Главное меню

Владимир Маяковский

Маяковский Владимир Владимирович [7 (19) июля 1893, с. Багдади Кутаисской губернии - 14 апреля 1930, Москва], русский поэт, один из ярчайших представителей авангардного искусства 1910-1920-х годов.
Владимир Маяковский. Vladimir Mayakowsky

В дореволюционном творчестве форсированная до крика исповедь поэта, воспринимающего действительность как апокалипсис (трагедия «Владимир Маяковский», 1914; поэмы «Облако в штанах», 1915; «Флейта-позвоночник», 1916; «Человек» 1916-1917). После 1917 сотворение социалистического мифа о миропорядке (пьеса «Мистерия-буфф», 1918; поэмы «150000000», 1921; «Владимир Ильич Ленин», 1924, «Хорошо!», 1927) и трагически нарастающее ощущение его порочности (от стихотворения «Прозаседавшиеся», 1922, до пьесы «Баня», 1929). В поэме «Во весь голос» (1930) утверждение искренности своего пути и надежда быть понятым в «коммунистическом далеке». Реформатор поэтического языка, оказал большое влияние на поэзию 20 века.

Подробнее

Фотогалерея (58)

Статьи (2) о В. Маяковском

[Предлагаю посмотреть моё небольшое подражание стихам Маяковского: «Про это»]

Поэмы (8):

Стихи (53):

Ещё стихи (9):

Рассказ Хренова о Кузнецкстрое и о людях Кузнецка

К этому месту будет подвезено в пятилетку
1 000 000 вагонов строительных материалов.
Здесь будет гигант металлургии, угольный 
гигант и город в сотни тысяч людей.
Из разговора 
По небу 
        тучи бегают, 
дождями 
        сумрак сжат, 
под старою 
           телегою 
рабочие лежат. 
И слышит 
         шёпот гордый 
вода 
     и под 
           и над: 
«Через четыре 
              года 
здесь 
      будет 
            город-сад!» 
Темно свинцовоночие, 
и дождик 
         толст, как жгут, 
сидят 
      в грязи 
              рабочие, 
сидят, 
       лучину жгут. 
Сливеют 
        губы 
             с холода, 
но губы 
        шепчут в лад: 
«Через четыре 
              года 
здесь 
      будет 
            город-сад!» 
Свела 
      промозглость 
                   корчею -  
неважный 
         мокр 
              уют, 
сидят 
      впотьмах 
               рабочие, 
подмокший 
          хлеб 
               жуют. 
Но шёпот 
         громче голода - 
он кроет 
         капель спад: 
«Через четыре 
              года 
здесь 
      будет 
            город-сад! 
Здесь 
      взрывы закудахтают 
в разгон 
         медвежьих банд, 
и взроет 
         недра 
               шахтою 
стоугольный 
            «Гигант». 
Здесь 
      встанут 
              стройки 
                      стенами. 
Гудками, 
         пар, 
              сипи. 
Мы 
   в сотню солнц 
                 мартенами 
воспламеним 
            Сибирь. 
Здесь дом 
          дадут 
                хороший нам 
и ситный 
         без пайка, 
аж за Байкал 
             отброшенная 
попятится тайга». 
Рос 
    шепоток 
            рабочего 
над темью 
          тучных стад, 
а дальше 
         неразборчиво, 
лишь слышно - 
              «город-сад». 
Я знаю - 
         город 
               будет, 
я знаю, 
        саду - 
               цвесть, 
когда 
      такие люди 
в стране 
         в советской 
                     есть! 

1929


Я счастлив!

Граждане,
          у меня
                 огромная радость. 
Разулыбьте
           сочувственные лица. 
Мне
    обязательно
                поделиться надо, 
стихами
        хотя бы
                поделиться. 
Я
  сегодня
          дышу как слон, 
походка
        моя
            легка, 
и ночь
       пронеслась,
                   как чудесный сон, 
без единого
            кашля и плевка. 
Неизмеримо
           выросли
                   удовольствий дозы. 

Дни осени -
            баней воняют, 
а мне
      цветут,
              извините, -
                          розы, 
и я их,
        представьте,
                     обоняю. 
И мысли
        и рифмы
                покрасивели
                            и особенные, 
аж вытаращит
             глаза
                   редактор. 
Стал вынослив
              и работоспособен, 
как лошадь
           или даже -
                      трактор. 
Бюджет
       и желудок
                 абсолютно превосходен, 
укреплён
         и приведён в равновесие. 
Стопроцентная
              экономия
                       на основном расходе - 
и поздоровел
             и прибавил в весе я. 
Как будто
          на язык
                  за кусом кус 
кладут
       воздушнейшие торта - 
такой
      установился
                  феерический вкус 
в благоуханных
               апартаментах
                            рта. 
Голова
       снаружи
               всегда чиста, 
а теперь
         чиста и изнутри. 
В день
       придумывает
                   не меньше листа, 
хоть Толстому
              ноздрю утри. 
Женщины
        окружили,
                  платья испестря, 
все
    спрашивают
               имя и отчество, 
я стал
       определённый
                    весельчак и остряк - 
ну просто -
            душа общества. 
Я
  порозовел
            и пополнел в лице, 
забыл
      и гриппы
               и кровать. 
Граждане,
          вас
              интересует рецепт? 
Открыть?
         или…
                не открывать? 
Граждане,
          вы
             утомились от жданья, 
готовы
       корить и крыть. 
Не волнуйтесь,
               сообщаю:
                        граждане -
                                   я 
сегодня -
          бросил курить. 

1929


Стихи о советском паспорте

Я волком бы 
            выгрыз 
                   бюрократизм. 
К мандатам 
           почтения нету. 
К любым 
        чертям с матерями 
                          катись 
любая бумажка. 
               Но эту… 
По длинному фронту 
                   купе 
                        и кают 
чиновник 
         учтивый 
                 движется. 
Сдают паспорта, 
                и я 
                    сдаю 
мою 
    пурпурную книжицу. 
К одним паспортам - 
                    улыбка у рта. 
К другим - 
           отношение плёвое. 
С почтеньем 
            берут, например, 
                             паспорта 
с двухспальным 
               английским лёвою. 
Глазами 
        доброго дядю выев, 
не переставая 
              кланяться, 
берут, 
       как будто берут чаевые, 
паспорт 
        американца. 
На польский - 
              глядят, 
                      как в афишу коза. 
На польский - 
              выпяливают глаза 
в тугой 
        полицейской слоновости - 
откуда, мол, 
             и что это за 
географические новости? 
И не повернув 
              головы кочан 
и чувств 
         никаких 
                 не изведав, 
берут, 
       не моргнув, 
                   паспорта датчан 
и разных 
         прочих 
                шведов. 
И вдруг, 
         как будто 
                   ожогом, 
                           рот 
скривило 
         господину. 
Это 
    господин чиновник 
                      берёт 
мою 
    краснокожую паспортину. 
Берёт - 
        как бомбу, 
                   берёт - 
                           как ежа, 
как бритву 
           обоюдоострую, 
берёт, 
       как гремучую 
                    в 20 жал 
змею 
     двухметроворостую. 
Моргнул 
        многозначаще 
                     глаз носильщика, 
хоть вещи 
          снесёт задаром вам. 
Жандарм 
        вопросительно 
                      смотрит на сыщика, 
сыщик 
      на жандарма. 
С каким наслажденьем 
                     жандармской кастой 
я был бы 
         исхлёстан и распят 
за то, 
       что в руках у меня 
                          молоткастый, 
серпастый 
          советский паспорт. 
Я волком бы 
            выгрыз 
                   бюрократизм. 
К мандатам 
           почтения нету. 
К любым 
        чертям с матерями 
                          катись 
любая бумажка. 
               Но эту… 
Я 
  достаю 
         из широких штанин 
дубликатом 
           бесценного груза. 
Читайте, 
         завидуйте, 
                    я - 
                        гражданин 
Советского Союза. 

1929


Парижанка

Вы себе представляете
                      парижских женщин
с шеей разжемчуженной,
                       разбриллиантенной
                                         рукой…
Бросьте представлять себе!
                           Жизнь -
                                   жестче -
у моей парижанки
                 вид другой.
Не знаю, право,
                молода
                       или стара она,
до желтизны
            отшлифованная
                          в лощёном хамье.
Служит
       она
           в уборной ресторана -
маленького ресторана -
                       Гранд-Шомьер.
Выпившим бургундского
                      может захотеться
для облегчения
               пойти пройтись.
Дело мадмуазель
                подавать полотенце,
она
    в этом деле
                просто артист.
Пока
     у трюмо
             разглядываешь прыщик,
она,
     разулыбив
               облупленный рот,
пудрой подпудрит,
                  духами попрыщет,
подаст пипифакс
                и лужу подотрёт.
Раба чревоугодий
                 торчит без солнца,
в клозетной шахте
                  по суткам
                            клопея,
за пятьдесят сантимов!
                       (по курсу червонца
с мужчины
          около
                четырёх копеек).
Под умывальником
                 ладони омывая,
дыша
     диковиной
               парфюмерных зелий,
над мадмуазелью
                недоумевая,
хочу
     сказать
             мадмуазели:
- Мадмуазель,
              ваш вид,
                       извините,
                                 жалок.
На уборную молодость
                     губить не жалко вам?
Или
    мне
        наврали про парижанок,
или
    вы, мадмуазель,
                    не парижанка.
Выглядите вы
             туберкулёзно
                          и вяло.
Чулки шерстяные…
                   Почему не шелкА?
Почему
       не шлют вам
                   пармских фиалок
благородные мусью
                  от полного кошелька? -
Мадмуазель молчала,
                    грохот наваливал
на трактир,
            на потолок,
                        на нас.
Это,
     кружа
           веселье карнавалово,
весь
     в парижанках
                  гудел Монпарнас.
Простите, пожалуйста,
                     за стих раскрежещенный
и
  за описанные
               вонючие лужи,
но очень
         трудно
                в Париже
                         женщине,
если
     женщина
             не продаётся,
                           а служит.

1929


Кандидат из партии

Сколько их?
            Числа им нету.
Пяля блузы,
            пяля френчи,
завели по кабинету
и несут
        повинность эту
сквозь заученные речи.
Весь
     в партийных причиндалах,
ноздри вздёрнул -
                  крыши выше…
Есть бумажки -
               прочитал их,
нет бумажек -
              сам напишет.
Всё
    у этаких
             в порядке,
не язык,
         а маслобой…
Служит
       и играет в прятки
с партией,
           с самим собой.
С классом связь?
                 Какой уж класс там!
Классу он -
            одна помеха,
Стал
     стотысячным балластом.
Ни пройти с ним,
                ни проехать.
Вышел
      из бойцов
                с годами
в лакированные душки…
День пройдёт -
               знакомой даме
хвост
      накрутит по вертушке.

Освободиться бы
                от ихней братии,
удобней будет
              и им
                   и партии.

1929


Мрачное о юмористах

Где вы,
        бодрые задиры?
Крыть бы розгой!
                 Взять в слезу бы!
До чего же
           наш сатирик
измельчал
          и обеззубел!
Для подхода
            для такого
мало,
      што ли,
              жизнь дрянна?
Для такого
           Салтыкова -
Салтыкова-Щедрина?
Заголовком
           жирно-алым
мозжечок
         прикрывши
                   тощий,
ходят
      тихо
           по журналам
дореформенные тёщи.
Саранчой
         улыбки выев,
ходят
      нэпманам на страх
анекдоты гробовые -
гроб
     о фининспекторах.
Или,
     злобой измусоля
сотню
      строк
            в бумажный крах,
пишут
      про свои мозоли
от зажатья в цензорах.
Дескать,
         в самом лучшем стиле,
будто
      розы на заре,
лепестки
        пораспустили б
мы
   без этих цензорей.
А поди
       сними рогатки -
этаких
       писцов стада
пару
     анекдотов гадких
ткнут -
        и снова пустота.
Цензоров
         обвыли воем.
Я ж
    другою
           мыслью ранен:
жалко бедных,
              каково им
от прочтенья
             столькой дряни?
Обличитель,
            меньше крему,
очень
      темы
           хороши.
О хорошенькую тему
зуб
    не жалко искрошить.
Дураков
        больших
                обдумав,
взяли б
        в лапы
               лупы вы.
Мало, што ли,
             помпадуров?
Мало -
       градов Глуповых?
Припаси
        на зубе
                яд,
в километр
           жало вызмей
против всех,
             кто зря
                     сидят
на труде,
          на коммунизме!
Чтоб не скрылись,
                  хвост упрятав,
крупных
        вылови налимов -
кулаков
        и бюрократов,
дураков
        и подхалимов.

Измельчал
          и обеззубел,
обэстетился сатирик.
Крыть бы в розги,
                  взять в слезу бы!
Где вы,
        бодрые задиры?

1929


Разговор с товарищем Лениным

Грудой дел,
            суматохой явлений
день отошёл,
             постепенно стемнев.
Двое в комнате.
                Я
                  и Ленин -
фотографией
            на белой стене,
Рот открыт
           в напряжённой речи,
усов
     щетинка
             вздёрнулась ввысь,
в складках лба
               зажата
                      человечья,
в огромный лоб
               огромная мысль.
Должно быть,
            под ним
                    проходят тысячи.
Лес флагов…
              рук трава…
Я встал со стула,
                  радостью высвечен,
хочется -
          идти,
                приветствовать,
                                рапортовать!
«Товарищ Ленин,
                я вам докладываю
не по службе,
              а по душе.
Товарищ Ленин,
               работа адовая
будет
      сделана
              и делается уже.
Освещаем,
          одеваем нищь и Оголь,
ширится
        добыча
               угля и руды…
А рядом с этим,
                конешно,
                         много,
много
      разной
             дряни и ерунды.
Устаёшь
        отбиваться и отгрызаться.
Многие
       без вас
               отбились от рук.
Очень
      много
            разных мерзавцев
ходят
      по нашей земле
                     и вокруг.
Нету
     им
        ни числа,
                 ни клички,
целая
      лента типов
                  тянется.
Кулаки
       и волокитчики,
подхалимы,
           сектанты
                    и пьяницы, -
ходят,
      гордо
            выпятив груди,
в ручках сплошь
                и в значках нагрудных…
Мы их
      всех,
            конешно, скрутим,
но всех
        скрутить
                 ужасно трудно.
Товарищ Ленин,
               по фабрикам дымным,
по землям,
           покрытым
                    и снегом
                             и жнивьём,
вашим,
       товарищ,
                сердцем
                        и именем
думаем,
       дышим,
              боремся
                      и живём!..»

Грудой дел,
            суматохой явлений
день отошёл,
             постепенно стемнев.
Двое в комнате.
                Я
                  и Ленин -
фотографией
            на белой стене.

1929


Перекопский энтузиазм!

Часто
      сейчас
             по улицам слышишь
разговорчики
             в этом роде:
«Товарищи, легше,
                 товарищи, тише.
Это
    вам
        не 18-й годик!»
В нору
       влезла
              гражданка Кротиха,
в нору
       влез
            гражданин Крот.
Радуются:
          «Живём ничего себе,
                              тихо.
Это
    вам
        не 18-й год!»
Дама
     в шляпе рубликов нА сто
кидает
       кому-то,
                запахивая котик:
«Не толкаться!
               Но-но!
                      Без хамства!
Это
    вам
        не 18-й годик!»
Малого
       мелочь
              работой скосила.
В уныньи
         у малого
                  опущен рот…
«Куда, мол,
            девать
                   молодецкие силы?
Это
    нам
        не 18-й год!»

Эти
    потоки
           слюнявого яда
часто
      сейчас
             по улице льются…
Знайте, граждане!
                  И в 29-м
длится
       и ширится
                 Октябрьская революция.
Мы живём
         приказом
                  октябрьской воли,
Огонь
      «Авроры»
               у нас во взоре.
И мы
     обывателям
                не позволим
баррикадные дни
                чернить и позорить.
Года
     не вымерить
                 по единой мерке.
Сегодня
        равноценны
                   храбрость и разум.
Борись
       и в мелочах
                   с баррикадной энергией,
в стройку
          влей
               перекопский энтузиазм.

1929


Письмо товарищу Кострову
из Парижа о сущности любви

Простите
         меня,
               товарищ Костров, 
с присущей
           душевной ширью, 
что часть
          на Париж отпущенных строф 
на лирику
          я
            растранжирю. 
Представьте:
             входит
                    красавица в зал, 
в меха
       и бусы оправленная. 
Я
  эту красавицу взял
                     и сказал: 
- правильно сказал
                   или неправильно? - 
Я, товарищ, -
              из России, 
знаменит в своей стране я, 
я видал
        девиц красивей, 
я видал
        девиц стройнее. 
Девушкам 
         поэты любы. 
Я ж умён
         и голосист, 
заговариваю зубы - 
только 
       слушать согласись. 
Не поймать меня
                на дряни, 
на прохожей
            паре чувств. 
Я ж
    навек
          любовью ранен - 
еле-еле волочусь. 
Мне
    любовь
           не свадьбой мерить: 
разлюбила -
            уплыла. 
Мне, товарищ,
              в высшей мере 
наплевать
          на купола. 
Что ж в подробности вдаваться, 
шутки бросьте-ка, 
мне ж, красавица,
                  не двадцать, - 
тридцать…
            с хвостиком. 
Любовь
       не в том,
                 чтоб кипеть крутей, 
не в том,
          что жгут угольями, 
а в том,
         что встаёт за горами грудей 
над
    волосами-джунглями. 
Любить -
         это значит:
                     в глубь двора 
вбежать
        и до ночи грачьей, 
блестя топором,
                рубить дрова, 
силой
      своей
            играючи. 
Любить -
         это с простынь,
                         бессоннницей
                                      рваных, 
срываться,
           ревнуя к Копернику, 
его,
     a не мужа Марьи Иванны, 
считая
       своим
             соперником. 
Нам
    любовь
           не рай да кущи, 
нам
    любовь
           гудит про то, 
что опять
          в работу пущен 
сердца
       выстывший мотор. 
Вы
   к Москве
            порвали нить. 
Годы -
       расстояние. 
Как бы
       вам бы
              объяснить 
это состояние? 
На земле
         огней - до неба… 
В синем небе
             звёзд -
                     до чёрта. 
Если бы я
          поэтом не был, 
я бы
     стал бы
             звездочётом. 
Подымает площадь шум, 
экипажи движутся, 
я хожу,
        стишки пишу 
в записную книжицу. 
Мчат
     авто
          по улице, 
а не свалят наземь. 
Понимают
         умницы: 
человек -
          в экстазе. 
Сонм видений
             и идей 
полон
      до крышки. 
Тут бы
       и у медведей 
выросли бы крылышки. 
И вот
      с какой-то
                 грошовой столовой, 
когда
      докипело это, 
из зева
        до звёзд
                 взвивается слово 
золоторождённой кометой. 
Распластан
           хвост
                 небесам на треть, 
блестит
        и горит оперенье его, 
чтоб двум влюблённым
                     на звёзды смотреть 
из ихней
         беседки сиреневой. 
Чтоб подымать,
               и вести,
                        и влечь, 
которые глазом ослабли. 
Чтоб вражьи
            головы
                   спиливать с плеч 
хвостатой
          сияющей саблей. 
Себя
     до последнего стука в груди, 
как на свиданье,
                 простаивая, 
прислушиваюсь:
               любовь загудит - 
человеческая,
              простая. 
Ураган,
        огонь,
               вода 
подступают в ропоте. 
Кто
    сумеет совладать? 
Можете?
        Попробуйте… 

1928


Секрет молодости

Нет,
     не те «молодёжь», 
кто, забившись
               в лужайку да в лодку, 
начинает
         под визг и галдёж 
прополаскивать
               водкой
                      глотку, 
Нет,
     не те «молодёжь», 
кто весной
           ночами хорошими, 
раскривлявшись
               модой одёж, 
подметают
          бульвары
                   клёшами. 
Нет,
     не те «молодёжь», 
кто восхода
            жизни зарево, 
услыхав в крови
                зудёж, 
на романы
          разбазаривает. 
Разве
      это молодость?
                     Нет! 
Мало
     быть
          восемнадцати лет. 
Молодые -
          это те, 
кто бойцовым
             рядам поределым 
скажет
       именем
              всех детей: 
«Мы
    земную жизнь переделаем!» 
Молодёжь -
           это имя -
                     дар 
тем,
     кто влит в боевой КИМ, 
тем,
     кто бьётся,
                 чтоб дни труда 
были радостны
              и легки! 

1928


«Массам непонятно»

Между писателем
                и читателем
                            стоят посредники, 
и вкус
       у посредника
                    самый средненький. 
Этаких
       средненьких
                   из посреднической рати 
тыща
     и в критиках
                  и в редакторате. 
Куда бы
        мысль твоя
                   ни скакала, 
этот
     всё
         озирает сонно: 
- Я
    человек
            другого закала. 
Помню, как сейчас,
                   в стихах
                            у НадсОна… 
Рабочий
        не любит
                 строчек коротеньких. 
А ещё
      посредников
                  кроет Асеев. 
А знаки препинания? 
Точка -
        как родинка. 
Вы
   стих украшаете,
                   точки рассеяв. 
Товарищ Маяковский,
                    писали б ямбом, 
двугривенный
             на строчку
                        прибавил вам бы. - 
Расскажет
          несколько
                    средневековых легенд, 
объяснение
           часа на четыре затянет, 
и ко всему
           присказывает
                        унылый интеллигент! 
- Вас
      не понимают
                  рабочие и крестьяне. - 
Сникает
        автор
              от сознания вины. 
А этот самый
             критик влиятельный 
крестьянина
            видел
                  только до войны, 
при покупке
            на даче
                    ножки телятины. 
А рабочих
          и того менее - 
случайно
         двух
              во время наводнения. 
Глядели
        с моста
                на места и картины, 
на разлив,
           на плывущие льдины. 
Критик
       обошёл умилённо 
двух представителей
                    из десяти миллионов. 
Ничего особенного -
                    руки и груди… 
Люди - как люди! 
А вечером
          за чаем
                  сидел и хвастал: 
- Я вот
        знаю
             рабочий класс-то. 
Я
  душу
       прочёл
              за их молчанием - 
ни упадка,
           ни отчаяния. 
Кто может
          читаться
                   в этаком классе? 
Только Гоголь,
               только классик. 
А крестьянство?
                Тоже.
                      Никак не иначе. 
Как сейчас, помню -
                    весною, на даче… - 
Этакие разговорчики
                    у литераторов
                                  у нас 
часто
      заменяют
               знание масс, 
И идут
       дореволюционного образца 
творения слова,
                кисти
                      и резца. 
И в массу
          плывёт
                 интеллигентский дар - 
грёзы,
       розы
            и звон гитар. 
Прошу
      писателей,
                 с перепугу бледных, 
бросить
        высюсюкивать
                     стихи для бедных. 
Понимает
         ведущий класс 
и искусство
            не хуже вас. 
Культуру
         высокую
                 в массы двигай! 
Такую,
       как и прочим. 
Нужна
      и понятна
                хорошая книга - 
и вам,
       и мне,
              и крестьянам,
                            и рабочим. 

1927


Размышления
о Молчанове Иване
и о поэзии

Я взял газету 
и лёг на диван. 
Читаю:
       «Скучает 
Молчанов Иван». 
Не скрою, Ванечка: 
скушно и нам. 
И ваши стишонки - 
скуки вина. 
Десятый Октябрь 
у всех на носу, 
а вы
     ухватились 
за чью-то косу. 
ЛюбИте
       и Машу 
и косы ейные. 
Это
    ваше
дело семейное. 
Но что нам за толк 
от вашей
         от бабы?! 
Получше
        стишки 
писали хотя бы. 
Но плох ваш роман. 
И стих неказист. 
Вот так
        любил бы 
любой гимназист. 
Вы нам обещаете, 
скушный Ваня, 
на случай нужды 
пойти, барабаня. 
Де, будет
          туман. 
И отверзнете рот 
на весь
        на туман 
заорёте:
         - Вперёд! - 
Де,
    - выше взвивайте 
красное знамя! 
Вперёд, переплётчики, 
а я -
      за вами. - 
Орать
      «Караул!», 
попавши в туман? 
На это
       не надо 
большого ума. 
Сегодняшний
            день 
возвеличить вам ли, 
в хвосте
         у событий 
о девушках мямля?! 
Поэт
     настоящий 
вздувает
         заранее 
из искры
         неясной - 
ясное знание. 

1927


Письмо к любимой Молчанова,
брошенной им,
как о том сообщается в № 219
«Комсомольской правды»
в стихе по имени «Свидание»

Слышал -
         вас Молчанов бросил, 
будто
      он
         предпринял это, 
видя,
      что у вас
                под осень 
нет
    «изячного» жакета. 
На косынку
           цвета синьки 
смотрит он
           и цедит еле: 
- Что вы
         ходите в косынке? 
да и…
        мордой постарели? 
Мне
    пожалте
            грудь тугую. 
Ну,
    а если
           нету этаких… 
Мы найдём себе другую 
в разызысканной жакетке. - 
Припомадясь
            и прикрасясь, 
эту
    гадость
            вливши в стих, 
хочет
      он
         марксистский базис 
под жакетку
            подвести. 
«За боль годов, 
за все невзгоды 
глухим сомнениям не быть! 
Под этим мирным небосводом 
хочу смеяться 
и любить». 
Сказано веско. 
Посмотрите, дескать: 
шёл я верхом,
              шёл я низом, 
строил
       мост в социализм, 
недостроил
           и устал 
и уселся
         у мостА. 
Травка
       выросла
               у мОста, 
по мостУ
         идут овечки, 
мы желаем
          - очень просто! - 
отдохнуть
          у этой речки. 
Заверните ваше знамя! 
Перед нами
           ясность вод, 
в бок -
        цветочки,
                  а над нами - 
мирный-мирный небосвод. 
  
Брошенная,
           не бойтесь красивого слога 
поэта,
       музой венчАнного! 
Просто
       и строго 
ответьте
         на лиру Молчанова: 
- Прекратите ваши трели! 
Я не знаю,
           я стара ли, 
но вы,
       Молчанов,
                 постарели, 
вы
   и ваши пасторали. 
Знаю я -
         в жакетах в этих 
на Петровке
            бабья банда. 
Эти
    польские жакетки 
к нам
      провозят
               контрабандой. 
Чем, служа
           у муз
                 по найму, 
на моё
       тряпьё
              коситься, 
вы б
     индустриальным займом 
помогли
        рожденью
                 ситцев. 
Череп,
       што ль,
               пустеет чаном, 
выбил
      мысли
            грохот лирный? 
Это где же
           вы,
               Молчанов, 
небосвод
         узрели
                мирный? 
В гущу
       ваших рОздыхов, 
под цветочки,
              нА реку 
заграничным воздухом 
не доносит гарьку? 
Или
    за любовной блажью 
не видать
          угрозу вражью? 
  
Литературная шатия, 
успокойте ваши нервы, 
отойдите -
           вы мешаете 
мобилизациям и маневрам. 

1927


Товарищу Нетте - пароходу и человеку

Я недаром вздрогнул. 
                     Не загробный вздор. 
В порт, 
        горящий, 
                 как расплавленное лето, 
разворачивался 
               и входил 
                        товарищ «Теодор 
Нетте». 
Это - он. 
          Я узнаю его. 
В блюдечках-очках спасательных кругов. 
- Здравствуй, Нетте! 
                    Как я рад, что ты живой 
дымной жизнью труб, 
                    канатов 
                            и крюков. 
Подойди сюда! 
              Тебе не мелко? 
От Батума, 
           чай, котлами покипел… 
Помнишь, Нетте, - 
                  в бытность человеком 
ты пивал чаи 
             со мною в дип-купе? 
Медлил ты. 
           Захрапывали сони. 
Глаз 
     кося 
          в печати сургуча, 
напролёт 
         болтал о Ромке Якобсоне 
и смешно потел, 
                стихи уча. 
Засыпал к утру. 
                Курок 
                      аж палец свёл… 
Суньтеся - 
           кому охота! 
Думал ли, 
          что через год всего 
встречусь я 
            с тобою - 
                      с пароходом. 
За кормой лунища. 
                  Ну и здорово! 
Залегла, 
         просторы надвое порвав. 
Будто навек 
            за собой 
                     из битвы коридоровой 
тянешь след героя, 
                   светел и кровав. 
В коммунизм из книжки 
                      верят средне. 
«Мало ли, 
          что можно 
                    в книжке намолоть!» 
А такое - 
          оживит внезапно «бредни» 
и покажет 
          коммунизма 
                     естество и плоть. 
Мы живём, 
          зажатые 
                  железной клятвой. 
За неё - 
         на крест, 
                   и пулею чешите: 
это - 
      чтобы в мире 
                   без Россий, 
                               без Латвий *, 
жить единым 
            человечьим общежитьем. 
В наших жилах - 
                кровь, а не водица. 
Мы идём 
        сквозь револьверный лай, 
чтобы, 
       умирая, 
               воплотиться 
в пароходы, 
            в строчки 
                      и в другие долгие дела. 

***

Мне бы жить и жить, 
                    сквозь годы мчась. 
Но в конце хочу - 
                  других желаний нету - 
встретить я хочу 
                  мой смертный час 
так, 
     как встретил смерть 
                         товарищ Нетте. 

15 июля 1926, Ялта


* Нетте был убит на территории Латвии.

Взяточники

Дверь. На двери - 
                  «Нельзя без доклада». 
Под Марксом, 
             в кресло вкресленный, 
с высоким окладом, 
                   высок и гладок, 
сидит 
      облечённый ответственный. 
На нём 
       контрабандный подарок - жилет, 
в кармане - 
            ручка на страже, 
в другом 
         уголочком торчит билет 
с длиннющим 
            подчищенным стажем. 
Весь день - 
            сплошная работа уму. 
На лбу - 
         непролазная дума: 
кому 
     ему 
         устроить куму, 
кому приспособить кума? 
Он всюду 
         пристроил 
                   мелкую сошку, 
везде 
      у него 
             по лазутчику. 
Он знает, 
          кому подставить ножку 
и где 
      иметь заручку. 
Каждый на месте: 
невеста - 
в тресте, 
кум - 
в Гум, 
брат - 
в наркомат. 
Всё шире периферия родных, 
и 
  в ведомостичках узких 
не вместишь 
            всех сортов наградных - 
спецставки, 
            тантьемы, 
                      нагрузки! 
Он специалист, 
               но особого рода: 
он 
   в слове 
           мистику стёр. 
Он понял буквально 
                   «братство народов» 
как счастье братьев, 
                     теть 
                          и сестёр.
Он думает: 
           как сократить ему штаты? 
У Кэт 
      не глаза, а угли… 
А может быть, 
              место 
                    оставить для Наты? 
У Наты формы округлей. 
А там 
      в приёмной - 
                   сдержанный гул, 
и воздух от дыма спирается. 
Ответственный жмёт плечьми: 
                           - Не могу! 
Нормально… 
             Дела разбираются! 
Зайдите ещё 
            через день-другой… - 
Но дней не дождаться жданных. 
Напрасно 
         проситель 
                   согнулся дугой. 
- Нельзя… 
            Не имеется данных! - 
Пока поймёт! 
             Обшаркав паркет, 
порывшись в своих чемоданах, 
проситель 
          кладёт на суконце пакет 
с листами 
          новейших данных. 
Простился. 
           Ладонью пакет заслоня 
- взрумянились щёки-пончики, - 
со сладострастием, 
                   пальцы слюня, 
мерзавец 
         считает червончики. 
А давший 
         по учрежденью орёт, 
от правильной гневности красен: 
- Подать резолюцию! - 
                      И в разворот 
- во весь! - 
             на бумаге: 
                        «Согласен»! 
Ответственный 
              мчит 
                   в какой-то подъезд. 
Машину оставил 
               по праву. 
Ответственный 
              ужин с любовницей ест, 
ответственный 
              хлещет «Абрау». 
Любовницу щиплет, 
                  весел и хитр. 
- Вот это 
          подарочки Сонечке: 
Вот это, Сонечка, 
                  вам на духи. 
Вот это 
        вам на кальсончики… - 
Такому 
       в краже рабочих тыщ 
для ширмы октябрьское зарево. 
Он к нам пришёл, 
                 чтоб советскую нищь 
на кабаки разбазаривать. 
Я 
  белому 
         руку, пожалуй, дам, 
пожму, не побрезгав ею. 
Я лишь усмехнусь: 
                  - А здорово вам 
наши 
     намылили шею! - 
Укравшему хлеб 
               не потребуешь кар. 
Возможно 
         простить и убийце. 
Быть может, больной, 
                     сумасшедший угар 
в душе 
       у него 
              клубится. 
Но если 
        скравший 
                 этот вот рубль 
ладонью 
        ладонь мою тронет, 
я, руку помыв, 
               кирпичом ототру 
поганую кожу с ладони. 
Мы белым 
         едва обломали рога; 
хромает 
        пока что 
                 одна нога, - 
для нас, 
         полусытых и латочных, 
страшней 
         и гаже 
                любого врага 
взяточник. 
Железный лозунг 
                партией дан. 
Он нам 
       недёшево дался! 
Долой присосавшихся 
                    к нашим 
                            рядам 
и тех, 
       кто к грошам 
                    присосался! 
Нам строиться надо 
                   в гигантский рост, 
но эти 
       обсели кассы. 
Калёным железом 
                выжжет нарост 
партия 
       и рабочие массы. 

1926


Разговор с фининспектором о поэзии

Гражданин фининспектор! 
                        Простите за беспокойство. 
Спасибо… 
           не тревожьтесь… 
                             я постою… 
У меня к вам 
             дело 
                  деликатного свойства: 
о месте 
        поэта 
              в рабочем строю. 
В ряду 
       имеющих 
               лабазы и угодья 
и я обложен 
            и должен караться. 
Вы требуете 
            с меня 
                   пятьсот в полугодие 
и двадцать пять 
                за неподачу деклараций. 
Труд мой 
         любому 
                труду 
                      родствен. 
Взгляните - 
            сколько я потерял, 
какие 
      издержки 
               в моём производстве 
и сколько тратится 
                   на материал. 
Вам, 
    конечно, известно 
                      явление «рифмы». 
Скажем, 
        строчка 
                окончилась словом 
                                  «отца», 
и тогда 
        через строчку, 
                       слога повторив, мы 
ставим 
       какое-нибудь: 
                     ламцадрица-ца. 
Говоря по-вашему, 
                  рифма - 
                          вексель. 
Учесть через строчку! - 
                        вот распоряжение. 
И ищешь 
        мелочишку суффиксов и флексий 
в пустующей кассе 
                  склонений 
                            и спряжений. 
Начнёшь это 
            слово 
                  в строчку всовывать, 
а оно не лезет - 
                 нажал и сломал. 
Гражданин фининспектор, 
                        честное слово, 
поэту 
      в копеечку влетают слова. 
Говоря по-нашему, 
                  рифма - 
                          бочка. 
Бочка с динамитом. 
                   Строчка - 
                             фитиль. 
Строка додымит, 
                взрывается строчка, - 
и город 
        на воздух 
                  строфой летит. 
Где найдёшь, 
             на какой тариф, 
рифмы, 
       чтоб враз убивали, нацелясь? 
Может, 
       пяток 
             небывалых рифм 
только и остался 
                 что в Венецуэле. 
И тянет 
        меня 
             в холода и в зной. 
Бросаюсь, 
          опутан в авансы и в займы я. 
Гражданин, 
           учтите билет проездной! 
- Поэзия 
         - вся! - 
                  езда в незнаемое. 
Поэзия - 
         та же добыча радия. 
В грамм добыча, 
                в год труды. 
Изводишь 
         единого слова ради 
тысячи тонн 
            словесной руды. 
Но как 
       испепеляюще 
                   слов этих жжение 
рядом 
      с тлением 
                слова-сырца. 
Эти слова 
          приводят в движение 
тысячи лет 
           миллионов сердца. 
Конечно, 
         различны поэтов сорта. 
У скольких поэтов 
                  лёгкость руки! 
Тянет, 
       как фокусник, 
                     строчку изо рта 
и у себя 
         и у других. 
Что говорить 
             о лирических кастратах?! 
Строчку 
        чужую 
              вставит - и рад. 
Это 
    обычное 
            воровство и растрата 
среди охвативших страну растрат. 
Эти 
    сегодня 
            стихи и оды, 
в аплодисментах 
                ревомые ревмя, 
войдут 
       в историю 
                 как накладные расходы 
на сделанное 
             нами - 
                    двумя или тремя. 
Пуд, 
     как говорится, 
                    соли столовой 
съешь 
      и сотней папирос клуби, 
чтобы 
      добыть 
             драгоценное слово 
из артезианских 
                людских глубин. 
И сразу 
        ниже 
             налога рост. 
Скиньте 
        с обложенья 
                    нуля колесо! 
Рубль девяносто 
                сотня папирос, 
рубль шестьдесят 
                 столовая соль. 
В вашей анкете 
               вопросов масса: 
- Были выезды? 
               Или выездов нет? - 
А что, 
       если я 
              десяток пегасов 
загнал 
       за последние 
                    15 лет?! 
У вас - 
        в моё положение войдите - 
про слуг 
         и имущество 
                     с этого угла. 
А что, 
       если я 
              народа водитель 
и одновременно - 
                 народный слуга? 
Класс 
      гласит 
             из слова из нашего, 
а мы, 
      пролетарии, 
                  двигатели пера. 
Машину 
       души 
            с годами изнашиваешь. 
Говорят: 
         - в архив, 
                    исписался, 
                               пора! - 
Всё меньше любится, 
                    всё меньше дерзается, 
и лоб мой  
          время 
                с разбега крушит. 
Приходит 
         страшнейшая из амортизаций - 
амортизация 
            сердца и души. 
И когда 
        это солнце 
                   разжиревшим боровом 
взойдёт 
        над грядущим 
                     без нищих и калек, - 
я 
  уже 
      сгнию, 
             умерший под забором, 
рядом 
      с десятком 
                 моих коллег. 
Подведите 
          мой 
              посмертный баланс! 
Я утверждаю 
            и - знаю - не налгу: 
на фоне 
        сегодняшних 
                    дельцов и пролаз 
я буду 
       - один! - 
                 в непролазном долгу. 
Долг наш - 
           реветь 
                  медногорлой сиреной 
в тумане мещанья, 
                  у бурь в кипеньи. 
Поэт 
     всегда 
            должник вселенной, 
платящий 
         на горе 
                 проценты 
                          и пени. 
Я 
  в долгу 
          перед Бродвейской лампионией, 
перед вами, 
            багдадские небеса, 
перед Красной Армией, 
                      перед вишнями Японии - 
перед всем, 
            про что 
                    не успел написать. 
А зачем 
        вообще 
               эта шапка Сене? 
Чтобы - целься рифмой 
                      и ритмом ярись? 
Слово поэта - 
              ваше воскресение, 
ваше бессмертие, 
                 гражданин канцелярист. 
Через столетья 
               в бумажной раме 
возьми строку 
              и время верни! 
И встанет 
          день этот 
                    с фининспекторами, 
с блеском чудес 
                и с вонью чернил. 
Сегодняшних дней убеждённый житель, 
выправьте 
          в энкапеэс 
                     на бессмертье билет 
и, высчитав 
            действие стихов, 
                             разложите 
заработок мой 
              на триста лет! 
Но сила поэта 
              не только в этом, 
что, вас 
         вспоминая, 
                    в грядущем икнут. 
Нет! 
     И сегодня 
               рифма поэта - 
ласка, 
       и лозунг, 
                 и штык, 
                         и кнут. 
Гражданин фининспектор, 
                        я выплачу пять, 
все 
    нули 
         у цифры скрестя! 
Я 
  по праву 
           требую пядь 
в ряду 
       беднейших 
                 рабочих и крестьян. 
А если 
       вам кажется, 
                    что всего делов - 
это пользоваться 
                 чужими словесами, 
то вот вам, 
            товарищи, 
                      моё стило, 
и можете 
         писать 
                сами! 

1926


Любовь

Мир
    опять
          цветами оброс, 
у мира
       весенний вид. 
И вновь
        встаёт
               нерешённый вопрос - 
о женщинах
           и о любви. 
Мы любим парад,
                нарядную песню. 
Говорим красиво,
                 выходя на митинг. 
Но часто
         под этим
                  покрытый плесенью, 
старенький-старенький бытик. 
Поёт на собранье:
                  «Вперёд, товарищи…» 
А дома,
        забыв об арии сольной, 
орёт на жену,
              что не в наваре щи 
и что
      огурцы
             плоховато просолены. 
Живёт с другой -
                 киоск в ширину, 
бельём -
         шантанная дива. 
Но тонким чулком
                 попрекает жену: 
- Компрометируешь
                  пред коллективом. - 
То лезут к любой,
                  была бы с ногами. 
Пять баб
         переменит
                   в течении суток. 
У нас, мол,
            свобода,
                     а не моногамия. 
Долой мещанство
                и предрассудок! 
С цветка на цветок
                   молодым стрекозлом 
порхает,
         летает
                и мечется. 
Одно ему
         в мире
                кажется злом - 
это
    алиментщица. 
Он рад умереть, 
экономя треть, 
три года
         судиться рад: 
и я, мол, не я, 
и она не моя, 
и я вообще
           кастрат. 
А любят,
         так будь
                  монашенкой верной - 
тиранит
        ревностью
                  всякий пустяк 
и мерит
        любовь
               на калибр револьверный, 
неверной
         в затылок
                   пулю пустя. 
Четвёртый -
            герой десятка сражений, 
а так,
       что любо-дорого, 
бежит
      в перепуге
                 от туфли жениной, 
простой туфли Мосторга. 
А другой
         стрелу любви
                      иначе метит, 
путает
       - ребёнок этакий - 
уловленье
          любимой
                  в романтические сети 
с повышеньем
             подчинённой по тарифной сетке. 
По женской линии 
тоже вам не райские скинии. 
Простенького паренька 
подцепила
          барынька. 
Он работать,
             а её
                  не удержать никак - 
бегает за клёшем
                 каждого бульварника. 
Что ж,
       сиди
            и в плаче
                      Нилом нилься. 
Ишь! -
       Жених! 
- Для кого ж я, милые, женился? 
Для себя -
           или для них? - 
У родителей
            и дети этакого сорта: 
- Что родители?
                И мы
                     не хуже, мол! - 
Занимаются
           любовью в виде спорта, 
не успев
         вписаться в комсомол. 
И дальше,
          к деревне,
                     быт без движеньица - 
живут, как и раньше,
                     из года в год. 
Вот так же
           замуж выходят
                         и женятся, 
как покупают
             рабочий скот. 
Если будет
           длиться так
                       за годом годик, 
то,
    скажу вам прямо, 
не сумеет
          разобрать
                    и брачный кодекс, 
где отец и дочь,
                 который сын и мама. 
Я не за семью.
               В огне
                      и дыме синем 
выгори
       и этого старья кусок, 
где шипели
           матери-гусыни 
и детей
        стерёг
               отец-гусак! 
Нет.
     Но мы живём коммуной
                          плотно, 
в общежитиях грязнеет кожа тел. 
Надо
     голос
           подымать за чистоплотность 
отношений наших
                и любовных дел. 
Не отвиливай -
               мол, я не венчан. 
Нас
    не поп скрепляет тарабарящий. 
Надо
     обвязать
              и жизнь мужчин и женщин 
словом,
        нас объединяющим:
                          «Товарищи». 

1926


Сергею Есенину

Вы ушли, 
         как говорится, 
                        в мир иной. 
Пустота… 
           Летите, 
                   в звёзды врезываясь. 
Ни тебе аванса, 
                ни пивной. 
Трезвость. 
Нет, Есенин, 
             это 
                 не насмешка. 
В горле 
        горе комом - 
                     не смешок. 
Вижу - 
       взрезанной рукой помешкав, 
собственных 
            костей 
                   качаете мешок. 
- Прекратите! 
              Бросьте! 
                       Вы в своём уме ли? 
Дать, 
      чтоб щёки 
                заливал 
                        смертельный мел?! 
Вы ж 
     такое 
           загибать умели, 
что другой 
           на свете 
                    не умел. 
Почему? 
        Зачем? 
               Недоуменье смяло. 
Критики бормочут: 
                  - Этому вина 
то… 
      да сё… 
               а главное, 
                          что смычки мало, 
в результате 
             много пива и вина. - 
Дескать, 
         заменить бы вам 
                         богему 
                                классом, 
класс влиял на вас, 
                    и было б не до драк. 
Ну, а класс-то 
               жажду 
                     заливает квасом? 
Класс - он тоже 
                выпить не дурак. 
Дескать, 
         к вам приставить бы 
                             кого из напостов - 
стали б 
        содержанием 
                    премного одарённей. 
Вы бы 
      в день 
             писали 
                    строк по сто, 
утомительно 
            и длинно, 
                      как Доронин. 
А по-моему, 
            осуществись 
                        такая бредь, 
на себя бы 
           раньше наложили руки. 
Лучше уж 
         от водки умереть, 
чем от скуки! 
Не откроют 
           нам 
               причин потери 
ни петля, 
          ни ножик перочинный. 
Может, 
       окажись 
               чернила в «Англетере», 
вены 
     резать 
            не было б причины. 
Подражатели обрадовались: 
                          бис! 
Над собою 
          чуть не взвод 
                        расправу учинил. 
Почему же 
          увеличивать 
                      число самоубийств? 
Лучше 
      увеличь 
              изготовление чернил! 
Навсегда 
         теперь 
                язык 
                     в зубах затворится. 
Тяжело 
       и неуместно 
                   разводить мистерии. 
У народа, 
          у языкотворца, 
умер 
     звонкий 
             забулдыга подмастерье. 
И несут 
        стихов заупокойный лом, 
с прошлых 
          с похорон 
                    не переделавши почти. 
В холм 
       тупые рифмы 
                   загонять колом - 
разве так 
          поэта 
                надо бы почтить? 
Вам 
    и памятник ещё не слит, - 
где он, 
        бронзы звон  
                    или гранита грань? - 
а к решёткам памяти 
                    уже 
                        понанесли 
посвящений 
           и воспоминаний дрянь. 
Ваше имя 
         в платочки рассоплено, 
ваше слово 
           слюнявит Собинов 
и выводит 
          под берёзкой дохлой - 
«Ни слова, 
           о дру-уг мой, 
                         ни вздо-о-о-о-ха». 
Эх, 
    поговорить бы иначе 
с этим самым 
             с Леонидом Лоэнгринычем! 
Встать бы здесь 
                гремящим скандалистом: 
- Не позволю 
             мямлить стих 
                          и мять! - 
Оглушить бы 
            их 
               трехпалым свистом 
в бабушку 
          и в бога душу мать! 
Чтобы разнеслась 
                 бездарнейшая погань, 
раздувая 
         темь 
              пиджачных парусов, 
чтобы 
      врассыпную 
                 разбежался Коган, 
встреченных 
            увеча 
                  пиками усов. 
Дрянь 
      пока что 
               мало поредела. 
Дела много - 
             только поспевать. 
Надо 
     жизнь 
           сначала переделать, 
переделав - 
            можно воспевать. 
Это время - 
            трудновато для пера, 
но скажите, 
            вы, 
                калеки и калекши, 
где, 
     когда, 
            какой великий выбирал 
путь, 
      чтобы протоптанней 
                         и легше? 
Слово - 
        полководец 
                   человечьей силы. 
Марш! 
      Чтоб время 
                 сзади 
                       ядрами рвалось. 
К старым дням 
              чтоб ветром 
                          относило 
только 
       путаницу волос. 
Для веселия 
            планета наша 
                         мало оборудована. 
Надо 
     вырвать 
             радость 
                     у грядущих дней. 
В этой жизни 
             помереть 
                      не трудно. 
Сделать жизнь 
              значительно трудней. 

1926


Блек энд уайт

Если
     Гавану
            окинуть мигом - 
рай-страна,
            страна что надо. 
Под пальмой
            на ножке
                     стоят фламинго. 
Цветёт
       коларио
               по всей Ведадо. 
В Гаване
         всё
             разграничено чётко: 
у белых доллары,
                 у чёрных - нет. 
Поэтому
        Вилли
              стоит со щёткой 
у «Энри Клей энд Бок, лимитед». 
Много
      за жизнь
               повымел Вилли - 
одних пылинок
              целый лес, - 
поэтому
        волос у Вилли
                      вылез, 
поэтому
        живот у Вилли
                      влез. 
Мал его радостей тусклый спектр: 
шесть часов поспать на боку, 
да разве что
             вор,
                  портовОй инспектор, 
кинет
      негру
            цент на бегу. 
От этой грязи скроешься разве? 
Разве что
          стали б
                  ходить на голове. 
И то
     намели бы
               больше грязи: 
волосьев тыщи,
               а ног -
                       две. 
Рядом
      шла
          нарядная Прадо. 
То звякнет,
            то вспыхнет
                        трёхвёрстный джаз. 
Дурню покажется,
                 что и взаправду 
бывший рай
           в Гаване как раз. 
В мозгу у Вилли
                мало извилин, 
мало всходов,
              мало посева. 
Одно
     единственное
                  вызубрил Вилли 
твёрже,
        чем камень
                   памятника Масео: 
«Белый
       ест
           ананас спелый, 
чёрный -
         гнилью мочёный. 
Белую работу
             делает белый, 
чёрную работу -
                чёрный». 
Мало вопросов Вилли сверлили. 
Но один был
            закорюка из закорюк. 
И когда
        вопрос этот
                    влезал в Вилли, 
щётка
      падала
             из Виллиных рук. 
И надо же случиться,
                     чтоб как раз тогда 
к королю сигарному
                   Энри Клей 
пришёл,
        белей, чем облаков стада, 
величественнейший из сахарных королей. 
Негр
     подходит
              к туше дебелой: 
«Ай бэг ёр пАрдон, мистер Брэгг! 
Почему и сахар,
                белый-белый, 
должен делать
              чёрный негр? 
Чёрная сигара
              не идёт в усах вам - 
она для негра
              с чёрными усами. 
А если вы
          любите
                 кофий с сахаром, 
то сахар
         извольте
                  делать сами». 
Такой вопрос
             не проходит даром. 
Король
       из белого
                 становится жёлт. 
Вывернулся
           король
                  сообразно с ударом, 
выбросил обе перчатки
                      и ушёл. 
Цвели
      кругом
             чудеса ботаники. 
Бананы
       сплетали
                сплошной кров. 
Вытер
      негр
           о белые подштанники 
руку,
      с носа утёршую кровь. 
Негр
     посопел подбитым носом, 
поднял щётку,
              держась за скулу. 
Откуда знать ему,
                  что с таким вопросом 
надо обращаться
                в Коминтерн,
                             в Москву? 

Гавана, 5 июля 1925


Примечания Маяковского:
Блек энд уайт - Чёрное и белое (англ.).
Гавана - столица республики Кубы.
Фламинго - птицы из отряда аистообразных.
Коларио - гаванские цветы.
Ведадо - загородный квартал богачей.
«Энри Клей энд Бок, лимитейд» - крупная табачная фирма.
Прадо - главная улица Гаваны.
Масео, Антоньо (1845-1896) - один из руководителей борьбы кубинского народа за независимость.
Ай бэг ёр пардон - прошу прощения.

Бродвей

Асфальт - стекло.
                  Иду и звеню. 
Леса и травинки -
                  сбриты. 
На север
         с юга
               идут авеню, 
на запад с востока -
                     стриты. 
А между -
          куда их строитель завёз! - 
дома
     невозможной длины. 
Одни дома
          длиною до звёзд, 
другие -
         длиной до луны. 
Янки
     подошвами шлёпать
                       ленив: 
простой
        и курьерский лифт. 
В 7 часов
          человечий прилив, 
в 17 часов
           - отлив. 
Скрежещет механика,
                    звон и гам, 
а люди 
       немые в звоне. 
И лишь замедляют
                 жевать чуингам, 
чтоб бросить:
              «Мек моней?» 
Мамаша
       грудь
             ребёнку дала. 
Ребёнок
        с каплями из носу, 
сосёт
      как будто
                не грудь, а доллар - 
занят
      серьёзным
                бизнесом. 
Работа окончена.
                 Тело обвей 
в сплошной
           электрический ветер. 
Хочешь под землю -
                   бери собвей, 
на небо -
          бери элевейтер. 
Вагоны
       едут
            и дымам под рост, 
и в пятках
           домовьих
                    трутся, 
и вынесут
          хвост
                на Бруклинский мост, 
и спрячут
          в норы
                 под Гудзон. 
Тебя ослепило,
               ты
                  осовел. 
Но,
    как барабанная дробь, 
из тьмы
        по темени:
                   «Кофе Максвел 
гуд
    ту ди ласт дроп». 
А лампы
        как станут
                   ночь копать, 
ну, я доложу вам -
                   пламечко! 
Налево посмотришь -
                    мамочка мать! 
Направо -
          мать моя мамочка! 
Есть что поглядеть московской братве. 
И за день
          в конец не дойдут. 
Это Нью-Йорк.
              Это Бродвей. 
Гау ду ю ду! 
Я в восторге
             от Нью-Йорка города. 
Но
   кепчонку
            не сдёрну с виска. 
У советских
            собственная гордость: 
на буржуев
           смотрим свысока. 

6 августа 1925, Нью-Йорк


Мелкая философия на глубоких местах

Превращусь
           не в Толстого, так в толстого, - 
ем,
    пишу,
          от жары балда. 
Кто над морем не философствовал? 
Вода. 

Вчера
      океан был злой,
                      как чёрт, 
сегодня
        смиренней
                  голубицы на яйцах. 
Какая разница!
               Всё течёт… 
Всё меняется. 

Есть
     у воды
            своя пора: 
часы прилива,
              часы отлива. 
А у Стеклова
             вода
                  не сходила с пера. 
Несправедливо. 

Дохлая рыбка
             плывёт одна. 
Висят
      плавнички,
                 как подбитые крылышки. 
Плывёт недели,
               и нет ей -
                          ни дна, 
ни покрышки. 

Навстречу
          медленней, чем тело тюленье, 
пароход из Мексики,
                    а мы -
                           туда. 
Иначе и нельзя.
                Разделение 
труда. 

Это кит - говорят.
                   Возможно и так. 
Вроде рыбьего Бедного -
                        обхвата в три. 
Только у Демьяна усы наружу,
                             а у кита 
внутри. 

Годы - чайки.
              Вылетят в ряд - 
и в воду -
           брюшко рыбёшкой пичкать. 
Скрылись чайки.
                В сущности говоря, 
где птички? 

Я родился,
           рос,
                кормили соскою, - 
жил,
     работал,
              стал староват… 
Вот и жизнь пройдёт,
                     как прошли Азорские 
острова. 

3 июля 1925, Атлантический океан


Прощанье

В авто,
        последний франк разменяв. 
- В котором часу на Марсель? - 
Париж
      бежит,
             провожая меня, 
во всей
        невозможной красе. 
Подступай
          к глазам,
                    разлуки жижа, 
сердце
       мне
           сантиментальностью расквась! 
Я хотел бы
           жить
                и умереть в Париже, 
если 6 не было
               такой земли -
                             Москва. 

1925


Тамара и Демон

От этого Терека
                в поэтах
                         истерика. 
Я Терек не видел.
                  Большая потерийка. 
Из омнибуса
            вразвалку 
сошёл,
       поплёвывал
                  в Терек с берега, 
совал ему
          в пену
                 палку. 
Чего же хорошего?
                  Полный развал! 
Шумит,
       как Есенин в участке. 
Как будто бы
             Терек
                   сорганизовал, 
проездом в Боржом,
                   Луначарский. 
Хочу отвернуть
               заносчивый нос 
и чувствую:
            стыну на грани я, 
овладевает
           мною
                гипноз, 
воды
     и пены играние. 
Вот башня,
           револьвером
                       небу к виску, 
разит
      красотою нетроганой. 
Поди
     подчини её
                преду искусств - 
Петру Семёнычу
               Когану. 
Стою,
      и злоба взяла меня, 
что эту
        дикость и выступы 
с такой бездарностью
                     я
                       променял 
на славу,
          рецензии,
                    диспуты. 
Мне место
          не в «Красных нивах»,
                                а здесь, 
и не построчно,
                а даром 
реветь
       стараться в голос во весь, 
срывая
       струны гитарам. 
Я знаю мой голос:
                  паршивый тон, 
но страшен
           силою ярой. 
Кто видывал,
             не усомнится,
                           что 
я
  был бы услышан Тамарой. 
Царица крепится,
                 взвинчена хоть, 
величественно
              делает пальчиком. 
Но я ей
        сразу:
               - А мне начхать, 
царица вы
          или прачка! 
Тем более
          с песен -
                    какой гонорар?! 
А стирка -
           в семью копейка. 
А даром
        немного дарит гора: 
лишь воду -
            поди
                 попей-ка! - 
Взъярилась царица,
                   к кинжалу рука. 
Козой,
       из берданки ударенной. 
Но я ей
        по-своему,
                   вы ж знаете как - 
под ручку…
             любезно…
                        - Сударыня! 
Чего кипятитесь,
                 как паровоз? 
Мы
   общей лирики лента. 
Я знаю давно вас,
                  мне
                      много про вас 
говаривал
          некий Лермонтов. 
Он клялся,
           что страстью
                        и равных нет… 
Таким мне
          мерещился образ твой. 
Любви я заждался,
                  мне 30 лет. 
Полюбим друг друга.
                    Попросту. 
Да так,
        чтоб скала
                   распостелилась в пух. 
От чёрта скраду
                и от бога я! 
Ну что тебе Демон?
                   Фантазия!
                             Дух! 
К тому ж староват -
                    мифология. 
Не кинь меня в пропасть,
                         будь добра. 
От этой ли
           струшу боли я? 
Мне
    даже
         пиджак не жаль ободрать, 
а грудь и бока -
                 тем более. 
Отсюда
       дашь
            хороший удар - 
и в Терек
          замертво треснется. 
В Москве
         больнее спускают…
                             куда! 
ступеньки считаешь -
                     лестница. 
Я кончил,
          и дело моё сторона. 
И пусть,
         озверев от помарок, 
про это
        пишет себе Пастернак.
А мы…
        соглашайся, Тамара! 
История дальше
               уже не для книг. 
Я скромный,
            и я
                бастую. 
Сам Демон слетел,
                  подслушал,
                             и сник, 
и скрылся,
           смердя
                  впустую. 
К нам Лермонтов сходит,
                        презрев времена. 
Сияет -
        «Счастливая парочка!» 
Люблю я гостей.
                Бутылку вина! 
Налей гусару, Тамарочка! 

1924


Юбилейное

Александр Сергеевич, 
       разрешите представиться. 
                        Маяковский. 
Дайте руку! 
            Вот грудная клетка. 
Слушайте, 
          уже не стук, а стон; 
тревожусь я о нём, 
                   в щенка смиренном львёнке. 
Я никогда не знал, 
                   что столько 
                               тысяч тонн 
в моей 
       позорно легкомыслой головёнке. 
Я тащу вас. 
            Удивляетесь, конечно? 
Стиснул? 
         Больно? 
                 Извините, дорогой. 
У меня, 
       да и у вас, 
                   в запасе вечность. 
Что нам 
        потерять 
                 часок-другой?! 
Будто бы вода - 
                давайте 
                        мчать, болтая, 
Будто бы весна - 
                 свободно 
                          и раскованно! 
В небе вон 
           луна 
                такая молодая, 
что её 
       без спутников 
                     и выпускать рискованно. 
Я 
  теперь 
         свободен 
                  от любви 
                           и от плакатов. 
Шкурой 
       ревности медведь 
                       лежит когтист. 
Можно 
      убедиться, 
                 что земля поката, - 
сядь 
     на собственные ягодицы 
                            и катись! 
Нет, 
     не навяжусь в меланхолишке чёрной, 
да и разговаривать не хочется 
                              ни с кем. 
Только 
       жабры рифм 
                  топырит учащённо 
у таких, как мы, 
                 на поэтическом песке. 
Вред - мечта, 
              и бесполезно грезить, 
надо 
     весть 
           служебную нуду. 
Но бывает - 
            жизнь 
                  встаёт в другом разрезе, 
и большое 
          понимаешь 
                    через ерунду. 
Нами 
     лирика 
            в штыки 
                    неоднократно атакована, 
ищем речи 
          точной 
                 и нагой. 
Но поэзия - 
            пресволочнейшая штуковина: 
существует - 
             и ни в зуб ногой. 
Например 
         вот это - 
                   говорится или блеется? 
Синемордое, 
            в оранжевых усах, 
Навуходоносором 
                библейцем - 
«Коопсах». 
Дайте нам стаканы! 
                   знаю 
                        способ старый 
в горе 
       дуть винище, 
                    но смотрите - 
                                  из 
выплывают 
          Red и White Star'ы 
с ворохом 
          разнообразных виз. 
Мне приятно с вами, - 
                      рад, 
                           что вы у столика. 
Муза это 
         ловко 
               за язык вас тянет. 
Как это 
        у вас 
              говаривала Ольга?.. 
Да не Ольга! 
             из письма 
                       Онегина к Татьяне. 
- Дескать, 
           муж у вас 
                     дурак 
                           и старый мерин, 
я люблю вас, 
             будьте обязательно моя, 
я сейчас же 
            утром должен быть уверен, 
что с вами днём увижусь я. - 
Было всякое: 
             и под окном стояние, 
письма, 
        тряски нервное желе. 
Вот 
    когда 
          и горевать не в состоянии - 
это, 
     Александр Сергеич, 
                        много тяжелей. 
Айда, Маяковский! 
                  Маячь на юг! 
Сердце 
       рифмами вымучь - 
вот 
    и любви пришёл каюк, 
дорогой Владим Владимыч. 
Нет, 
     не старость этому имя! 
Тушу 
     вперёд стремя, 
я 
  с удовольствием 
                  справлюсь с двоими, 
а разозлить - 
              и с тремя. 
Говорят - 
          я темой и-н-д-и-в-и-д-у-а-л-е-н! 
Entre nous… 
              чтоб цензор не нацыкал. 
Передам вам - 
              говорят - 
                        видали 
даже 
     двух 
          влюблённых членов ВЦИКа. 
Вот - 
      пустили сплетню, 
                       тешат душу ею. 
Александр Сергеич, 
                   да не слушайте ж вы их! 
Может, 
       я 
         один 
              действительно жалею, 
что сегодня 
            нету вас в живых. 
Мне 
    при жизни 
              с вами 
                     сговориться б надо. 
Скоро вот 
          и я 
              умру 
                   и буду нем. 
После смерти 
             нам 
                 стоять почти что рядом: 
вы на Пе, 
          а я 
              на эМ. 
Кто меж нами? 
              с кем велите знаться?! 
Чересчур 
         страна моя 
                    поэтами нища. 
Между нами 
           - вот беда - 
                        позатесался Надсон. 
Мы попросим, 
             чтоб его 
                      куда-нибудь 
                                  на Ща! 
А Некрасов 
           Коля, 
                 сын покойного Алёши, - 
он и в карты, 
              он и в стих, 
                           и так 
                                 неплох на вид. 
Знаете его? 
            вот он 
                   мужик хороший. 
Этот 
     нам компания - 
                    пускай стоит. 
Что ж о современниках?! 
Не просчитались бы, 
                    за вас 
                           полсотни отдав. 
От зевоты 
          скулы 
                разворачивает аж! 
Дорогойченко, 
              Герасимов, 
                         Кириллов, 
                                   Родов - 
какой 
      однаробразный пейзаж! 
Ну Есенин, 
           мужиковствующих свора. 
Смех! 
      Коровою 
              в перчатках лаечных. 
Раз послушаешь… 
                  но это ведь из хора! 
Балалаечник! 
Надо, 
      чтоб поэт 
                и в жизни был мастак. 
Мы крепки, 
           как спирт в полтавском штофе. 
Ну, а что вот Безыменский?! 
                            Так… 
ничего… 
          морковный кофе. 
Правда, 
        есть 
             у нас 
                   Асеев 
                         Колька. 
Этот может. 
            Хватка у него 
                          моя. 
Но ведь надо 
             заработать сколько! 
Маленькая, 
           но семья. 
Были б живы - 
              стали бы 
                       по Лефу соредактор. 
Я бы 
     и агитки 
              вам доверить мог. 
Раз бы показал: 
                - вот так-то, мол, 
                                   и так-то… 
Вы б смогли - 
              у вас 
                    хороший слог. 
Я дал бы вам 
             жиркость 
                      и сукна, 
в рекламу б 
            выдал 
                  гумских дам. 
(Я даже 
        ямбом подсюсюкнул, 
чтоб только 
            быть 
                 приятней вам.) 
Вам теперь 
           пришлось бы 
                       бросить ямб картавый. 
Нынче 
      наши перья - 
                   штык 
                        да зубья вил, - 
битвы революций 
                посерьёзнее «Полтавы», 
и любовь 
         пограндиознее 
                       онегинской любви. 
Бойтесь пушкинистов. 
                     Старомозгий Плюшкин, 
пёрышко держа, 
               полезет 
                       с перержавленным. 
- Тоже, мол, 
             у лефов 
                     появился 
                              Пушкин. 
Вот арап! 
          а состязается - 
                          с Державиным… 
Я люблю вас, 
             но живого, 
                        а не мумию. 
Навели 
       хрестоматийный глянец. 
Вы 
   по-моему 
            при жизни 
                      - думаю - 
тоже бушевали. 
               Африканец! 
Сукин сын Дантес! 
                  Великосветский шкода. 
Мы б его спросили: 
                   - А ваши кто родители? 
Чем вы занимались 
                  до 17-го года? - 
Только этого Дантеса бы и видели. 
Впрочем, 
         что ж болтанье! 
                         Спиритизма вроде. 
Так сказать, 
             невольник чести… 
                                пулею сражён… 
Их 
   и по сегодня 
                много ходит - 
всяческих 
          охотников 
                    до наших жён. 
Хорошо у нас 
             в Стране Советов. 
Можно жить, 
            работать можно дружно. 
Только вот 
           поэтов, 
                    к сожаленью, нету - 
впрочем, может, 
                это и не нужно. 
Ну, пора: 
          рассвет 
                  лучища выкалил. 
Как бы 
       милиционер 
                  разыскивать не стал. 
На Тверском бульваре 
                     очень к вам привыкли. 
Ну, давайте, 
             подсажу 
                     на пьедестал. 
Мне бы 
       памятник при жизни 
                          полагается по чину. 
Заложил бы 
           динамиту 
                    - ну-ка, 
                             дрызнь! 
Ненавижу 
         всяческую мертвечину! 
Обожаю 
       всяческую жизнь! 

1924


Red и White Star'ы - Красные и белые звезды (англ.) - название пароходных компаний.

Entre nous - Между нами (фр.)

Универсальный ответ

Мне 
    надоели ноты - 
много больно пишут что-то. 
Предлагаю 
          без лишних фраз 
универсальный ответ - 
                      всем зараз. 
Если 
     нас 
         вояка тот или иной 
захочет 
        спровоцировать войной, - 
наш ответ: 
нет! 
А если 
       даже в мордобойном вопросе 
руку протянут - 
                на конференцию, мол, просим, - 
всегда 
ответ: 
       да! 
Если 
     держава 
             та или другая 
ультиматумами пугает, - 
наш ответ: 
нет! 
А если, 
        не пугая ультимативным видом, 
просят: 
        - Заплатим друг другу по обидам, - 
всегда 
ответ: 
       да! 
Если 
     концессией 
                или чем прочим 
хотят 
      на шею насесть рабочим, - 
наш ответ: 
нет! 
А если 
       взаимно, 
                вскрыв мошну тугую, 
предлагают: 
            - Давайте 
                      честно поторгуем! - 
всегда 
ответ: 
       да! 
Если 
     хочется 
             сунуть рыло им 
в то, 
      кого судим, 
                  кого милуем, - 
наш ответ: 
нет! 
Если 
     просто 
            попросят 
                     одолжения ради - 
простите такого-то - 
                     дурак-дядя, - 
всегда 
ответ: 
     да! 
Керзон, 
        Пуанкаре, 
                  и ещё кто там?! 
Каждый из вас 
              пусть не поленится 
и, прежде 
          чем испускать зряшние ноты, 
прочтёт 
        моё стихотвореньице. 

1923


Прозаседавшиеся

Чуть ночь превратится в рассвет, 
вижу каждый день я: 
кто в глав, 
кто в ком, 
кто в полит, 
кто в просвет, 
расходится народ в учрежденья. 
Обдают дождём дела бумажные, 
чуть войдёшь в здание: 
отобрав с полсотни - 
самые важные! - 
служащие расходятся на заседания. 

Заявишься: 
«Не могут ли аудиенцию дать? 
Хожу со времени она». - 
«Товарищ Иван Ваныч ушли заседать - 
объединение Тео и Гукона». 

Исколесишь сто лестниц. 
Свет не мил. 
Опять: 
«Через час велели прийти вам. 
Заседают: 
покупка склянки чернил 
Губкооперативом». 

Через час: 
ни секретаря, 
ни секретарши нет - 
голо! 
Все до 22-х лет 
на заседании комсомола. 

Снова взбираюсь, глядя на ночь, 
на верхний этаж семиэтажного дома. 
«Пришёл товарищ Иван Ваныч?» - 
«На заседании 
А-бе-ве-ге-де-е-же-зе-кома». 

Взъярённый, 
на заседание 
врываюсь лавиной, 
дикие проклятья дорогой изрыгая. 
И вижу: 
сидят людей половины. 
О дьявольщина! 
Где же половина другая? 
«Зарезали! 
Убили!» 
Мечусь, оря. 
От страшной картины свихнулся разум. 
И слышу 
спокойнейший голосок секретаря: 
«Оне на двух заседаниях сразу. 

В день 
заседаний на двадцать 
надо поспеть нам. 
Поневоле приходится раздвояться. 
До пояса здесь, 
а остальное 
там». 

С волнением не уснёшь. 
Утро раннее. 
Мечтой встречаю рассвет ранний: 
«О, хотя бы 
ещё 
одно заседание 
относительно искоренения всех заседаний!»

1922


объединение Тео и Гукона - для комического эффекта Маяковский объединяет сокращённые названия двух учреждений, никакого отношения друг к другу не имеющих:
Тео - Театральный отдел Главполитпросвета;
Гукон - Главное управление коннозаводства при Наркомземе.

Моя речь на Генуэзской конференции

Не мне российская делегация вверена. 
Я - 
самозванец на конференции Генуэзской. 
Дипломатическую вежливость
                           товарища Чичерина
дополню по-моему - 
просто и резко. 
Слушай! 
Министерская компанийка! 
Нечего заплывшими глазками мерцать. 
Сквозь фраки спокойные вижу - 
паника 
трясёт лихорадкой ваши сердца. 
Неужели 
без смеха 
думать в силе, 
что вы 
на конференцию 
нас пригласили? 
В штыки бросаясь на Перекоп идти, 
мятежных склоняя под красное знамя, 
трудом сгибаясь в фабричной копоти, - 
мы знали - 
заставим разговаривать с нами. 
Не просьбой просителей язык замер, 
не нищие, жмурящиеся от господского света, -
мы ехали, осматривая хозяйскими глазами
грядущую 
Мировую Федерацию Советов. 
Болтают язычишки газетных строк: 
«Испытать их сначала…» 
Хватили лишку! 
Не вы на испытание даёте срок - 
а мы на время даём передышку. 
Лишь первая фабрика взвила дым - 
враждой к вам 
в рабочих 
вспыхнули души. 
Слюной ли речей пожары вражды 
на конференции 
нынче 
затушим?! 
Долги наши, 
каждый медный грош, 
считают «Матэны», 
считают «Таймсы». 
Считаться хотите? 
Давайте! 
Что ж! 
Посчитаемся! 
О вздёрнутых Врангелем, 
о расстрелянном, 
о заколотом 
память на каждой крымской горе. 
Какими пудами 
какого золота 
оплАтите это, господин Пуанкаре? 
О вашем Колчаке - Урал спросИте! 
Зверством - аж горы вгонялись в дрожь. 
Каким золотом - 
хватит ли в Сити?! - 
оплАтите это, господин Ллойд-Джордж? 
Вонзите в Волгу ваше зрение: 
разве этот 
голодный ад, 
разве это 
мужицкое разорение - 
не хвост от ваших войн и блокад? 
Пусть 
кладбИщами голодной смерти 
каждый из вас протащится сам! 
На каком - 
на железном, что ли, эксперте 
не встанут дыбом волоса? 
Не защититесь пунктами резолюций-плотин. 
Мировая - 
ночи пальбой веселя - 
революция будет - 
и велит: 
«Плати 
и по этим российским векселям!» 
И розовые краснеют мало-помалу. 
Тише! 
Не дыша! 
Слышите 
из Берлина 
первый шаг 
трёх Интернационалов? 
Растя единство при каждом ударе, 
идём. 
Прислушайтесь - 
вздрагивает здание. 

Я кончил. 
Милостивые государи, 
можете продолжать заседание. 

[1922]


Генуэзская конференция - происходила в Генуе (Италия) в апреле - мае 1922 года. Это была первая конференция по экономическим и финансовым вопросам, на которую были приглашены представители Советской России. Советская делегация решительно отвергла притязания империалистов, пытавшихся навязать Советской России кабальные условия соглашения, добиться политических и экономических уступок (уплаты царских долгов) и т. д.
Чичерин Г. В. (1872-1936) - народный комиссар иностранных дел, фактически возглавлявший советскую делегацию в Генуе.
«Шатэн» - французская буржуазная газета.
«Таймс» - официозная английская газета.
Пуанкаре Раймон (1860-1934) - французский реакционный политический деятель, президент Франции (1913-1920), один из вдохновителей первой мировой войны 1914-1918 годов и инициаторов интервенции и блокады Советской России.
Сити - центральная часть Лондона, где сосредоточены крупнейшие банки.
Ллойд-Джордж (1863-1945), английский реакционный политический деятель, лидер либералов, премьер-министр Англии с 1916 по 1922 год. Один из организаторов антисоветской интервенции и блокады Советской России.
Слышите из Берлина первый шаг трёх Интернационалов? - В начале апреля 1922 года в Берлине состоялась конференция, посвящённая организации единого рабочего фронта. В ней приняли участие Исполкомы Коммунистического Интернационала и оппортунистических - 2-го и так называемого 2 1/2-го Интернационалов.

Приказ №2 по армии искусств

Это вам - 
упитанные баритоны - 
от Адама 
до наших лет, 
потрясающие театрами именуемые притоны 
ариями Ромеов и Джульетт. 

Это вам - 
пентры, 
раздобревшие как кони, 
жрущая и ржущая России краса, 
прячущаяся мастерскими, 
по-старому драконя 
цветочки и телеса. 

Это вам - 
прикрывшиеся листиками мистики, 
лбы морщинками изрыв - 
футуристики, 
имажинистики, 
акмеистики, 
запутавшиеся в паутине рифм. 
Это вам - 
на растрёпанные сменившим 
гладкие прически, 
на лапти - лак, 
пролеткультцы, 
кладущие заплатки 
на вылинявший пушкинский фрак. 
Это вам - 
пляшущие, в дуду дующие, 
и открыто предающиеся, 
и грешащие тайком, 
рисующие себе грядущее 
огромным академическим пайком. 
Вам говорю 
я - 
гениален я или не гениален, 
бросивший безделушки 
и работающий в Росте, 
говорю вам - 
пока вас прикладами не прогнали: 
Бросьте! 

Бросьте! 
Забудьте, 
плюньте 
и на рифмы, 
и на арии, 
и на розовый куст, 
и на прочие мелехлюндии 
из арсеналов искусств. 
Кому это интересно, 
что - «Ах, вот бедненький! 
Как он любил 
и каким он был несчастным…»? 
Мастера, 
а не длинноволосые проповедники 
нужны сейчас нам. 
Слушайте! 
Паровозы стонут, 
дует в щели и в пол: 
«Дайте уголь с Дону! 
Слесарей, 
механиков в депо!» 

У каждой реки на истоке, 
лёжа с дырой в боку, 
пароходу провыли доки: 
«Дайте нефть из Баку!» 
Пока канителим, спорим, 
смысл сокровенный ища: 
«Дайте нам новые формы!» - 
несётся вопль по вещам. 

Нет дураков, 
ждя, что выйдет из уст его, 
стоять перед «маэстрами» толпой разинь. 
Товарищи, 
дайте новое искусство - 
такое, 
чтобы выволочь республику из грязИ. 

1921


О дряни

Слава, Слава, Слава героям!!! 

Впрочем, 
им 
довольно воздали дани. 
Теперь 
поговорим 
о дряни. 

Утихомирились бури революционных лон. 
Подернулась тиной советская мешанина. 
И вылезло 
из-за спины РСФСР 
мурло 
мещанина. 

(Меня не поймаете на слове, 
я вовсе не против мещанского сословия. 
Мещанам 
без различия классов и сословий 
моё славословие.) 

Со всех необъятных российских нив, 
с первого дня советского рождения 
стеклись они, 
наскоро оперенья переменив, 
и засели во все учреждения. 
Намозолив от пятилетнего сидения зады, 
крепкие, как умывальники, 
живут и поныне - 
тише воды. 
Свили уютные кабинеты и спаленки. 

И вечером 
та или иная мразь, 
на жену, 
за пианином обучающуюся, глядя, 
говорит, 
от самовара разморясь: 
«Товарищ Надя! 
К празднику прибавка - 
24 тыщи. 
Тариф. 
Эх, 
и заведу я себе 
тихоокеанские галифища, 
чтоб из штанов 
выглядывать 
как коралловый риф!» 
А Надя: 
«И мне с эмблемами платья. 
Без серпа и молота не покажешься в свете! 
В чём 
сегодня 
буду фигурять я 
на балу в Реввоенсовете?!» 
На стенке Маркс. 
Рамочка ала. 
На «Известиях» лёжа, котёнок греется. 
А из-под потолочка 
верещала 
оголтелая канареица. 

Маркс со стенки смотрел, смотрел… 
И вдруг 
разинул рот, 
да как заорёт: 
«Опутали революцию обывательщины нити. 
Страшнее Врангеля обывательский быт. 
Скорее 
головы канарейкам сверните - 
чтоб коммунизм 
канарейками не был побит!» 

1920-1921


Гейнеобразное

Молнию метнула глазами: 
«Я видела - 
с тобой другая. 
Ты самый низкий, 
ты подлый самый…» - 
И пошла, 
и пошла, 
и пошла, ругая. 
- Я учёный малый, милая, 
громыханья оставьте ваши, 
Если молния меня не убила - 
то гром мне, 
ей-богу, не страшен. 

1920


Отношение к барышне

Этот вечер решал - 
не в любовники выйти ль нам? - 
темно, 
никто не увидит нас. 
Я наклонился действительно, 
и действительно 
я, 
наклонясь, 
сказал ей, 
как добрый родитель: 
«Страсти крут обрыв - 
будьте добры, 
отойдите. 
Отойдите, 
будьте добры». 

1920


Необычайное приключение,
бывшее с Владимиром Маяковским летом на даче

(Пушкино. Акулова гора, дача Румянцева, 
27 вёрст по Ярославской жел. дор.) 
В сто сорок солнц закат пылал, 
в июль катилось лето, 
была жара, 
жара плыла - 
на даче было это. 
Пригорок Пушкино горбил 
Акуловой горою, 
а низ горы - 
деревней был, 
кривился крыш корою. 
А за деревнею - 
дыра, 
и в ту дыру, наверно, 
спускалось солнце каждый раз, 
медленно и верно. 
А завтра 
снова 
мир залить 
вставало солнце ало. 
И день за днём 
ужасно злить 
меня 
вот это 
стало. 
И так однажды разозлясь, 
что в страхе всё поблекло, 
в упор я крикнул солнцу: 
«Слазь! 
довольно шляться в пекло!» 
Я крикнул солнцу: 
«Дармоед! 
занежен в облака ты, 
а тут - не знай ни зим, ни лет, 
сиди, рисуй плакаты!» 
Я крикнул солнцу: 
«Погоди! 
послушай, златолобо, 
чем так, 
без дела заходить, 
ко мне 
на чай зашло бы!» 
Что я наделал! 
Я погиб! 
Ко мне, 
по доброй воле, 
само, 
раскинув луч-шаги, 
шагает солнце в поле. 
Хочу испуг не показать - 
и ретируюсь задом. 
Уже в саду его глаза. 
Уже проходит садом. 
В окошки, 
в двери, 
в щель войдя, 
валилась солнца масса, 
ввалилось; 
дух переведя, 
заговорило басом: 
«Гоню обратно я огни 
впервые с сотворенья. 
Ты звал меня? 
Чаи гони, 
гони, поэт, варенье!» 
Слеза из глаз у самого - 
жара с ума сводила, 
но я ему - 
на самовар: 
«Ну что ж, 
садись, светило!» 
Чёрт дёрнул дерзости мои 
орать ему, - 
сконфужен, 
я сел на уголок скамьи, 
боюсь - не вышло б хуже! 
Но странная из солнца ясь 
струилась, - 
и степенность 
забыв, 
сижу, разговорясь 
с светилом 
постепенно. 
Про то, 
про это говорю, 
что-де заела Роста, 
а солнце: 
«Ладно, 
не горюй, 
смотри на вещи просто! 
А мне, ты думаешь, 
светить 
легко? 
- Поди, попробуй! - 
А вот идёшь - 
взялось идти, 
идёшь - и светишь в оба!» 
Болтали так до темноты - 
до бывшей ночи то есть. 
Какая тьма уж тут? 
На «ты» 
мы с ним, совсем освоясь. 
И скоро, 
дружбы не тая, 
бью по плечу его я. 
А солнце тоже: 
«Ты да я, 
нас, товарищ, двое! 
Пойдём, поэт, 
взорим, 
вспоём 
у мира в сером хламе. 
Я буду солнце лить своё, 
а ты - своё, 
стихами». 
Стена теней, 
ночей тюрьма 
под солнц двустволкой пала. 
Стихов и света кутерьма - 
сияй во что попало! 
Устанет то, 
и хочет ночь 
прилечь, 
тупая сонница. 
Вдруг - я 
во всю светаю мочь - 
и снова день трезвонится. 
Светить всегда, 
светить везде, 
до дней последних донца, 
светить - 
и никаких гвоздей! 
Вот лозунг мой - 
и солнца! 

Июнь - июль 1920


сиди, рисуй плакаты - о работе в «Окнах Роста».

Левый марш
(матросам)

Разворачивайтесь в марше! 
Словесной не место кляузе. 
Тише, ораторы! 
Ваше 
слово, 
товарищ маузер. 
Довольно жить законом, 
данным Адамом и Евой. 
Клячу истории загоним. 
Левой! 
Левой! 
Левой! 

Эй, синеблузые! 
Рейте! 
За океаны! 
Или 
у броненосцев на рейде 
ступлены острые кили?! 
Пусть, 
оскалясь короной, 
вздымает британский лев вой. 
Коммуне не быть покорённой. 
Левой! 
Левой! 
Левой! 

Там 
за горами горя 
солнечный край непочатый. 
За голод 
за мора море 
шаг миллионный печатай! 
Пусть бандой окружат нанятой, 
стальной изливаются леевой, - 
России не быть под Антантой. 
Левой! 
Левой! 
Левой! 

Глаз ли померкнет орлий? 
В старое станем ли пялиться? 
Крепи 
у мира на горле 
пролетариата пальцы! 
Грудью вперёд бравой! 
Флагами небо оклеивай! 
Кто там шагает правой? 
Левой! 
Левой! 
Левой! 

Декабрь 1918


Написано к выступлению перед матросами бывшего гвардейского экипажа в Петрограде 17 декабря 1918.
леевой - неологизм от слова «лить».

Поэт рабочий

Орут поэту: 
«Посмотреть бы тебя у токарного станка. 
А что стихи? 
Пустое это! 
Небось работать - кишка тонка». 
Может быть, 
нам 
труд 
всяких занятий роднее. 
Я тоже фабрика. 
А если без труб, 
то, может, 
мне 
без труб труднее. 
Знаю - 
не любите праздных фраз вы. 
Рубите дуб - работать дабы. 
А мы 
не деревообделочники разве? 
Голов людских обделываем дубы. 
Конечно, 
почтенная вещь - рыбачить. 
Вытащить сеть. 
В сетях осетры б! 
Но труд поэтов - почтенный паче - 
людей живых ловить, а не рыб. 
Огромный труд - гореть над горном, 
железа шипящие класть в закал. 
Но кто же 
в безделье бросит укор нам? 
Мозги шлифуем рашпилем языка. 
Кто выше - поэт 
или техник, 
который 
ведёт людей к вещественной выгоде? 
Оба. 
Сердца - такие ж моторы. 
Душа - такой же хитрый двигатель. 
Мы равные. 
Товарищи в рабочей массе. 
Пролетарии тела и духа. 
Лишь вместе 
вселенную мы разукрасим 
и маршами пустим ухать. 
Отгородимся от бурь словесных молом. 
К делу! 
Работа жива и нова. 
А праздных ораторов - 
на мельницу! 
К мукомолам! 
Водой речей вертеть жернова. 

1918


Радоваться рано

Будущее ищем. 
Исходили вёрсты торцов. 
А сами 
расселились кладбищем, 
придавлены плитами дворцов. 
Белогвардейца 
найдёте - и к стенке. 
А Рафаэля забыли? 
Забыли Растрелли вы? 
Время 
пулям 
по стенке музеев тенькать. 
Стодюймовками глоток старьё расстреливай!
Сеете смерть во вражьем стане. 
Не попадись, капитала наймиты. 
А царь Александр 
на площади Восстаний 
стоит? 
Туда динамиты! 
Выстроили пушки по опушке, 
глухи к белогвардейской ласке. 
А почему 
не атакован Пушкин? 
А прочие 
генералы классики? 
Старьё охраняем искусства именем. 
Или 
зуб революций ступился о короны? 
Скорее! 
Дым развейте над Зимним - 
фабрики макаронной! 
Попалили денёк-другой из ружей 
и думаем - 
старому нос утрём. 
Это что! 
Пиджак сменить снаружи - 
мало, товарищи! 
Выворачивайтесь нутром! 

1918


Приказ по армии искусства

Канителят стариков бригады 
канитель одну и ту ж. 
Товарищи! 
На баррикады! - 
баррикады сердец и душ. 
Только тот коммунист истый, 
кто мосты к отступлению сжег. 
Довольно шагать, футуристы, 
В будущее прыжок! 
Паровоз построить мало - 
накрутил колёс и утёк. 
Если песнь не громит вокзала, 
то к чему переменный ток? 
Громоздите за звуком звук вы 
и вперёд, 
поя и свища. 
Есть ещё хорошие буквы: 
Эр, 
Ша, 
Ща. 
Это мало - построить парами, 
распушить по штанине канты. 
Все совдепы не сдвинут армий, 
если марш не дадут музыканты. 
На улицу тащите рояли, 
барабан из окна багром! 
Барабан, 
рояль раскроя ли, 
но чтоб грохот был, 
чтоб гром. 
Это что - корпеть на заводах, 
перемазать рожу в копоть 
и на роскошь чужую 
в отдых 
осоловелыми глазками хлопать. 
Довольно грошовых истин. 
Из сердца старое вытри. 
Улицы - наши кисти. 
Площади - наши палитры. 
Книгой времён 
тысячелистой 
революции дни не воспеты. 
На улицы, футуристы, 
барабанщики и поэты! 

1918


Ода революции

Тебе, 
освистанная, 
осмеянная батареями, 
тебе, 
изъязвлённая злословием штыков, 
восторженно возношу 
над руганью реемой 
оды торжественное 
«О»! 
О, звериная! 
О, детская! 
О, копеечная! 
О, великая! 
Каким названьем тебя ещё звали? 
Как обернёшься ещё, двуликая? 
Стройной постройкой, 
грудой развалин? 
Машинисту, 
пылью угля овеянному, 
шахтёру, пробивающему толщи руд, 
кадишь, 
кадишь благоговейно, 
славишь человечий труд. 
А завтра 
Блаженный 
стропила соборовы 
тщетно возносит, пощаду моля, - 
твоих шестидюймовок тупорылые боровы 
взрывают тысячелетия Кремля. 
«Слава». 
Хрипит в предсмертном рейсе. 
Визг сирен придушенно тонок. 
Ты шлёшь моряков 
на тонущий крейсер, 
туда, 
где забытый 
мяукал котёнок. 
А после! 
Пьяной толпой орала. 
Ус залихватский закручен в форсе. 
Прикладами гонишь седых адмиралов 
вниз головой 
с моста в Гельсингфорсе. 
Вчерашние раны лижет и лижет, 
и снова вижу вскрытые вены я. 
Тебе обывательское 
- о, будь ты проклята трижды!- 
и моё, 
поэтово 
- о, четырежды славься, благословенная! -

1918


Хорошее отношение к лошадям

Били копыта, 
Пели будто: 
- Гриб. 
Грабь. 
Гроб. 
Груб. 

Ветром опита, 
льдом обута 
улица скользила. 
Лошадь на круп 
грохнулась, 
и сразу 
за зевакой зевака, 
штаны пришедшие Кузнецким клёшить, 
сгрудились, 
смех зазвенел и зазвякал: 
- Лошадь упала! 
- Упала лошадь! - 
Смеялся Кузнецкий. 
Лишь один я 
голос свой не вмешивал в вой ему. 
Подошёл 
и вижу 
глаза лошадиные… 

Улица опрокинулась, 
течёт по-своему… 

Подошёл и вижу - 
За каплищей каплища 
по морде катится, 
прячется в шерсти… 

И какая-то общая 
звериная тоска 
плеща вылилась из меня 
и расплылась в шелесте. 
«Лошадь, не надо. 
Лошадь, слушайте - 
чего вы думаете, что вы сих плоше? 
Деточка, 
все мы немножко лошади, 
каждый из нас по-своему лошадь». 
Может быть, 
- старая - 
и не нуждалась в няньке, 
может быть, и мысль ей моя казалась 
пошла, 
только 
лошадь 
рванулась, 
встала на ноги, 
ржанула 
и пошла. 
Хвостом помахивала. 
Рыжий ребёнок. 
Пришла весёлая, 
стала в стойло. 
И всё ей казалось - 
она жеребёнок, 
и стоило жить, 
и работать стоило. 

1918


Наш марш

Бейте в площади бунтов топот! 
Выше, гордых голов гряда! 
Мы разливом второго потопа 
перемоем миров города. 

Дней бык пег. 
Медленна лет арба. 
Наш бог бег. 
Сердце наш барабан. 

Есть ли наших золот небесней? 
Нас ли сжалит пули оса? 
Наше оружие - наши песни. 
Наше золото - звенящие голоса. 

Зеленью ляг, луг, 
выстели дно дням. 
Радуга, дай дуг 
лет быстролётным коням. 

Видите, скушно звёзд небу! 
Без него наши песни вьём. 
Эй, Большая Медведица! требуй, 
чтоб на небо нас взяли живьём. 

Радости пей! Пой! 
В жилах весна разлита. 
Сердце, бей бой! 
Грудь наша - медь литавр. 

[1917]


***

Ешь ананасы, рябчиков жуй, 
День твой последний приходит, буржуй. 

1917


К ответу!

Гремит и гремит войны барабан.
Зовёт железо в живых втыкать.
Из каждой страны
за рабом раба
бросают на сталь штыка.
За что?
Дрожит земля
голодна,
раздета.
Выпарили человечество кровавой баней
только для того,
чтоб кто-то
где-то
разжИлся Албанией.
Сцепилась злость человечьих свор,
падает на мир за ударом удар
только для того,
чтоб бесплатно
Босфор
проходили чьи-то суда.
Скоро
у мира
не останется неполоманного ребра.
И душу вытащат.
И растопчут там её
только для того,
чтоб кто-то
к рукам прибрал
Месопотамию.
Во имя чего
сапог
землю растаптывает скрипящ и груб?
Кто над небом боев -
свобода?
бог?
Рубль!
Когда же встанешь во весь свой рост
ты,
отдающий жизнь свою им?
Когда же в лицо им бросишь вопрос:
за что воюем?

[1917]


Сказка о красной шапочке

Жил да был на свете кадет. 
В красную шапочку кадет был одет. 

Кроме этой шапочки, доставшейся кадету, 
ни черта в нём красного не было и нету. 

Услышит кадет - революция где-то, 
шапочка сейчас же на голове кадета. 

Жили припеваючи за кадетом кадет, 
и отец кадета, и кадетов дед. 

Поднялся однажды пребольшущий ветер, 
в клочья шапчонку изорвал на кадете. 

И остался он чёрный. А видевшие это 
волки революции сцапали кадета. 

Известно, какая у волков диета. 
Вместе с манжетами сожрали кадета. 

Когда будете делать политику, дети, 
не забудьте сказочку об этом кадете. 

1917


Кадеты - конституционно-демократическая партия либерально-монархической империалистической буржуазии в России. Прикрываясь либеральными фразами, кадеты боролись против революции.

Дешёвая распродажа

Женщину ль опутываю в трогательный роман,
просто на прохожего гляжу ли - 
каждый опасливо придерживает карман. 
Смешные! 
С нищих - 
что с них сжулить? 

Сколько лет пройдёт, узнают пока - 
кандидат на сажень городского морга - 
я 
бесконечно больше богат, 
чем любой Пьерпонт Морган. 

Через столько-то, столько-то лет 
- словом, не выживу - 
с голода сдохну ль, 
стану ль под пистолет - 
меня, 
сегодняшнего рыжего, 
профессора разучат до последних йот, 
как, 
когда, 
где явлен. 

Будет 
с кафедры лобастый идиот 
что-то молоть о богодьяволе. 
Склонится толпа, 
лебезяща, 
суетна. 
Даже не узнаете - 
я не я: 
облысевшую голову разрисует она 
в рога или в сияния. 

Каждая курсистка, 
прежде чем лечь, 
она 
не забудет над стихами моими замлеть. 
Я - пессимист, 
знаю - 
вечно 
будет курсистка жить на земле. 

Слушайте ж: 
всё, чем владеет моя душа, 
- а её богатства пойдите смерьте ей! - 
великолепие, 
что в вечность украсит мой шаг 
и самоё моё бессмертие, 
которое, громыхая по всем векам, 
коленопреклонённых соберёт мировое вече, -
всё это - хотите? - 
сейчас отдам 
за одно только слово 
ласковое, 
человечье. 

Люди! 
Пыля проспекты, топоча рожь, 
идите со всего земного лона. 
Сегодня 
в Петрограде 
на Надеждинской 
ни за грош 
продаётся драгоценнейшая корона. 
За человечье слово - 
не правда ли, дешево? 
Пойди, 
попробуй, - 
как же, 
найдёшь его! 

[1916]


Пьерпонт Морган - американский миллиардер.
Сегодня в Петрограде на Надеждинской - улица, на которой жил в то время Маяковский. Теперь улица Маяковского.

Лиличка!
Вместо письма

Дым табачный воздух выел. 
Комната - 
глава в кручёныховском аде. 
Вспомни - 
за этим окном 
впервые 
руки твои, исступлённый, гладил. 
Сегодня сидишь вот, 
сердце в железе. 
День ещё - 
выгонишь, 
можешь быть, изругав. 
В мутной передней долго не влезет 
сломанная дрожью рука в рукав. 
Выбегу, 
тело в улицу брошу я. 
Дикий, 
обезумлюсь, 
отчаяньем иссечась. 
Не надо этого, 
дорогая, 
хорошая, 
дай простимся сейчас. 
Всё равно 
любовь моя - 
тяжкая гиря ведь - 
висит на тебе, 
куда ни бежала б. 
Дай в последнем крике выреветь 
горечь обиженных жалоб. 
Если быка трудом уморят - 
он уйдёт, 
разляжется в холодных водах. 
Кроме любви твоей, 
мне 
нету моря, 
а у любви твоей и плачем не вымолишь отдых.
Захочет покоя уставший слон - 
царственный ляжет в опожаренном песке. 
Кроме любви твоей, 
мне 
нету солнца, 
а я и не знаю, где ты и с кем. 
Если б так поэта измучила, 
он 
любимую на деньги б и славу выменял, 
а мне 
ни один не радостен звон, 
кроме звона твоего любимого имени. 
И в пролёт не брошусь, 
и не выпью яда, 
и курок не смогу над виском нажать. 
Надо мною, 
кроме твоего взгляда, 
не властно лезвие ни одного ножа. 
Завтра забудешь, 
что тебя короновал, 
что душу цветущую любовью выжег, 
и суетных дней взметённый карнавал 
растреплет страницы моих книжек… 
Слов моих сухие листья ли 
заставят остановиться, 
жадно дыша? 

Дай хоть 
последней нежностью выстелить 
твой уходящий шаг. 

26 мая 1916, Петроград


Глава в кручёныховском аде… - Имеется в виду поэма А. Кручёных и В. Хлебникова «Игра в аду».

Гимн критику

От страсти извозчика
                     и разговорчивой прачки
невзрачный детёныш в результате вытек.
Мальчик - не мусор, не вывезешь на тачке.
Мать поплакала и назвала его: критик.

Отец, в разговорах
                   вспоминая родословные,
любил поспорить о правах материнства.
Такое воспитание, светское и салонное,
оберегало мальчика от уклона в свинство.

Как роется дворником к кухарке сапа,
щебетала мамаша и кальсоны мыла;
от мамаши мальчик унаследовал запах
и способность вникать легко и без мыла.

Когда он вырос приблизительно с полено
и веснушки рассыпались,
                        как рыжики на блюде,
его изящным ударом колена
провели на улицу, чтобы вышел в люди.

Много ль человеку нужно? - Клочок -
небольшие штаны и что-нибудь из хлеба.
Он носом, хорошеньким,
                       как построчный пятачок,
обнюхал приятное газетное небо.

И какой-то обладатель какого-то имени
нежнейший в двери услыхал стук.
И скоро критик из Имениного вымени
выдоил и брюки, и булку, и галстук.

Легко смотреть ему, обутому и одетому,
молодых искателей изысканные игры
и думать: хорошо - ну, хотя бы этому
потрогать зубёнками шальные икры.

Но если просочится в газетной сети
о том, как велик был Пушкин или Дант,
кажется, будто разлагается в газете
громадный и жирный официант.

И когда вы, наконец, в столетний юбилей
продерёте глазки в кадильной гари,
имя его первое, голубицы белей,
чисто засияет на поднесённом портсигаре.

Писатели, нас много. Собирайте миллион.
И богадельню критикам построим в Ницце.
Вы думаете - легко им наше бельё
ежедневно прополаскивать
                         в газетной странице!

[1915]


Вам!

Вам, проживающим за оргией оргию,
имеющим ванную и тёплый клозет!
Как вам не стыдно
                  о представленных к Георгию
вычитывать из столбцов газет?!

Знаете ли вы, бездарные, многие,
думающие нажраться лучше как, -
может быть, сейчас бомбой ноги
выдрало у Петрова поручика?..

Если б он, приведенный на убой,
вдруг увидел, израненный,
как вы измазанной в котлете губой
похотливо напеваете Северянина!

Вам ли, любящим баб да блюда,
жизнь отдавать в угоду?!
Я лучше в баре б....м буду
подавать ананасную воду!

1915


Мама и убитый немцами вечер

По чёрным улицам белые матери
судорожно простёрлись, как по гробу глазет.
Вплакались в орущих о побитом неприятеле:
«Ах, закройте, закройте глаза газет!»

Письмо.

Мама, громче! 
Дым. 
Дым. 
Дым ещё! 
Что вы мямлите, мама, мне? 
Видите - 
весь воздух вымощен 
громыхающим под ядрами камнем! 
Ма - а - а - ма! 
Сейчас притащили израненный вечер. 
Крепился долго, 
кургузый, 
шершавый, 
и вдруг, - 
надломивши тучные плечи, 
расплакался, бедный, на шее Варшавы. 
Звёзды в платочках из синего ситца 
визжали: 
«Убит, 
дорогой, 
дорогой мой!»  
И глаз новолуния страшно косится 
на мёртвый кулак с зажатой обоймой. 
Сбежались смотреть литовские сёла, 
как, поцелуем в обрубок вкована, 
слезя золотые глаза костёлов, 
пальцы улиц ломала Ковна. 
А вечер кричит, 
безногий, 
безрукий: 
«Неправда, 
я ещё могу-с - 
хе! - 
выбряцав шпоры в горящей мазурке, 
выкрутить русый ус!» 

Звонок.

Что вы, 
мама? 
Белая, белая, как на гробе глазет. 
«Оставьте! 
О нём это, 
об убитом, телеграмма. 
Ах, закройте, 
закройте глаза газет!» 

1914


Ковно - Каунас, город в Литве.

Послушайте!

Послушайте!
Ведь, если звёзды зажигают -
значит - это кому-нибудь нужно?
Значит - кто-то хочет, чтобы они были?
Значит - кто-то называет эти плевочки
                                      жемчужиной?
И, надрываясь
в метелях полуденной пыли,
врывается к богу,
боится, что опоздал,
плачет,
целует ему жилистую руку,
просит -
чтоб обязательно была звезда! -
клянётся -
не перенесёт эту беззвёздную муку!
А после
ходит тревожный,
но спокойный наружно.
Говорит кому-то:
«Ведь теперь тебе ничего?
Не страшно?
Да?!»
Послушайте!
Ведь, если звёзды
зажигают -
значит - это кому-нибудь нужно?
Значит - это необходимо,
чтобы каждый вечер
над крышами
загоралась хоть одна звезда?!

1914


Нате!

Через час отсюда в чистый переулок
вытечет по человеку ваш обрюзгший жир,
а я вам открыл столько стихов шкатулок,
я - бесценных слов мот и транжир.

Вот вы, мужчина, у вас в усах капуста
где-то недокушанных, недоеденных щей;
вот вы, женщина, на вас белила густо,
вы смотрите устрицей из раковин вещей.

Все вы на бабочку поэтиного сердца
взгромоздитесь, грязные,
                         в калошах и без калош.
Толпа озвереет, будет тереться,
ощетинит ножки стоглавая вошь.

А если сегодня мне, грубому гунну,
кривляться перед вами не захочется - и вот
я захохочу и радостно плюну,
плюну в лицо вам
я - бесценных слов транжир и мот.

1913


Адище города

Адище города окна разбили
на крохотные, сосущие светами адки.
Рыжие дьяволы, вздымались автомобили,
над самым ухом взрывая гудки.

А там, под вывеской, где сельди из Керчи -
сбитый старикашка шарил очки
и заплакал, когда в вечереющем смерче
трамвай с разбега взметнул зрачки.

В дырах небоскрёбов, где горела руда
и железо поездов громоздило лаз -
крикнул аэроплан и упал туда,
где у раненого солнца вытекал глаз.

И тогда уже - скомкав фонарей одеяла -
ночь излюбилась, похабна и пьяна,
а за солнцами улиц где-то ковыляла
никому не нужная, дряблая луна.

1913


А вы могли бы?

Я сразу смазал карту будня, 
плеснувши краску из стакана; 
я показал на блюде студня 
косые скулы океана. 
На чешуе жестяной рыбы 
прочёл я зовы новых губ. 
А вы 
ноктюрн сыграть 
могли бы 
на флейте водосточных труб? 

[1913]


Порт

ПростЫни вод под брюхом были.
Их рвал на волны белый зуб.
Был вой трубы - как будто лили
любовь и похоть медью труб.
Прижались лодки в люльках входов
к сосцам железных матерей.
В ушах оглохших пароходов
горели серьги якорей.

[1912]


Ночь

Багровый и белый отброшен и скомкан,
в зелёный бросали горстями дукаты,
а чёрным ладоням сбежавшихся окон
раздали горящие жёлтые карты.

Бульварам и площади было не странно
увидеть на зданиях синие тоги.
И раньше бегущим, как жёлтые раны,
огни обручали браслетами ноги.

Толпа - пестрошёрстая быстрая кошка -
плыла, изгибаясь, дверями влекома;
каждый хотел протащить хоть немножко
громаду из смеха отлитого кома.

Я, чувствуя платья зовущие лапы,
в глаза им улыбку протиснул; пугая
ударами в жесть, хохотали арапы,
над лбом расцветивши крыло попугая.

1912


Семья. Учёба. Революционная деятельность

Родился в дворянской семье. Отец Маяковского служил лесничим на Кавказе; после его смерти (1906) семья жила в Москве. Маяковский учился в классической гимназии в Кутаиси (1901-1906), затем в 5-й московской гимназии (1906-1908), откуда был отчислен за неуплату.

Дальнейшее образование - художественное: обучался в подготовительном классе Строгановского училища (1908), в студиях художников С. Ю. Жуковского и П. И. Келина, в фигурном классе Училища живописи, ваяния и зодчества (1911-1914, исключён за участие в скандальных выступлениях футуристов).

Ещё в 1905 в Кутаиси Маяковский принимал участие в гимназических и студенческих манифестациях, в 1908, вступив в РСДРП, вёл пропаганду среди московских рабочих. Несколько раз подвергался арестам, в 1909 провёл 11 месяцев в Бутырской тюрьме. Время заключения называл началом своей стихотворной деятельности; написанные стихи у него перед освобождением были отобраны.

Маяковский и футуризм

В 1911 завязывается дружба Маяковского с художником и поэтом Д. Д. Бурлюком, в 1912 организовавшим литературно-художественную группу футуристов «Гилея». С 1912 Маяковский постоянно принимает участие в диспутах о новом искусстве, выставках и вечерах, проводившихся радикальными объединениями художников-авангардистов «Бубновый валет» и «Союз молодёжи». Поэзия Маяковского всегда сохраняла связь с изобразительным искусством, прежде всего в самой форме записи стихов (столбиком, позднее «лесенкой»), которая предполагала дополнительное, чисто зрительное, впечатление, производимое стихотворной страницей.

Стихи Маяковского были впервые опубликованы в 1912 в альманахе группы «Гилея» «Пощёчина общественному вкусу», где был помещён и манифест, подписанный Маяковским, В. В. Хлебниковым, А. Е. Кручёных и Бурлюком, в нарочито эпатирующей форме заявлявший о разрыве с традициями русской классики, необходимости создания нового языка литературы, соответствующего эпохе. Воплощением идей Маяковского и его единомышленников-футуристов о назначении и формах нового искусства стала постановка в петербургском театре «Луна-парк» в 1913 его стихотворной трагедии «Владимир Маяковский» (опубликована в 1914). Декорации для неё писали художники из «Союза молодежи» П. Н. Филонов и И. С. Школьник, а сам автор выступил режиссёром и исполнителем главной роли - поэта, страдающего в отвратительном современном городе, изуродовавшем, растлившем своих жителей, которые хоть и избирают поэта своим князем, но не умеют признать и оценить приносимую им жертву.

«Творец в горящем гимне». Поэзия 1910-х гг.

В 1913 выходит книга Маяковского из четырёх стихотворений под названием «Я», его стихи появляются на страницах футуристских альманахов (1913-1915) «Молоко кобылиц», «Дохлая луна», «Рыкающий Парнас», начинают печататься в периодике, издаются поэмы «Облако в штанах» (1915), «Флейта-позвоночник» (1916), «Война и мир» (1917), сборник «Простое, как мычание» (1916). Поэзия Маяковского наполнена бунтом против всего мироустройства - социальных контрастов современной урбанистической цивилизации, традиционных взглядов на прекрасное и поэзию, представлений о вселенной, рае и Боге. Маяковский использует воинственно изломанный, грубый, стилистически сниженный язык, контрастно оттеняющий традиционные поэтические образы, - «любовь на скрипки ложите», «ноктюрн… на флейте водосточных труб». Лирический герой, эпатирующий обывателя резкостью, ломкой языка и богохульством («Арканом в небе поймали бога»), остаётся романтиком, одиноким, нежным, страдающим, чувствующим ценность «мельчайшей пылинки живого».

Стихи Маяковского 1910-х годов были ориентированы на воспроизведение в устной форме - с эстрады, на вечерах, диспутах (сборник «Для голоса», 1923; в журналах, газетах и книжных изданиях стихи часто появлялись в исковерканном цензурой виде). Для восприятия на слух как нельзя лучше подходили их короткие рубленые строки, «рваный» синтаксис, «разговорность» и нарочито фамильярная («панибратская») интонация: «… Вам ли, любящим баб да блюда, жизнь отдавать в угоду?». В сочетании с высоким ростом («здоровенный, с шагом саженьим») и зычным голосом Маяковского всё это создавало неповторимый индивидуальный образ поэта-борца, площадного митингового оратора, защитника «безъязыкой улицы» в «адище города», слова которого не могут быть красивы, они - «судороги, слипшиеся комом».

«Любовь - это сердце всего»

Уже в ранних бунтарских стихах и поэмах Маяковского значительное место занимает любовная лирическая тема: «Любовь мою, как апостол во время оно, по тысяче тысяч разнесу дорог». Любовь «вымучивает душу» страдающего, одинокого поэта. В 1915 Маяковский познакомился с Лилей Брик, которая заняла центральное место в его жизни. Из своих отношений поэт-футурист и его возлюбленная стремились построить модель новой семьи, свободной от ревности, предрассудков, традиционных принципов отношений женщины и мужчины в «буржуазном» обществе. С именем Брик связаны многие произведения поэта, интимная интонация окрашивает обращённые к ней письма Маяковского. Заявляя в 1920-е годы, что «теперь не время любовных ляс», поэт тем не менее сохраняет верность теме (лирические стихотворения, поэма «Про это», 1923), которая достигает трагически надрывного звучания в последних строках Маяковского - в неоконченном вступлении к поэме «Во весь голос» (1930).

«Я хочу быть понят моей страной»

Революция была принята Маяковским как осуществление возмездия за всех оскорблённых в прежнем мире, как путь к земному раю. Позицию футуристов в искусстве Маяковский утверждает как прямую аналогию теории и практики большевиков и пролетариата в истории и политике. Маяковский организует в 1918 группу «Комфут» (коммунистический футуризм), деятельно участвует в газете «Искусство коммуны», в 1923 создаёт «Левый фронт искусств» (ЛЕФ), куда вошли его единомышленники - писатели и художники, издаёт журналы «ЛЕФ» (1923-1925) и «Новый ЛЕФ» (1927-1928). Стремясь использовать все художественные средства для поддержки нового государства, пропаганды новых ценностей, Маяковский пишет злободневную сатиру, стихи и частушки для агитационных плакатов («Окна РОСТА», 1918-1921). Грубость, чёткость, прямолинейность его поэтического стиля, умение превращать элементы оформления книжной и журнальной страницы в эффективные выразительные средства поэзии - всё это обеспечивало успех «звонкой силе поэта», целиком отданной на службу интересам «атакующего класса». Воплощением позиции Маяковского этих лет стали его поэмы «150 000 000» (1921), «Владимир Ильич Ленин» (1924), «Хорошо!» (1927).

К концу 1920-х годов у Маяковского нарастает ощущение несоответствия политической и социальной реальности вдохновлявшим его с отроческих лет высоким идеалам революции, в соответствии с которыми он строил всю свою жизнь - от одежды и походки до любви и творчества. Комедии «Клоп» (1928) и «Баня» (1929) представляют собой сатиру (с элементами антиутопии) на обуржуазившееся общество, забывшее о тех революционных ценностях, ради которых создавалось. Внутренний конфликт с окружающей действительностью наступавшего «бронзового» советского века несомненно оказался среди важнейших стимулов, подтолкнувших поэта к последнему бунту против законов мироустройства - самоубийству.

К. М. Поливанов


[Статьи (2) о В. Маяковском]