге всеобщего тленья, 
Не место бессмертным иллюзиям духа, 
Что жизнь продолжается только мгновенье! 
Вот так я тебе и поверил! Покуда 
Не вытряхнут душу из этого тела, 
Едва ли иного достоин я чуда, 
Чем то, от которого сердце запело. 
Мы, люди, - хозяева этого мира, 
Его мудрецы и его педагоги, 
Затем и поёт Оссианова лира 
Над чащею леса, у края берлоги. 
От моря до моря, от края до края 
Мы учим и пестуем младшего брата, 
И бабочки, в солнечном свете играя, 
Садятся на лысое темя Сократа. 

1946


Слепой

С опрокинутым в небо лицом, с головой непокрытой, 
Он торчит у ворот, этот проклятый Богом старик. 
Целый день он поёт, и напев его грустно-сердитый, 
Ударяя в сердца, поражает прохожих на миг. 

А вокруг старика молодые шумят поколенья. 
Расцветая в садах, сумасшедшая стонет сирень. 
В белом гроте черёмух по серебряным листьям растений 
Поднимается к небу ослепительный день… 

Что ж ты плачешь, слепец? Что томишься напрасно весною? 
От надежды былой уж давно не осталось следа. 
Чёрной бездны твоей не укроешь весенней листвою, 
Полумёртвых очей не откроешь, увы, никогда. 

Да и вся твоя жизнь - как большая привычная рана. 
Не любимец ты солнцу, и природе не родственник ты. 
Научился ты жить в глубине векового тумана, 
Научился смотреть в вековое лицо темноты… 

И боюсь я подумать, что где-то у края природы 
Я такой же слепец с опрокинутым в небо лицом. 
Лишь во мраке души наблюдаю я вешние воды, 
Собеседую с ними только в горестном сердце моём. 

О, с каким я трудом наблюдаю земные предметы, 
Весь в тумане привычек, невнимательный, суетный, злой! 
Эти песни мои - сколько раз они в мире пропеты! 
Где найти мне слова для возвышенной песни живой? 

И куда ты влечёшь меня, тёмная грозная муза, 
По великим дорогам необъятной отчизны моей? 
Никогда, никогда не искал я с тобою союза, 
Никогда не хотел подчиняться я власти твоей, - 

Ты сама меня выбрала, и сама ты мне душу пронзила, 
Ты сама указала мне на великое чудо земли… 
Пой же, старый слепец! Ночь подходит. Ночные светила, 
Повторяя тебя, равнодушно сияют вдали. 

1946


Бетховен

В тот самый день, когда твои созвучья 
Преодолели сложный мир труда, 
Свет пересилил свет, прошла сквозь тучу туча, 
Гром двинулся на гром, в звезду вошла звезда. 

И яростным охвачен вдохновеньем, 
В оркестрах гроз и трепете громов, 
Поднялся ты по облачным ступеням 
И прикоснулся к музыке миров. 

Дубравой труб и озером мелодий 
Ты превозмог нестройный ураган, 
И крикнул ты в лицо самой природе, 
Свой львиный лик просунув сквозь орган. 

И пред лицом пространства мирового 
Такую мысль вложил ты в этот крик, 
Что слово с воплем вырвалось из слова 
И стало музыкой, венчая львиный лик. 

В рогах быка опять запела лира, 
Пастушьей флейтой стала кость орла, 
И понял ты живую прелесть мира 
И отделил добро его от зла. 

И сквозь покой пространства мирового 
До самых звёзд прошёл девятый вал… 
Откройся, мысль! Стань музыкою, слово, 
Ударь в сердца, чтоб мир торжествовал! 

1946


Лесное озеро

Опять мне блеснула, окована сном, 
Хрустальная чаша во мраке лесном. 

Сквозь битвы деревьев и волчьи сраженья, 
Где пьют насекомые сок из растенья, 
Где буйствуют стебли и стонут цветы, 
Где хищными тварями правит природа, 
Пробрался к тебе я и замер у входа, 
Раздвинув руками сухие кусты. 
В венце из кувшинок, в уборе осок, 
В сухом ожерелье растительных дудок 
Лежал целомудренной влаги кусок, 
Убежище рыб и пристанище уток. 
Но странно, как тихо и важно кругом! 
Откуда в трущобах такое величье? 
Зачем не беснуется полчище птичье, 
Но спит, убаюкано сладостным сном? 
Один лишь кулик на судьбу негодует 
И в дудку растенья бессмысленно дует. 

И озеро в тихом вечернем огне 
Лежит в глубине, неподвижно сияя, 
И сосны, как свечи, стоят в вышине, 
Смыкаясь рядами от края до края. 
Бездонная чаша прозрачной воды 
Сияла и мыслила мыслью отдельной, 
Так око больного в тоске беспредельной 
При первом сиянье вечерней звезды, 
Уже не сочувствуя телу больному, 
Горит, устремлённое к небу ночному. 
И толпы животных и диких зверей, 
Просунув сквозь ёлки рогатые лица, 
К источнику правды, к купели своей 
Склонились воды животворной напиться. 

1938


Метаморфозы

Как мир меняется! И как я сам меняюсь! 
Лишь именем одним я называюсь, 
На самом деле то, что именуют мной, - 
Не я один. Нас много. Я - живой. 
Чтоб кровь моя остынуть не успела, 
Я умирал не раз. О, сколько мёртвых тел 
Я отделил от собственного тела! 
И если б только разум мой прозрел 
И в землю устремил пронзительное око, 
Он увидал бы там, среди могил, глубоко 
Лежащего меня. Он показал бы мне 
Меня, колеблемого на морской волне, 
Меня, летящего по ветру в край незримый, 
Мой бедный прах, когда-то так любимый. 

А я всё жив! Всё чище и полней 
Объемлет дух скопленье чудных тварей. 
Жива природа. Жив среди камней 
И злак живой и мёртвый мой гербарий. 
Звено в звено и форма в форму. Мир 
Во всей его живой архитектуре - 
Орган поющий, море труб, клавир, 
Не умирающий ни в радости, ни в буре. 

Как всё меняется! Что было раньше птицей, 
Теперь лежит написанной страницей; 
Мысль некогда была простым цветком, 
Поэма шествовала медленным быком; 
А то, что было мною, то, быть может, 
Опять растёт и мир растений множит. 

Вот так, с трудом пытаясь развивать 
Как бы клубок какой-то сложной пряжи, 
Вдруг и увидишь то, что должно называть 
Бессмертием. О, суеверья наши! 

1937


Седов

Он умирал, сжимая компас верный. 
Природа мёртвая, закованная льдом, 
Лежала вкруг него, и солнца лик пещерный 
Через туман просвечивал с трудом. 
Лохматые, с ремнями на груди, 
Свой лёгкий груз собаки чуть влачили. 
Корабль, затёртый в ледяной могиле, 
Уж далеко остался позади. 
И целый мир остался за спиною! 
В страну безмолвия, где полюс-великан, 
Увенчанный тиарой ледяною, 
С меридианом свёл меридиан; 
Где полукруг полярного сиянья 
Копьём алмазным небо пересек; 
Где вековое мёртвое молчанье 
Нарушить мог один лишь человек, - 
Туда, туда! В страну туманных бредней. 
Где обрывается последней жизни нить! 
И сердца стон и жизни миг последний - 
Всё, всё отдать, но полюс победить! 

Он умирал посереди дороги, 
Болезнями и голодом томим. 
В цинготных пятнах ледяные ноги, 
Как брёвна, мёртвые лежали перед ним. 
Но странно! В этом полумёртвом теле 
Ещё жила великая душа: 
Превозмогая боль, едва дыша, 
К лицу приблизив компас еле-еле, 
Он проверял по стрелке свой маршрут 
И гнал вперёд свой поезд погребальный… 
О край земли, угрюмый и печальный! 
Какие люди побывали тут! 

И есть на дальнем Севере могила… 
Вдали от мира высится она. 
Один лишь ветер воет там уныло, 
И снега ровная блистает пелена. 
Два верных друга, чуть живые оба, 
Среди камней героя погребли, 
И не было ему простого даже гроба, 
Щепотки не было родной ему земли. 
И не было ему ни почестей военных, 
Ни траурных салютов, ни венков, 
Лишь два матроса, стоя на коленях, 
Как дети, плакали одни среди снегов. 

Но люди мужества, друзья, не умирают! 
Теперь, когда над нашей головой 
Стальные вихри воздух рассекают 
И пропадают в дымке голубой, 
Когда, достигнув снежного зенита, 
Наш флаг над полюсом колеблется, крылат. 
И обозначены углом теодолита 
Восход луны и солнечный закат, - 
Друзья мои, на торжестве народном 
Помянем тех, кто пал в краю холодном! 

Вставай, Седов, отважный сын земли! 
Твой старый компас мы сменили новым. 
Но твой поход на Севере суровом 
Забыть в своих походах не могли. 
И жить бы нам на свете без предела, 
Вгрызаясь в льды, меняя русла рек. - 
Отчизна воспитала нас и в тело 
Живую душу вдунула навек. 
И мы пойдём в урочища любые, 
И, если смерть застигнет у снегов, 
Лишь одного просил бы у судьбы я: 
Так умереть, как умирал Седов. 

1937


Голубиная книга

В младенчестве я слышал много раз 
Полузабытый прадедов рассказ 
О книге сокровенной… За рекою 
Кровавый луч зари, бывало, чуть горит, 
Уж спать пора, уж белой пеленою 
С реки ползёт туман и сердце леденит, 
Уж бедный мир, забыв свои страданья, 
Затихнул весь, и только вдалеке 
Кузнечик, маленький работник мирозданья, 
Всё трудится, поёт, не требуя вниманья, - 
Один, на непонятном языке… 
О тихий час, начало летней ночи! 
Деревья в сумерках. И возле тёмных хат 
Седые пахари, полузакрывши очи, 
На брёвнах еле слышно говорят. 

И вижу я сквозь темноту ночную, 
Когда огонь над трубкой вспыхнет вдруг, 
То спутанную бороду седую, 
То жилы выпуклые истомлённых рук. 
И слышу я знакомое сказанье, 
Как правда кривду вызвала на бой, 
Как одолела кривда, и крестьяне 
С тех пор живут обижены судьбой. 
Лишь далеко на океане-море, 
На белом камне, посредине вод, 
Сияет книга в золотом уборе, 
Лучами упираясь в небосвод. 
Та книга выпала из некой грозной тучи, 
Все буквы в ней цветами проросли, 
И в ней написана рукой судеб могучей 
Вся правда сокровенная земли. 
Но семь на ней повешено печатей, 
И семь зверей ту книгу стерегут, 
И велено до той поры молчать ей, 
Пока печати в бездну не спадут. 

А ночь горит над тихою землёю, 
Дрожащим светом залиты поля, 
И высоко плывут над головою 
Туманные ночные тополя. 
Как сказка - мир. Сказания народа, 
Их мудрость тёмная, но милая вдвойне, 
Как эта древняя могучая природа, 
С младенчества запали в душу мне… 
Где ты, старик, рассказчик мой ночной? 
Мечтал ли ты о правде трудовой 
И верил ли в годину искупленья? 
Не знаю я… Ты умер, наг и сир, 
И над тобою, полные кипенья, 
Давно шумят иные поколенья, 
Угрюмый перестраивая мир. 

1937


[1]

Север

В воротах Азии, среди лесов дремучих, 
Где сосны древние стоят, купая в тучах 
Свои закованные холодом верхи; 
Где волка валит с ног дыханием пурги; 
Где холодом охваченная птица 
Летит, летит и вдруг, затрепетав, 
Повиснет в воздухе, и кровь её сгустится, 
И птица падает, замёрзшая, стремглав; 
Где в желобах своих гробообразных, 
Составленных из каменного льда, 
Едва течёт в глубинах рек прекрасных 
От наших взоров скрытая вода; 
Где самый воздух, острый и блестящий, 
Даёт нам счастье жизни настоящей, 
Весь из кристаллов холода сложён; 
Где солнца шар короной окружён; 
Где люди с ледяными бородами, 
Надев на голову конический треух, 
Сидят в санях и длинными столбами 
Пускают изо рта оледенелый дух; 
Где лошади, как мамонты в оглоблях, 
Бегут, урча; где дым стоит на кровлях, 
Как изваяние, пугающее глаз; 
Где снег, сверкая, падает на нас 
И каждая снежинка на ладони 
То звёздочку напомнит, то кружок, 
То вдруг цилиндриком блеснёт на небосклоне, 
То крестиком опустится у ног; 
В воротах Азии, в объятиях метели, 
Где сосны в шубах и в тулупах ели, - 
Несметные богатства затая, 
Лежит в сугробах родина моя. 

А дальше к Северу, где океан полярный 
Гудит всю ночь и перпендикулярный 
Над головою поднимает лёд, 
Где, весь оледенелый, самолёт 
Свой тяжкий винт едва-едва вращает 
И дальние зимовья навещает, - 
Там тень «Челюскина» среди отвесных плит, 
Как призрак царственный, над пропастью стоит. 

Корабль недвижим. Призрак величавый, 
Что ты стоишь с твоею чудной славой? 
Ты - пар воображенья, ты - фантом, 
Но подвиг твой - свидетельство о том, 
Что здесь, на Севере, в средине льдов тяжёлых, 
Разрезав моря каменную грудь, 
Флотилии огромных ледоколов 
Необычайный вырубили путь. 

Как бронтозавры каменного века, 
Они прошли, созданья человека, 
Плавучие вместилища чудес, 
Бия винтами, льдам наперерез. 
И вся природа мёртвыми руками 
Простёрлась к ним, но, брошенная вспять, 
Горой отчаянья легла над берегами 
И не посмела головы поднять. 

1936


Всё, что было в душе

Всё, что было в душе, всё как будто опять потерялось, 
И лежал я в траве, и печалью и скукой томим. 
И прекрасное тело цветка надо мной поднималось, 
И кузнечик, как маленький сторож, стоял перед ним. 

И тогда я открыл свою книгу в большом переплёте, 
Где на первой странице растения виден чертёж. 
И черна и мертва, протянулась от книги к природе 
То ли правда цветка, то ли в нём заключённая ложь. 

И цветок с удивленьем смотрел на своё отраженье 
И как будто пытался чужую премудрость понять. 
Трепетало в листах непривычное мысли движенье, 
То усилие воли, которое не передать. 

И кузнечик трубу свою поднял, и природа внезапно проснулась. 
И запела печальная тварь славословье уму, 
И подобье цветка в старой книге моей шевельнулось 
Так, что сердце моё шевельнулось навстречу ему. 

1936


***

Вчера, о смерти размышляя, 
Ожесточилась вдруг душа моя. 
Печальный день! Природа вековая 
Из тьмы лесов смотрела на меня. 
И нестерпимая тоска разъединенья 
Пронзила сердце мне, и в этот миг 
Всё, всё услышал я - и трав вечерних пенье, 
И речь воды, и камня мёртвый крик. 
И я, живой, скитался над полями, 
Входил без страха в лес, 
И мысли мертвецов прозрачными столбами 
Вокруг меня вставали до небес. 
И голос Пушкина был над листвою слышен, 
И птицы Хлебникова пели у воды. 
И встретил камень я. Был камень неподвижен, 
И проступал в нём лик Сковороды. 
И все существованья, все народы 
Нетленное хранили бытиё, 
И сам я был не детище природы, 
Но мысль её! Но зыбкий ум её! 

1936


Весна в лесу

Каждый день на косороге я 
Пропадаю, милый друг. 
Вешних дней лаборатория 
Расположена вокруг. 
В каждом маленьком растеньице, 
Словно в колбочке живой, 
Влага солнечная пенится 
И кипит сама собой. 
Эти колбочки исследовав, 
Словно химик или врач, 
В длинных перьях фиолетовых 
По дороге ходит грач. 
Он штудирует внимательно 
По тетрадке свой урок 
И больших червей питательных 
Собирает детям впрок. 
А в глуши лесов таинственных, 
Нелюдимый, как дикарь, 
Песню прадедов воинственных 
Начинает петь глухарь. 
Словно идолище древнее, 
Обезумев от греха, 
Он рокочет за деревнею 
И колышет потроха. 
А на кочках под осинами, 
Солнца празднуя восход, 
С причитаньями старинными 
Водят зайцы хоровод. 
Лапки к лапкам прижимаючи, 
Вроде маленьких ребят, 
Про свои обиды заячьи 
Монотонно говорят. 
И над песнями, над плясками 
В эту пору каждый миг, 
Населяя землю сказками, 
Пламенеет солнца лик. 
И, наверно, наклоняется 
В наши древние леса, 
И невольно улыбается 
На лесные чудеса. 

1935


Годы учения

Родился в семье земского агронома. Детство и годы учения в Уржумском реальном училище прошли в с. Сернур, где отложились первые впечатления от вятской природы и от деятельности отца. В 1920-25 учился в Московском университете, затем в Петрограде, где окончил отделение языка и литературы Педагогического института им. Герцена. В 1926-27 служил в армии.

«Столбцы»

Заболоцкий говорил, что поэзия для него имеет общее с живописью и архитектурой и ничего общего не имеет с прозой. Предположительно, он написал две первые части декларации обэриутов (1928), где поэтов призывают: «Посмотрите на предмет голыми глазами, и вы увидите его впервые очищенным от ветхой литературной позолоты». Заболоцкий в этой декларации характеризуется как «поэт голых конкретных форм, придвинутых вплотную к глазам зрителя».

В первом сборнике поэта «Столбцы» (22 стихотворения) город представлен чуждым и зловещим, но по-особому живописным. Обыватель изображён сатирически («Вечерний бар», «Новый быт», «Свадьба»), с элементами чёрного юмора («Обводный канал»). Мир живого показан как униженный и оскорблённый («Движение»). Широко используются фантастика, гротеск («Офорт», «Красная Бавария»). Отмечен «оккультизм», вероятно, заимствованный у Хармса: так, слова «Звёзды, розы и квадраты» суть символы тайных учений.

Заболоцкий использует эмоциональность высоких слов («Лицо коня», «Цирк»), контрастно сочетая их со стилистически сниженными: «Тут девка водит на аркане Свою пречистую собачку» («Народный дом»). Поэт переосмысляет традицию оды и анакреонтической лирики Ломоносова и Державина («Часовой», «Прогулка»). Отмечаются отзвуки Пушкина, так, вариант «Прогулки» содержал парафраз из «Брожу ли я вдоль улиц шумных…»: «Перед ним сияют воды, льётся сумрак голубой, и весёлая природа бьёт о камень гробовой». Складывается и поэтика индивидуальных контекстов, например, образ коня обретает своё значение в общем контексте «Лица коня», «Движения», «Торжества земледелия».

«Натурфилософские» поэмы

Чувство родства с «косноязычной» природой, жаждущей понимания, явлённое в «Смешанных столбцах», нашло здесь полное выражение. Три поэмы тесно связаны по содержанию и поэтике. Вселенная в них как бы только возникает из первобытного хаоса, преображается - в этом глубинная связь с «Фаустом» Гёте, отмеченная применительно к «Торжеству земледелия» (1929-30) уже в 1936; о ней говорит и эпиграф из «Фауста» в черновике «Безумного волка» (1931), смыкаясь с цитированными в примечаниях к «Деревьям» (1933) идеями В. Вернадского и Г. Сковороды.

В крестьянском мире Заболоцкий видит не патриархальную утопию, но пытливость крестьянского ума, разбуженного от вековой дремоты и мыслящего о строении Вселенной, о бессмертии души. Становление человеческой цивилизации воспроизводится в животном мире, где «Волк ест пирог и пишет интеграл. Волк гвозди бьёт…». Дискуссионные собрания в животном или растительном мире происходят с участием человека или без него. Волк-студент («Безумный волк») как идеолог «трезвого мира» продолжает линию Солдата из «Торжества земледелия», а Безумный Волк развивает тему Хлебникова, героя «Торжества…», о том, что «мир животный с небесами Тут примирён прекрасно-глупо».

Если в трёх поэмах фантазия изобретательна, а поэтическое чувство «заперто», то «Лодейников» (1932-1934, 1947) - это скорбь духа, потрясённого «вековечной давильней» натуралистически изображённой природы, что косвенно отражает и социальную жизнь страны.

Выход «Торжества земледелия» (журнал «Звезда», 1933) вызвал критические обвинения как «пасквиль на коллективизацию» и «циничное издевательство над материализмом… под маской юродства и формалистических вывертов», и подготовленный к этому времени сборник стихов не увидел света. Средства к жизни доставляла работа в детской литературе (Заболоцкий сотрудничал в детских журналах «Ёж» и «Чиж»), переводы и переложения для детей книг Рабле «Гаргантюа и Пантагрюэль», де Костера «Тиль Уленшпигель» и «Витязя в тигровой шкуре» Руставели (в 1950-х гг. был сделан полный перевод).

1930-е годы

Ещё до 1929 стихотворения «Обед» и «Руки» обозначили новую, «классическую», эстетику Заболоцкого, о которой он писал: «… спокойно должно быть и лицо стихотворения. Умный читатель под покровом внешнего спокойствия отлично видит всё игралище ума и сердца».

В начале 1932 Заболоцкий знакомится с работами Циолковского, близкими его представлению о мироздании как единой системе, где живое и неживое находится в постоянном взаимопревращении. Элегия «Вчера, о смерти размышляя…» (1936), полемически развивая традицию Боратынского, начинаясь с темы «нестерпимой тоски разъединенья» человека и природы, восходит к апофеозу разума как высшей ступени эволюции: «И сам я был не детище природы, Но мысль её! Но зыбкий ум её!». Заболоцкому дорога идея бессмертия. В «Метаморфозах» (1937), как и в «Завещании» (1947), которое восходит к «Завету» Гёте: «Кто жил, в ничто не обратится», - через смерть завершается круг развития, а вечная обновляемость показана как залог жизни духа.

В 1936 поэт был вынужден принять участие в дискуссии о формализме, где, не отрекаясь от ранних произведений, он называет стихотворение «Север» как опубликованный образец своей «простой, доступной для широкого читателя» поэзии. В 1937 вышла «Вторая книга» (17 стихотворений). В 1938 Заболоцкий был арестован по обвинению в принадлежности к контрреволюционной организации, на следствии проявил редкостное мужество. До 1944 отбывал наказание в лагерях Дальнего Востока и Алтайского края (стихов не писал), с весны до конца 1945 в ссылке в Караганде (работал чертёжником), где завершил работу над поэтическим переводом «Слова о полку Игореве» (1938, 1945), оказавшим благотворное влияние и на его судьбу - как произведение, прошедшее в печать, и на творчество - как образец уникальной поэтики.

Московский период

В 1946 Заболоцкий был восстановлен в Союзе писателей, сначала жил в Переделкино, затем, наконец-то, получил жильё в Москве, зарабатывал переводами. В оригинальном творчестве подъём 1946-48 сменился спадом в 1949-52 и новым подъемом в 1956-58, когда было создано около половины стихотворений московского периода. Возобновляется «натурфилософская» тема («Читайте, деревья, стихи Гезиода…», «Я не ищу гармонии в природе…»), включающая искусство в картину естественного бытия («Гомборский лес», «Бетховен») по формуле «мысль-образ-музыка».

Новый этап знаменуется вниманием к человеческой личности и её этике, что проявилось в ранее несвойственной ему автобиографичности («В этой роще берёзовой…», цикл «Последняя любовь»), в посвящении памяти обэриутов «Прощание с друзьями», в психологизированных портретах («Портрет», «Некрасивая девочка») с элементами драматического сюжета («Жена», «В кино», «Старая актриса», «Где-то в поле возле Магадана»). Начатая в стихотворениях 1938 года («Север», «Седов») тема человеческого созидания, вписанного в творчество природы, развивается в «Творцах дорог», «Городе в степи» (оба - 1947) и других произведениях, основанных на впечатлениях от восточных строек. Интерес к истории и эпосу соседствует в поэме «Рубрук в Монголии» (1958) - о путешествии монаха-миссионера 13 века - с характерными для лирики поэта мотивами отчуждения и одиночества.

О разных прочтениях Заболоцкого

Заболоцкий ушёл очень рано (после двух перенесённых инфарктов). Широкое признание в отечестве пришло к нему посмертно и в компромиссных формах, разные читатели приемлют его поэзию на основаниях, порою взаимоисключающих. Для многих Заболоцкий остаётся в ряду поэтов, ангажированных советским официозом, как автор «Ходоков», «Прощания», «Горийской симфонии», которые читались в дни юбилейных торжеств. «Смерть врача», «Некрасивую девочку» и другие иногда связывают с сентиментальным примитивом городского фольклора. Западные слависты ставили Заболоцкого в ряд таких явлений европейского модернизма, как экспрессионизм, сюрреализм, дадаизм, на родине писалось о метафизичности, утопизме, связи с постмодернизмом и др.

В серии «Библиотека поэта» (1965) «Столбцы и поэмы» были «спрятаны» во второй половине книги и объявлены данью «формальному экспериментаторству». Завещанная самим поэтом форма итогового сборника (Заболоцкий Н. Столбцы и поэмы: Стихотворения. М., 1989) определена им в 1958; она «скрывает» этапы творческого пути.

С. С. Бойко


ЗАБОЛОЦКИЙ, Николай Алексеевич [24.IV(7.V).1903, Казань, - 14.X.1958, Москва] - русский советский поэт. Родился в семье агронома. В 1910 семья Заболоцкого переехала в с. Сернур Уржумского уезда Вятской губернии. В 1920 Заболоцкий поступил в медицинский институт в Москве, а в 1921 переехал в Ленинград, где окончил литературный факультет Педагогического института им. А. И. Герцена (1925). В 1928-29 опубликовал книги рассказов для детей: «Букан», «Красные и синие», «Резиновые головы» и другие, сотрудничал в детских журналах «Ёж» и «Чиж». В 1929 вышел сборник стихов «Столбцы», в 1937 - «Вторая книга». В 1938 Заболоцкий был незаконно репрессирован; работал строителем, чертёжником на Дальнем Востоке, в Алтайском крае и Караганде. В 1946 возвратился в Москву. Заболоцкий - лирик философского склада, размышляющий о месте человека и разума в мироздании, о воздействии разумного начала - мысли и труда - на хаос естественной жизни. В «Столбцах» причудливо и фантастично преломился мещанский, нэповский быт, глубоко ненавистный поэту. В этот период Заболоцкий не видит разумной, гармоничной силы, способной обуздать звериный мир мещанства, поэтому на стихах «Столбцов» лежит мрачный эмоциональный колорит. Поэтика «Столбцов» отчасти восходит к поэтике 18 века, а также к хлебниковским вариациям ямба с иронической внезапной ломкой плавно текущего классического размера. На раннего Заболоцкого повлияли пантеизм В. В. Хлебникова, свойственная ему мифологизация природы. В поэме Заболоцкого «Торжество земледелия» (1929-30, опубликована 1933) поэт впервые выразил мысль, характерную для его позднейшего творчества: человеческий труд и разум вносят гармонию и лад в кровавые противоречия природы. Разумную и творческую силу Заболоцкий связывает с социалистическим преобразованием природы. Поэма была задумана как гимн социалистическому земледелию. Однако одическое воспевание разума сочеталось здесь с иронически-недоверчивым отношением к его возможностям, что вызывало возражения критики. В 30-40-х годах Заболоцкий пишет цикл стихов о подвиге исследования и созидания: «Венчание плодами» (1932), «Север» (1936), «Седов» (1937), «Город в степи» (1947), «Творцы дорог» (1947) и ряд «натурфилософских» стихов: «Метаморфозы» (1937), «Лесное озеро» (1938), «Утро» (1946), «Гроза» (1946), «Читайте, деревья, стихи Гезиода» (1946), «Я не ищу гармонии в природе» (1947), «Сквозь волшебный прибор Левенгука» (1948) и др. В этих стихах, отмеченных высокой поэтической зрелостью, Заболоцкий уже не испытывает страха перед картиной беспощадных конфликтов естественного бытия; запечатлевая вечно меняющееся лицо природы, он восхищается органической согласованностью её явлений, её неисчерпаемым разнообразием, вечным движением и обновлением. Человеческая деятельность теперь мыслится Заболоцкому не как начало, противостоящее миру природы, а как высшее выражение её творящих сил. Творчество Заболоцкого середины 50-х годов обращено непосредственно к общественно-психологическим, моральным проблемам: «Неудачник» (1953), «Ходоки» (1954), «Некрасивая девочка» (1955), «Старая актриса» (1956), «Противостояние Марса» (1956), «Смерть врача» (1957) и др. Его волнует и тревожит борьба «тяжело-животного» и доброго, разумного в человеческой душе и общественной жизни. Поэт утверждает неизбежную - несмотря на трагические противоречия - победу разумного и прекрасного начала. В своих стихах Заболоцкий обращается к традициям классического стиха Тютчева, Баратынского, Некрасова. В 1960 (посмертно) опубликована поэма Заболоцкого «Рубрук в Монголии» (1958). Заболоцкий - один из крупнейших советских переводчиков. Он познакомил русского читателя с богатством грузинской классической поэзии: с «Витязем в тигровой шкуре» Ш. Руставели (последняя редакция перевода - 1957), с произведениями Д. Гурамишвили, Г. Орбелиани, И. Чавчавадзе, Важа Пшавелы, советских грузинских поэтов. Заболоцкому принадлежат также переводы из немецкой классической поэзии, Леси Украинки и других, стихотворное переложение «Слова о полку Игореве» (1938-46). Стихи Заболоцкого переведены на итальянский, венгерский, чешский, польский и другие языки.

Соч.: Столбцы, Л., 1929; Торжество земледелия, «Звезда», 1933, № 2-3; Стихотворения, М., 1948; Заметки переводчика, «Мол. гвардия», 1956, № 3; Стихотворения, М., 1957; Стихотворения. [Вступ. ст. В. Орлова], М., 1959; Избранное. [Вступ. ст. Н. Тихонова, здесь же автобиография З.], М., 1960; Неопубл. стихи. Ранние годы, в кн.: Тарусские страницы. [Здесь же ст. Н. Степанова, «Памяти Н. А. Заболоцкого»], Калуга, 1961; Груз. классич. поэзия в переводах Н. Заболоцкого, т. 1-2, Тб., 1958.

Лит.: Степанов Н., «Столбцы», «Звезда», 1929, № 3; Зощенко М., О стихах Н. Заболоцкого, в его кн.: Рассказы. Повести, фельетоны, театр, критика, Л., 1937; Урбан А., Стихи Н. Заболоцкого, «Нева», 1958, № 1; Максимов Д., О старом и новом в позэии Николая Заболоцкого, «Звезда», 1958, № 2; Маргвелашвили Г., Благородный труд переводчика, в его кн.: Лит.-критич. статьи, Тб., 1958; Чиковани С., Верный друг груз. поэзии, «Лит. Грузия», 1958, № 6; Роднянская И., Поэзия Н. Заболоцкого, «Вопр. лит-ры», 1959, № 1; Македонов А., Пути и перепутья Николая Заболоцкого, в его кн.: Очерки сов. поэзии, Смоленск, 1960; Дьяконов Л., Николай Заболоцкий в Уржуме, в кн.: Вятка, Киров, 1961; Чуковский Н., О Николае Заболоцком, в кн.: День поэзии, М., 1963.

И. Б. Роднянская

Краткая литературная энциклопедия: В 9 т. - Т. 2. - М.: Советская энциклопедия, 1964


Стихотворения взяты из книги:

1. Россияне: Сборник стихов поэтов Российской Федерации. - М.: Современник, 1987