Арсений Тарковский

Арсений Тарковский. Arseny Tarkovsky

Тарковский Арсений Александрович [12 (25) июня 1907, Елизаветград (ныне Кировоград), Украина - 27 мая 1989, Москва; похоронен в Переделкино], русский поэт. Сборники «Перед снегом» (1962), «Земле - земное» (1966), «Вестник» (1969), «Стихотворения» (1974), «Волшебные горы» (1978), «Зимний день» (1980), «Избранное» (1982), «Стихи разных лет» (1983), «От юности до старости» (Государственная премия, 1989) и «Быть самим собой» (1987). Поэзия самоценных проявлений бытия, самосознания живой природы и личности, стремящаяся внести лепту в гармоническое единство мира.

Подробнее

Фотогалерея (21)

Все авторские права на произведения принадлежат их авторам и охраняются законом.
Если Вы считаете, что Ваши права нарушены, - немедленно свяжитесь с автором сайта.

[Приглашаю посмотреть моё стихотворение: «Тарковскому»]

Поэма (1):

Стихи (29):

Ещё стихи (18):

Слово

Слово только оболочка, 
Плёнка, звук пустой, но в нём 
Бьётся розовая точка, 
Странным светится огнём, 

Бьётся жилка, вьётся живчик, 
А тебе и дела нет, 
Что в сорочке твой счастливчик 
Появляется на свет. 

Власть от века есть у слова, 
И уж если ты поэт 
И когда пути другого 
У тебя на свете нет, 

Не описывай заране 
Ни сражений, ни любви, 
Опасайся предсказаний, 
Смерти лучше не зови! 

Слово только оболочка, 
Плёнка жребиев людских, 
На тебя любая строчка 
Точит нож в стихах твоих. 

?


К стихам

Стихи мои, птенцы, наследники, 
Душеприказчики, истцы, 
Молчальники и собеседники, 
Смиренники и гордецы! 

Я сам без роду и без племени 
И чудом вырос из-под рук, 
Едва меня лопата времени 
Швырнула на гончарный круг. 

Мне вытянули горло длинное, 
И выкруглили душу мне, 
И обозначили былинные 
Цветы и листья на спине, 

И я раздвинул жар берёзовый, 
Как заповедал Даниил, 
Благословил закат свой розовый 
И как пророк заговорил. 

Скупой, охряной, неприкаянной 
Я долго был землёй, а вы 
Упали мне на грудь нечаянно 
Из клювов птиц, из глаз травы. 

?


[2]

Жизнь, жизнь

I

Предчувствиям не верю, и примет 
Я не боюсь. Ни клеветы, ни яда 
Я не бегу. На свете смерти нет: 
Бессмертны все. Бессмертно всё. Не надо 
Бояться смерти ни в семнадцать лет, 
Ни в семьдесят. Есть только явь и свет, 
Ни тьмы, ни смерти нет на этом свете. 
Мы все уже на берегу морском, 
И я из тех, кто выбирает сети, 
Когда идёт бессмертье косяком. 

II

Живите в доме - и не рухнет дом. 
Я вызову любое из столетий, 
Войду в него и дом построю в нём. 
Вот почему со мною ваши дети 
И жёны ваши за одним столом, - 
А стол один и прадеду и внуку: 
Грядущее свершается сейчас, 
И если я приподымаю руку, 
Все пять лучей останутся у вас. 
Я каждый день минувшего, как крепью, 
Ключицами своими подпирал, 
Измерил время землемерной цепью 
И сквозь него прошёл, как сквозь Урал. 

III

Я век себе по росту подбирал. 
Мы шли на юг, держали пыль над степью; 
Бурьян чадил; кузнечик баловал, 
Подковы трогал усом, и пророчил, 
И гибелью грозил мне, как монах. 
Судьбу свою к седлу я приторочил; 
Я и сейчас в грядущих временах, 
Как мальчик, привстаю на стременах. 

Мне моего бессмертия довольно, 
Чтоб кровь моя из века в век текла. 
За верный угол ровного тепла 
Я жизнью заплатил бы своевольно, 
Когда б её летучая игла 
Меня, как нить, по свету не вела. 

?


Поэт

Жил на свете рыцарь бедный... 
А. С. Пушкин 
Эту книгу мне когда-то 
В коридоре Госиздата 
Подарил один поэт; 
Книга порвана, измята, 
И в живых поэта нет. 

Говорили, что в обличьи 
У поэта нечто птичье 
И египетское есть; 
Было нищее величье 
И задёрганная честь. 

Как боялся он пространства 
Коридоров! постоянства 
Кредиторов! Он как дар 
В диком приступе жеманства 
Принимал свой гонорар. 

Так елозит по экрану 
С реверансами, как спьяну, 
Старый клоун в котелке 
И, как трезвый, прячет рану 
Под жилеткой на пике. 

Оперённый рифмой парной, 
Кончен подвиг календарный, - 
Добрый путь тебе, прощай! 
Здравствуй, праздник гонорарный, 
Чёрный белый каравай! 

Гнутым словом забавлялся, 
Птичьим клювом улыбался, 
Встречных с лёту брал в зажим, 
Одиночества боялся 
И стихи читал чужим. 

Так и надо жить поэту. 
Я и сам сную по свету, 
Одиночества боюсь, 
В сотый раз за книгу эту 
В одиночестве берусь. 

Там в стихах пейзажей мало, 
Только бестолочь вокзала 
И театра кутерьма, 
Только люди как попало, 
Рынок, очередь, тюрьма. 

Жизнь, должно быть, наболтала, 
Наплела судьба сама. 

?


***

Тот жил и умер, та жила 
И умерла, и эти жили 
И умерли; к одной могиле 
Другая плотно прилегла. 

Земля прозрачнее стекла, 
И видно в ней, кого убили 
И кто убил: на мёртвой пыли 
Горит печать добра и зла. 

Поверх земли метутся тени 
Сошедших в землю поколений; 
Им не уйти бы никуда 

Из наших рук от самосуда, 
Когда б такого же суда 
Не ждали мы невесть откуда. 

?


[1]

Манекен

В мастерской живописца сидит манекен 
Деревянный, суставчатый, весь на шарнирах, 
Откровенный как правда, в зияющих дырах 
На местах сочленений локтей и колен. 

Пахнет клеем и тленом, пахнёт скипидаром - 
Живописец уже натянул полотно. 
Кем ты станешь, натурщик? не всё ли равно, 
Если ты неживой и позируешь даром. 

Ах, не всё ли равно! Подмалёвок лилов, 
Чёрный контур клубится под кистью шершавой, 
Кисть в союзе с кредитками, краска со славой. 
Нет для смежных искусств у поэзии слов. 

Кто хозяин твой - гений, бездарность, халтурщик? 
Я молве-клеветнице его не предам, 
Потому что из глины был создан Адам, 
Ты - подобье Адама, бесплатный натурщик. 

Кто я сам, если плачут и ходят окрест 
На шарнирах и в дырах пространство и время, 
Многозвёздный венец возлагают на темя 
И на слабые плечи пророческий крест? 

?


[1]

***

Вот и лето прошло, 
Словно и не бывало. 
На пригреве тепло. 
Только этого мало. 

Всё, что сбыться могло, 
Мне, как лист пятипалый, 
Прямо в руки легло. 
Только этого мало. 

Понапрасну ни зло, 
Ни добро не пропало, 
Всё горело светло. 
Только этого мало. 

Жизнь брала под крыло, 
Берегла и спасала. 
Мне и вправду везло. 
Только этого мало. 

Листьев не обожгло, 
Веток не обломало... 
День промыт, как стекло. 
Только этого мало. 

?


[1]

***

Просыпается тело, 
Напрягается слух. 
Ночь дошла до предела, 
Крикнул третий петух. 

Сел старик на кровати, 
Заскрипела кровать. 
Было так при Пилате, 
Что теперь вспоминать? 

И какая досада 
Сердце точит с утра? 
И на что это надо - 
Горевать за Петра? 

Кто всего мне дороже, 
Всех желаннее мне? 
В эту ночь - от кого же 
Я отрёкся во сне? 

Крик идёт петушиный 
В первой утренней мгле 
Через горы-долины 
По широкой земле. 

?


[1]

***

Был домик в три оконца 
В такой окрашен цвет, 
Что даже в спектре солнца 
Такого цвета нет. 

Он был ещё спектральней, 
Зелёный до того, 
Что я в окошко спальни 
Молился на него. 

Я верил, что из рая, 
Как самый лучший сон, 
Оттенка не меняя, 
Переместился он. 

Поныне домик чудный, 
Чудесный и чудной, 
Зелёный, изумрудный, 
Стоит передо мной. 

И ставни затворяли, 
Но иногда и днём 
На чём-то в нём играли, 
И что-то пели в нём, 

А ночью на крылечке 
Прощались и впотьмах 
Затепливали свечки 
В бумажных фонарях. 

?


[1]

Первые свидания

Свиданий наших каждое мгновенье 
Мы праздновали, как богоявленье, 
Одни на целом свете. Ты была 
Смелей и легче птичьего крыла, 
По лестнице, как головокруженье, 
Через ступень сбегала и вела 
Сквозь влажную сирень в свои владенья 
С той стороны зеркального стекла. 

Когда настала ночь, была мне милость 
Дарована, алтарные врата 
Отворены, и в темноте светилась 
И медленно клонилась нагота, 
И, просыпаясь: «Будь благословенна!» - 
Я говорил и знал, что дерзновенно 
Моё благословенье: ты спала, 
И тронуть веки синевой вселенной 
К тебе сирень тянулась со стола, 
И синевою тронутые веки 
Спокойны были, и рука тепла. 

А в хрустале пульсировали реки, 
Дымились горы, брезжили моря, 
И ты держала сферу на ладони 
Хрустальную, и ты спала на троне, 
И - боже правый! - ты была моя. 
Ты пробудилась и преобразила 
Вседневный человеческий словарь, 
И речь по горло полнозвучной силой 
Наполнилась, и слово ты раскрыло 
Свой новый смысл и означало царь. 

На свете всё преобразилось, даже 
Простые вещи - таз, кувшин, - когда 
Стояла между нами, как на страже, 
Слоистая и твёрдая вода. 

Нас повело неведомо куда. 
Пред нами расступались, как миражи, 
Построенные чудом города, 
Сама ложилась мята нам под ноги, 
И птицам с нами было по дороге, 
И рыбы подымались по реке, 
И небо развернулось пред глазами... 
Когда судьба по следу шла за нами, 
Как сумасшедший с бритвою в руке. 

1962


***

Позднее наследство, 
Призрак, звук пустой, 
Ложный слепок детства, 
Бедный город мой. 

Тяготит мне плечи 
Бремя стольких лет. 
Смысла в этой встрече 
На поверку нет. 

Здесь теперь другое 
Небо за окном - 
Дымно-голубое, 
С белым голубком. 

Резко, слишком резко, 
Издали видна, 
Рдеет занавеска 
В прорези окна, 

И, не узнавая, 
Смотрит мне вослед 
Маска восковая 
Стародавних лет. 

?


[1]

***

Я каждый раз, когда хочу сундук 
Мой отпереть... 
«Скупой рыцарь» 
В магазине меня обсчитали: 
Мой целковый кассирше нужней. 
Но каких несравненных печалей 
Не дарили мне в жизни моей: 

В снежном, полном весёлости мире, 
Где алмазная светится высь, 
Прямо в грудь мне стреляли, как в тире, 
За душой, как за призом, гнались; 

Хорошо мне изранили тело 
И не взяли за то ни копья, 
Безвозмездно мне сердце изъела 
Драгоценная ревность моя; 

Клевета расстилала мне сети, 
Голубевшие как бирюза, 
Наилучшие люди на свете 
С царской щедростью лгали в глаза. 

Был бы хлеб. Ни богатства, ни славы 
Мне в моих сундуках не беречь. 
Не гадал мой даритель лукавый, 
Что вручил мне с подарками право 
На прямую свободную речь. 

?


[1]

***

Мы крепко связаны разладом, 
Столетья нас не развели. 
Я волхв, ты волк, мы где-то рядом 
В текучем словаре земли. 

Держась бок о бок, как слепые, 
Руководимые судьбой, 
В бессмертном словаре России 
Мы оба смертники с тобой. 

У русской песни есть обычай 
По капле брать у крови в долг 
И стать твоей ночной добычей. 
На то и волхв, на то и волк. 

Снег, как на бойне, пахнет сладко, 
И ни звезды над степью нет. 
Да и тебе, старик, свинчаткой 
Ещё перешибут хребет. 

1960


Ночной звонок

Зачем заковываешь на ночь 
По-каторжному дверь свою? 
Пока ты спишь, Иван Иваныч, 
Я у парадного стою. 

В резину чёрную обута, 
Ко мне идёт убийца-ночь, 
И я звоню, ищу приюта, 
А ты не хочешь мне помочь, 

Закладываешь уши ватой 
И слышишь смутный звон сквозь сон. 
Пускай, мол, шебуршит, проклятый, 
Подумаешь - глагол времён! 

Не веришь в ад, не ищешь рая, 
А раз их нет - какой в них прок? 
Что скажешь, если запятнаю 
Своею кровью твой порог? 

Как в полдевятого на службу 
За тысячей своих рублей, 
Предав гражданство, братство, дружбу, 
Пойдёшь по улице своей? 

Она от крови почернела, 
Крестом помечен каждый дом. 
Скажи: «А вам какое дело? 
Я крепкий сон добыл горбом». 

1946-1958


Дом напротив

Ломали старый деревянный дом. 
Уехали жильцы со всем добром - 

С диванами, кастрюлями, цветами, 
Косыми зеркалами и котами. 

Старик взглянул на дом с грузовика, 
И время подхватило старика, 

И всё осталось навсегда, как было. 
Но обнажились между тем стропила, 

Забрезжила в проёмах без стекла 
Сухая пыль, и выступила мгла. 

Остались в доме сны, воспоминанья, 
Забытые надежды и желанья. 

Сруб разобрали, брёвна увезли. 
Но ни на шаг от милой им земли 

Не отходили призраки былого, 
И про рябину песню пели снова, 

На свадьбах пили белое вино, 
Ходили на работу и в кино, 

Гробы на полотенцах выносили, 
И друг у друга денег в долг просили, 

И спали парами в пуховиках, 
И первенцев держали на руках, 

Пока железная десна машины 
Не выгрызла их шелудивой глины, 

Пока над ними кран, как буква «Г», 
Не повернулся на одной ноге. 

1958


Малютка-жизнь

Я жизнь люблю и умереть боюсь. 
Взглянули бы, как я под током бьюсь 
И гнусь, как язь в руках у рыболова, 
Когда я перевоплощаюсь в слово. 

Но я не рыба и не рыболов. 
И я из обитателей углов, 
Похожий на Раскольникова с виду. 
Как скрипку, я держу свою обиду. 

Терзай меня - не изменюсь в лице. 
Жизнь хороша, особенно в конце, 
Хоть под дождём и без гроша в кармане, 
Хоть в Судный день - с иголкою в гортани. 

А! Этот сон! Малютка-жизнь, дыши, 
Возьми мои последние гроши, 
Не отпускай меня вниз головою 
В пространство мировое, шаровое! 

1958


Посредине мира

Я человек, я посредине мира, 
За мною - мириады инфузорий, 
Передо мною мириады звёзд. 
Я между ними лёг во весь свой рост - 
Два берега связующее море, 
Два космоса соединивший мост. 

Я Нестор, летописец мезозоя, 
Времён грядущих я Иеремия. 
Держа в руках часы и календарь, 
Я в будущее втянут, как Россия, 
И прошлое кляну, как нищий царь. 

Я больше мертвецов о смерти знаю, 
Я из живого самое живое. 
И - Боже мой - какой-то мотылёк, 
Как девочка, смеётся надо мною, 
Как золотого шёлка лоскуток. 

1958


[2]
[Приглашаю посмотреть моё стихотворение: «Тарковскому»]

Стань самим собой

Werde der du bist. 
Гёте. 
Когда тебе придётся туго, 
Найдёшь и сто рублей и друга. 
Себя найти куда трудней, 
Чем друга или сто рублей. 

Ты вывернешься наизнанку, 
Себя обшаришь спозаранку, 
В одно смешаешь явь и сны, 
Увидишь мир со стороны. 

И всё и всех найдёшь в порядке. 
А ты - как ряженый на святки 
Играешь в прятки сам с собой, 
С твоим искусством и судьбой. 

В чужом костюме ходит Гамлет 
И кое-что про что-то мямлит, - 
Он хочет Моиси играть, 
А не врагов отца карать. 

Из миллиона вероятий 
Тебе одно придётся кстати, 
Но не даётся, как назло, 
Твоё заветное число. 

Загородил полнеба гений, 
Не по тебе его ступени, 
Но даже под его стопой 
Ты должен стать самим собой. 

Найдёшь и у пророка слово, 
Но слово лучше у немого, 
И ярче краска у слепца, 
Когда отыскан угол зренья 
И ты при вспышке озаренья 
Собой угадан до конца. 

1957


[2]

***

Пора бы мне собственный возраст понять, 
Пора костылями поменьше стучать,  
Забыть о горячке певучей, 
Пора наполнять не стихами тетрадь, 
А прозой без всяких созвучий. 

Пора научиться гореть, не горя, 
Пора не дивиться тому, что заря, 
Как ранняя юность, тревожна, 
Что зори, пожалуй, и светятся зря, 
Что жить и без юности можно. 

Зачем же по-прежнему вижу во сне 
Тот берег крутой, что привиделся мне, 
Быть может, ещё в колыбели, 
Тот гребень гремучий на синей волне, 
Тот парус, не знающий цели? 

Зачем же мне проза в тетради, когда 
Со мною не ты говоришь, а звезда 
И парус не хочет покоя? 
Сама ты учила в былые года 
Тебе не сдаваться без боя. 

?


[2]

***

Я прощаюсь со всем, чем когда-то я был 
И что я презирал, ненавидел, любил. 

Начинается новая жизнь для меня, 
И прощаюсь я с кожей вчерашнего дня. 

Больше я от себя не желаю вестей 
И прощаюсь с собою до мозга костей, 

И уже, наконец, над собою стою, 
Отделяю постылую душу мою, 

В пустоте оставляю себя самого, 
Равнодушно смотрю на себя - на него. 

Здравствуй, здравствуй, моя ледяная броня, 
Здравствуй, хлеб без меня и вино без меня, 

Сновидения ночи и бабочки дня, 
Здравствуй, всё без меня и вы все без меня! 

Я читаю страницы неписаных книг, 
Слышу круглого яблока круглый язык, 

Слышу белого облака белую речь, 
Но ни слова для вас не умею сберечь, 

Потому что сосудом скудельным я был 
И не знаю, зачем сам себя я разбил. 

Больше сферы подвижной в руке не держу 
И ни слова без слова я вам не скажу. 

А когда-то во мне находили слова 
Люди, рыбы и камни, листва и трава. 

1957


Рифма

Не высоко я ставлю силу эту: 
И зяблики поют. Но почему 
С рифмовником бродить по белу свету 
Наперекор стихиям и уму 
Так хочется и в смертный час поэту? 

И как ребенок «мама» говорит, 
И мечется, и требует покрова, 
Так и душа в мешок своих обид 
Швыряет, как плотву, живое слово: 
За жабры - хвать! и рифмами двоит. 

Сказать по правде, мы - уста пространства 
И времени, но прячется в стихах 
Кощеевой считалки постоянство. 
Всему свой срок: живёт в пещере страх, 
В созвучье - допотопное шаманство. 

И, может быть, семь тысяч лет пройдёт, 
Пока поэт, как жрец, благоговейно, 
Коперника в стихах перепоёт, 
А там, глядишь, дойдёт и до Эйнштейна. 
И я умру, и тот поэт умрёт. 

Но в смертный час попросит вдохновенья, 
Чтобы успеть стихи досочинить: 
- Ещё одно дыханье и мгновенье 
Дай эту нить связать и раздвоить! 
Ты помнишь рифмы влажное биенье? 

1957


***

Я надену кольцо из железа, 
Подтяну поясок 
И пойду на восток. 
Бей, таёжник, меня из обреза, 
Жахни в сердце, браток, 
Положи под кусток. 

Схорони меня, друг, под осиной 
И лицо мне прикрой 
Придорожной парчой, 
Чтобы пахло мне душной овчиной, 
Восковою свечой 
И медвежьей мочой. 

Сам себя потерял я в России... 

1957


***

Кухарка жирная у скаред 
На сковородке мясо жарит, 
И приправляет чесноком, 
Шафраном, уксусом и перцем, 
И побирушку за окном 
Костит и проклинает с сердцем. 

А я бы тоже съел кусок, 
Погрыз бараний позвонок 
И, как хозяин, кружку пива 
Хватил и завалился спать: 
Кляните, мол, судите криво, 
Голодных сытым не понять. 

У, как я голодал мальчишкой! 
Тетрадь стихов таскал под мышкой, 
Баранку на два дня делил: 
Положишь на зубок ошибкой... 
И стал жильём певучих сил, 
Какой-то невесомой скрипкой, 

Сквозил я, как рыбачья сеть, 
И над землёю мог висеть. 
Осенний дождь, двойник мой серый, 
Долдонил в уши свой рассказ, 
В облаву милиционеры 
Ходили сквозь меня не раз. 

А фонари в цветных размывах 
В тех переулках шелудивых, 
Где летом шагу не ступить, 
Чтобы влюблённых в подворотне 
Не всполошить? Я, может быть, 
Воров московских был бесплотней, 

Я в спальни тенью проникал, 
Летал, как пух из одеял, 
И молодости клясть не буду 
За росчерк звёзд над головой, 
За глупое пристрастье к чуду 
И за карман дырявый свой. 

1957


[2]

Жили-были

Вся Россия голодала, 
Чуть жила на холоду, 
Граммофоны, одеяла, 
Стулья, шапки, что попало 
На пшено и соль меняла 
В девятнадцатом году. 

Брата старшего убили, 
И отец уже ослеп, 
Всё имущество спустили, 
Жили как в пустой могиле, 
Жили-были, воду пили 
И пекли крапивный хлеб. 

Мать согнулась, постарела, 
Поседела в сорок лет 
И на худенькое тело 
Рвань по-нищенски надела; 
Ляжет спать - я то и дело: 
Дышит мама или нет? 

Гости что-то стали редки 
В девятнадцатом году. 
Сердобольные соседки 
Тоже, будто птицы в клетке 
На своей засохшей ветке, 
Жили у себя в аду. 

Но картошки гниловатой 
Нам соседка принесла 
И сказала: - Как богато 
Жили нищие когда-то. 
Бог Россию виноватой 
Счёл за Гришкины дела. 

Вечер был. Сказала: - Ешьте! - 
Подала лепёшки мать. 
Муза в розовой одежде, 
Не являвшаяся прежде, 
Вдруг предстала мне в надежде 
Не давать ночами спать. 

Первое стихотворенье 
Сочинял я как в бреду: 
«Из картошки в воскресенье 
Мама испекла печенье!» 
Так познал я вдохновенье 
В девятнадцатом году. 

?


[2]

Вещи

Всё меньше тех вещей, среди которых 
Я в детстве жил, на свете остаётся. 
Где лампы-«молнии»? Где чёрный порох? 
Где чёрная вода со дна колодца? 

Где «Остров мёртвых» в декадентской раме? 
Где плюшевые красные диваны? 
Где фотографии мужчин с усами? 
Где тростниковые аэропланы? 

Где Надсона чахоточный трёхдольник, 
Визитки на красавцах-адвокатах, 
Пахучие калоши «Треугольник» 
И страусова нега плеч покатых? 

Где кудри символистов полупьяных? 
Где рослых футуристов затрапезы? 
Где лозунги на липах и каштанах, 
Бандитов сумасшедшие обрезы? 

Где твёрдый знак и буква «ять» с «фигою»? 
Одно ушло, другое изменилось, 
И что не отделялось запятою, 
То запятой и смертью отделилось. 

Я сделал для грядущего так мало, 
Но только по грядущему тоскую 
И не желаю начинать сначала: 
Быть может, я работал не впустую. 

А где у новых спутников порука, 
Что мне принадлежат они по праву? 
Я посягаю на игрушки внука, 
Хлеб правнуков, праправнукову славу. 

1957


[2]

Портрет

Никого со мною нет. 
На стене висит портрет. 

По слепым глазам старухи 
Ходят мухи, 
          мухи, 
               мухи. 

Хорошо ли, - говорю, - 
Под стеклом твоём в раю? 

По щеке сползает муха, 
Отвечает мне старуха: 

- А тебе в твоём дому 
Хорошо ли одному? 

?


[2]

***

Меловой да соляной 
Твой Славянск родной, 
Надоело быть одной - 
Посиди со мной... 
Стол накрыт на шестерых, 
Розы да хрусталь, 
А среди гостей моих 
Горе да печаль. 

И со мною мой отец, 
И со мною брат. 
Час проходит. Наконец 
У дверей стучат. 

Как двенадцать лет назад, 
Холодна рука 
И немодные шумят 
Синие шелка. 

И вино звенит из тьмы, 
И поёт стекло: 
«Как тебя любили мы, 
Сколько лет прошло!» 

Улыбнётся мне отец, 
Брат нальёт вина, 
Даст мне руку без колец, 
Скажет мне она: 

- Каблучки мои в пыли, 
Выцвела коса, 
И поют из-под земли 
Наши голоса. 

?


[2]

***

Невысокие, сырые 
Были комнаты в дому. 
Называть её Марией 
Горько сердцу моему. 

Три окошка, три ступени, 
Тёмный дикий виноград. 
Бедной жизни бедный гений 
Из окошка смотрит в сад. 

И десятый вальс Шопена 
До конца не дозвучит, 
Свежескошенного сена 
Рядом струйка пробежит. 

Не забудешь? Не изменишь? 
Не расскажешь никому? 
А потом был продан «Рениш», 
Только шёлк шумел в дому. 

Синий шёлк простого платья, 
И душа ещё была 
От последнего объятья 
Легче птичьего крыла. 

В листьях, за ночь облетевших, 
Невысокое крыльцо 
И на пальцах похудевших 
Бирюзовое кольцо. 

И горячечный румянец, 
Серо-синие глаза, 
И снежинок ранний танец, 
Почерневшая лоза. 

Шубку на плечи, смеётся, 
Не наденет в рукава. 
Ветер дунет, снег взовьётся. 
Вот и всё, чем смерть жива. 

?


[2]
«Рениш» - марка фортепьяно.

Земля

За то, что на свете я жил неумело, 
За то, что не кривдой служил я тебе, 
За то, что имел небессмертное тело, 
Я дивной твоей сопричастен судьбе. 

К тебе, истомившись, потянутся руки 
С такой наболевшей любовью обнять, 
Я снова пойду за Великие Луки, 
Чтоб снова мне крестные муки принять. 

И грязь на дорогах твоих несладима, 
И тощая глина твоя солона. 
Слезами солдатскими будешь хранима 
И вдовьей смертельною скорбью сильна. 

?


[2]

Семья

Родился в дворянской семье народовольца-восьмидесятника Александра Карловича Тарковского (с его памятью связано стихотворение «Плыл вниз от Юрьевца по Волге звон пасхальный...»), от которого унаследовал интерес к творчеству Г. Сковороды. В детстве вместе с отцом и братом посещал поэтические вечера Северянина, Бальмонта, Ф. Сологуба. Ребёнком пережил гражданскую войну.

«Потаённый» период

В начале 1920-х гг. скитался по Украине и Крыму, голодая, временами зарабатывая ремёслами. В 1922, окончив Елизаветградскую трудовую школу, поступил в Первую Зиновьевскую профтехническую школу (одно время Елизаветград назывался Зиновьевск, по имени Г. Е. Зиновьева). В 1925 поступил в Москве на Высшие литературные курсы (закрыты в 1929) при Всероссийском союзе поэтов (председателем которого был поэт и теоретик Г. А. Шенгели), где познакомился с М. С. Петровых, Д. Л. Андреевым, со своей первой женой М. И. Вишняковой (позднее Тарковскому удалось завершить образование, а его жене - нет). Брак с Вишняковой распался, когда их дети - Андрей, будущий всемирно известный кинорежиссёр, и Марина были совсем маленькими. В сборнике «Две зари» (Никитинские субботники, 1927) было опубликовано стихотворение Тарковского «Свеча», в журнале «Прожектор» (1928) - «Хлеб». Во второй половине 1920-х гг. писал очерки и стихотворные фельетоны в газете «Гудок», затем работал на радио, написал радиопьесу «Стекло», которая была раскритикована в 1932 за «мистику». С 1933 Тарковский зарабатывал переводами, в 1940 был принят в Союз писателей как переводчик.

В 1939 или 1940 познакомился с М. И. Цветаевой («Марине Цветаевой» и цикл «Памяти Марины Цветаевой»), которая в связи с его стихотворением «Стол накрыт на шестерых...» обращает к нему «Всё повторяю первый стих...» (1941). В 1941 Тарковский, вывезя близких в эвакуацию, упорно просится на фронт, в январе 1942 становится корреспондентом армейской газеты «Боевая тревога» (был награждён боевыми наградами). О кровавом ужасе войны - «Немецкий автоматчик подстрелит на дороге...», «Не стой тут...», «Когда возвратимся домой после этой неслыханной бойни...», о неутоляющем затишье побывки - «Ехал из Брянска в теплушке слепой...», «Хорошо мне в теплушке...». В конце 1943 Тарковский был ранен, перенёс несколько ампутаций ноги.

В послевоенный период стихи писал в стол. Сохранился ряд рукописных сборников, в том числе: «Первая тетрадь» (1948), «Собеседник» (1958), «Земле - земное» (1966), «Избранные стихотворения в двух частях» (1965-77), причём последние содержат заметные отличия от современных им печатных изданий, деформированных условиями цензуры.

В 1945 поэт подготовил сборник (54 стихотворения), который был принят к печати вопреки причислению к «чёрному пантеону русской поэзии, к которому принадлежат стихи Гумилёва, Ахматовой и эмигранта Ходасевича» (из внутренней рецензии), но после постановления 1946 о журналах «Звезда» и Ленинград» набор книги был уничтожен. В том же году Тарковский познакомился с Ахматовой, которая высоко оценила его творчество, приветствуя его выход к читателю: «Эта книга («Перед снегом») ничего не боится». Дружба поэтов продлится до её смерти и бдения Тарковского у гроба (цикл «Памяти А. Ахматовой»).

Выход к читателю

С 1962 Тарковского стали печатать, приглашать на вечера поэзии, он начал вести поэтическую студию при Союзе писателей, был выпущен за границу (во Францию и Англию), где встречался с П. Норманом. Стихотворения Тарковского прозвучали в фильме его сына «Зеркало»; сценарий фильма первоначально назывался «Белый-белый день...» - цитата из стихотворения «Белый день» об утраченной гармонии единства с близкими.

Тарковскому удавалось писать о хронологически давно прошедшем как о животрепещущем: так, стихотворения этого периода «Как двадцать два года тому назад» (1963) и «Полевой госпиталь» (1964) передают горечь безвинной вины и атмосферу военного госпиталя, относящиеся соответственно к 1941 и 1945 годам. С Марией Фальц, первой любовью поэта (1920-е годы), связана рукописная тетрадь «Как сорок лет тому назад» с 8 стихотворениями 1940-1969, в их числе: «Как сорок лет тому назад...» (1969), «Хвала измерившим высоты...» (1969), «Мне в чёрный день приснится...» (1952) и вершина философской и любовной лирики - «Первые свидания» (1962).

Последняя полоса опалы поэта была связана с тем, что выехавший в 1982 в Италию Андрей Тарковский в 1984 стал невозвращенцем, что сделало «заложниками» его сына, которого не выпускали из страны, и отца, которого «отодвинули» от читателя вплоть до посмертного возвращения имени великого режиссёра на родину. Смерть сына стала для поэта ударом огромной разрушительной силы.

«Мы - уста пространства и времени...»

Тарковский писал: «Самое удивительное в жизни - это способность видения мира и самосознания, наиярчайшее отличие живой природы от мёртвой. Искусство живо этим началом». В космосе Тарковского человек наделяет мир сознанием и речью: «Из рая выйдет в степь Адам И дар прямой разумной речи Вернёт и птицам и камням, Любовный бред самосознанья Вдохнёт, как душу, в корни трав...» («Степь»), - и эта заслуга принадлежит человечеству в целом: «...народа безымянный гений Немую плоть предметов и явлений Одушевлял, даруя имена» («Словарь»), - а поэт «записывает» то, что «Жизнь, должно быть, наболтала, Наплела судьба сама» («Поэт»). «Естественность - вот принцип развития языка», - писал Тарковский, поэтому поэзии не пристала модная вычурность («Был он критикой признан, и учениками...»), и поэт должен «вернуть моё искусство Его животворящему началу», то есть бытию и слову («Явь и речь»). «Смиренное чуждое слово» великому поэту даётся окрылённостью, «высотою горной» (цикл «Памяти А. Ахматовой»), и вечные неземные истины «невнятны» в речи: их точнее передают зримые образы, например, полёт бабочки («Бабочка в госпитальном саду»), которая «смеется» над человеком, лежащим «во весь свой рост» в центре мироздания («Посредине мира»)

«Призывы бытия»

Тарковский считал, «что самое главное в мире - это идея добра». Мир «присваивается» любящим его человеком («Иванова ива», «Надпись на книге», «Малютка-жизнь»), однако «жизнь жива помимо нашей воли», и все её проявления самоценны («Поздняя зрелость»). Так же самоценен человек, и его душа бьётся «в тисках между чувством собственной обречённости, надеждой на вечное бытие и роковой тревогой» (С. В. Чупринин), между «я человек, мне бессмертья не надо: Страшна неземная судьба» («Земное») и «я из тех, кто выбирает сети, Когда идёт бессмертье косяком» («Жизнь, жизнь»).

«Упорное постоянство» Тарковского связано с гражданской позицией поэта: «Я сам себе не изменил поныне» («Надпись на книге»), - то есть не стал писать верноподданнических «паровозов» (выражение Тарковского), которые «вывезли» бы его поэзию в печать. В мировоззренческом смысле, напротив, человек послушен не собственной воле, а «призывам бытия»: «Я тот, кто жил во времена мои, Но не был мной, Я младший из семьи Людей и птиц» («Рукопись»), и истинные художники «ни полслова не написали о самих себе» («Дерево Жанны»), зато человек, который «при вспышке озаренья собой угадан до конца» («Стань самим собой»), - даже если он «ради замысла... потрудился мало», - подлежит заступничеству добра: «Но за меня добро вставало против зла» («Дума»).

С. С. Бойко


ТАРКОВСКИЙ, Арсений Александрович [р. 12 (25). VI. 1907, Елизаветград, ныне Кировоград] - русский советский поэт, переводчик. Родился в семье народовольца. Учился на Высших государственных литературных курсах (1925-29). В 1924-26 вёл стихотворный фельетон в газете «Гудок»; в 1941-43 работал в армейской газете «Боевая тревога». Первые стихи опубликовал в студенческом сборнике в 1926. С 1932 занимается переводами.

Книги Тарковского - «Перед снегом» (1962), «Земле - земное» (1966), «Вестник» (1969) объединяют работу нескольких десятилетий. Поэт утверждает неделимость мира, целостность духовной жизни человека, связанной с историей и современностью. Тарковский пользуется традиционными размерами и строгой классической рифмой, но его поэзия генетически связана с экспрессивными стилями 20 века. Оказали на Тарковского влияние и поэты Востока, которых он переводит. Ему принадлежат переводы с туркменского (Кемине, Молланепес, Махтумкули), каракалпакского (эпическая поэма «Сорок девушек»), армянского (Е. Чаренц, О. Шираз), грузинского (Важа Пшавела, С. Чиковани, М. Квливидзе), арабского (Аль-Маарри), еврейского (Г. Ошерович) языков. За переводы удостоен Государственной премии им. Бердаха Каракалпакской АССР (1967) и Государственной премии им. Махтумкули Туркменской ССР (1971). Выступает с рецензиями и критическими статьями.

Соч.: На самой вершине пламени, «Иностр. лит-ра», 1964, № 9; Традиционен ли ямб?, «Вопр. лит-ры», 1967, № 5; Язык поэзии и поэзия языка, «Лит. газета», 1967, 2 авг.; Искусство перевода, «Лит. газета», 1967, 22 нояб.; Pierworodztwo, Warsz., 1971.

Лит.: Степанов Н., За четверть века, в сб.: День поэзии, М., 1963; его же, Поэзия беспокойной мысли, «Москва», 1967, № 4; Урбан А., Заметки о незамеченном..., «Звезда», 1964, № 5; его же, Конфликты в поэзии Арсения Тарковского, там же, 1966, № 11; Солоухин В., Хранитель огня, «Лит. газета», 1966, 1 ноября; Марченко А., Что такое серьезная поэзия?, «ВЛ», 1966, № 11; Портнов В., «Земле - земное». [Рец.], «Новый мир», 1967, № 1; Рунин Б., Власть слова, «ВЛ», 1967, № 5; Филиппов Г., Перекличка памяти с судьбою, «Звезда», 1970, № 7.

А. А. Урбан

Краткая литературная энциклопедия: В 9 т. - Т. 7. - М.: Советская энциклопедия, 1972


Стихотворения взяты из книг:

1. Тарковский А. А. Зимний день. Стихотворения. - М.: Сов. писатель, 1980
2. Тарковский А. А. От юности до старости. Стихи. - М.: Сов. писатель, 1987