Иннокентий Анненский

Иннокентий Анненский. Innokenty Annensky

Анненский Иннокентий Фёдорович [20 августа (1 сентября) 1855, Омск - 30 ноября (13 декабря) 1909, Санкт-Петербург; похоронен в Царском Селе на Казанском кладбище], русский поэт, критик, драматург, переводчик. Брат Н. Ф. Анненского (1843-1912, экономиста, статистика, публициста-народника, журналиста, переводчика и общественного деятеля). В лирических стихах (сборники «Кипарисовый ларец», 1910; «Посмертные стихи», 1923) - трагедийная напряжённость, тонкий психологизм. Критические статьи («Книга отражений», т. 1-2, 1906-09). Переводы, в т. ч. трагедий Еврипида.

Подробнее

Фотогалерея (12)

Стихи (53):

Ещё стихи (6):

После концерта

В аллею чёрные спустились небеса, 
Но сердцу в эту ночь не превозмочь усталость... 
Погасшие огни, немые голоса, 
Неужто это всё, что от мечты осталось? 

О, как печален был одежд её атлас, 
И вырез жутко бел среди наплечий чёрных! 
Как жалко было мне её недвижных глаз 
И снежной лайки рук, молитвенно-покорных! 

А сколько было там развеяно души 
Среди рассеянных, мятежных и бесслёзных! 
Что звуков пролито, взлелеянных в тиши, 
Сиреневых и ласковых и звёздных! 

Так с нити порванной в волненьи иногда, 
Средь месячных лучей, и нежны и огнисты, 
В росистую траву катятся аметисты 
И гибнут без следа. 

[1910]


[Моя тоска]

[М. А. Кузмину]
Пусть травы сменятся над капищем волненья, 
И восковой в гробу забудется рука, 
Мне кажется, меж вас одно недоуменье 
Всё будет жить моё, одна моя Тоска... 

Нет, не о тех, увы! кому столь недостойно, 
Ревниво, бережно и страстно был я мил... 
О, сила любящих и в муке так спокойна, 
У женской нежности завидно много сил. 

Да и при чём бы здесь недоуменья были - 
Любовь ведь светлая, она кристалл, эфир... 
Моя ж безлюбая - дрожит, как лошадь в мыле! 
Ей - пир отравленный, мошеннический пир! 

В венке из тронутых, из вянущих азалий 
Собралась петь она... Не смолк и первый стих, 
Как маленьких детей у ней перевязали, 
Сломали руки им и ослепили их. 

Она бесполая, у ней для всех улыбки, 
Она притворщица, у ней порочный вкус - 
Качает целый день она пустые зыбки, 
И образок в углу - сладчайший Иисус... 

Я выдумал её - и всё ж она виденье, 
Я не люблю ее - и мне она близка, 
Недоумелая, моё недоуменье, 
Всегда весёлая, она моя тоска. 

12 ноября 1909, Царское Село


Ты опять со мной

Ты опять со мной, подруга осень, 
Но сквозь сеть нагих твоих ветвей 
Никогда бледней не стыла просинь, 
И снегов не помню я мертвей. 

Я твоих печальнее отребий 
И черней твоих не видел вод, 
На твоём линяло-ветхом небе 
Жёлтых туч томит меня развод. 

До конца всё видеть, цепенея... 
О, как этот воздух странно нов... 
Знаешь что... я думал, что больнее 
Увидать пустыми тайны слов... 

?


Среди миров

Среди миров, в мерцании светил 
Одной Звезды я повторяю имя... 
Не потому, чтоб я Её любил, 
А потому, что я томлюсь с другими. 

И если мне сомненье тяжело, 
Я у Неё одной ищу ответа, 
Не потому, что от Неё светло, 
А потому, что с Ней не надо света. 

3 апреля 1909, Ц[арское] С[ело]


На слова стихотворения написана музыка А. Вертинским, в исполнении которого в 1910-х гг. оно приобрело популярность.

Две любви

С. В. ф.-Штейн
Есть любовь, похожая на дым; 
Если тесно ей - она дурманит, 
Дать ей волю - и её не станет... 
Быть как дым, - но вечно молодым. 

Есть любовь, похожая на тень: 
Днём у ног лежит - тебе внимает, 
Ночью так неслышно обнимает... 
Быть как тень, но вместе ночь и день... 

?


Поэту

В раздельной чёткости лучей 
И в чадной слитности видений 
Всегда над нами - власть вещей 
С её триадой измерений. 

И грани ль ширишь бытия 
Иль формы вымыслом ты множишь, 
Но в самом Я от глаз Не Я 
Ты никуда уйти не можешь. 

Та власть маяк, зовёт она, 
В ней сочетались бог и тленность, 
И перед нею так бледна 
Вещей в искусстве прикровенность. 

Нет, не уйти от власти их 
За волшебством воздушных пятен, 
Не глубиною манит стих, 
Он лишь как ребус непонятен. 

Красой открытого лица 
Влекла Орфея пиерида. 
Ужель достойны вы певца, 
Покровы кукольной Изиды? 

Люби раздельность и лучи 
В рождённом ими аромате. 
Ты чаши яркие точи 
Для целокупных восприятий. 

?


Миражи

То полудня пламень синий, 
То рассвета пламень алый, 
Я ль устал от чётких линий, 
Солнце ль самоё устало - 

Но чрез полог темнолистый 
Я дождусь другого солнца 
Цвета мальвы золотистой 
Или розы и червонца. 

Будет взорам так приятно 
Утопать в сетях зелёных, 
А потом на тёмных клёнах 
Зажигать цветные пятна. 

Пусть миражного круженья 
Через миг погаснут светы... 
Пусть я - радость отраженья, 
Но не то ль и вы, поэты? 

?


Сентябрь

Раззолочённые, но чахлые сады 
С соблазном пурпура на медленных недугах, 
И солнца поздний пыл в его коротких дугах, 
Невластный вылиться в душистые плоды. 

И жёлтый шёлк ковров, и грубые следы, 
И понятая ложь последнего свиданья, 
И парков чёрные, бездонные пруды, 
Давно готовые для спелого страданья... 

Но сердцу чудится лишь красота утрат, 
Лишь упоение в заворожённой силе; 
И тех, которые уж лотоса вкусили, 
Волнует вкрадчивый осенний аромат. 

?


По автографу - под заглавием «Осень».
И тех, которые уж лотоса вкусили - по верованиям древних греков, цветок лотоса заставлял забыть о прошлом и даровал блаженство.

Август

Ещё горят лучи под сводами дорог, 
Но там, между ветвей, всё глуше и немее: 
Так улыбается бледнеющий игрок, 
Ударов жребия считать уже не смея. 

Уж день за шторами. С туманом по земле 
Влекутся медленно унылые призывы... 
А с ним всё душный пир, дробится в хрустале 
Ещё вчерашний блеск, и только астры живы... 

Иль это - шествие белеет сквозь листы? 
И там огни дрожат под матовой короной, 
Дрожат и говорят: «А ты? Когда же ты?» - 
На медном языке истомы похоронной... 

Игру ли кончили, гробница ль уплыла, 
Но проясняются на сердце впечатленья; 
О, как я понял вас: и вкрадчивость тепла, 
И роскошь цветников, где проступает тленье... 

?


Маки

Весёлый день горит... Среди сомлевших трав 
Все маки пятнами - как жадное бессилье, 
Как губы, полные соблазна и отрав, 
Как алых бабочек развёрнутые крылья. 

Весёлый день горит... Но сад и пуст и глух. 
Давно покончил он с соблазнами и пиром, - 
И маки сохлые, как головы старух, 
Осенены с небес сияющим потиром. 

?


Дети

Вы за мною? Я готов. 
Нагрешили, так ответим. 
Нам - острог, но им - цветов... 
Солнца, люди, нашим детям! 

В детстве тоньше жизни нить, 
Дни короче в эту пору... 
Не спешите их бранить, 
Но балуйте... без зазору. 

Вы несчастны, если вам 
Непонятен детский лепет, 
Вызвать шёпот - это срам, 
Горший - в детях вызвать трепет. 

Но безвинных детских слёз 
Не омыть и покаяньем, 
Потому что в них Христос, 
Весь, со всем своим сияньем. 

Ну, а те, что терпят боль,
У кого как нитки руки... 
Люди! Братья! Не за то ль 
И покой наш только в муке... 

?


Идеал

Тупые звуки вспышек газа 
Над мёртвой яркостью голов, 
И скуки чёрная зараза 
От покидаемых столов, 

И там, среди зеленолицых, 
Тоску привычки затая, 
Решать на выцветших страницах 
Постылый ребус бытия. 

?


Бабочка газа

Скажите, что сталось со мной? 
Что сердце так жарко забилось? 
Какое безумье волной 
Сквозь камень привычки пробилось? 

В нём сила иль мука моя, 
В волненьи не чувствую сразу: 
С мерцающих строк бытия 
Ловлю я забытую фразу... 

Фонарь свой не водит ли тать 
По скопищу литер унылых? 
Мне фразы нельзя не читать, 
Но к ней я вернуться не в силах... 

Не вспыхнуть ей было невмочь, 
Но мрак она только тревожит: 
Так бабочка газа всю ночь 
Дрожит, а сорваться не может... 

?


Тоска припоминания

Мне всегда открывается та же 
Залитая чернилом страница. 
Я уйду от людей, но куда же, 
От ночей мне куда схорониться? 

Все живые так стали далёки, 
Всё небытное стало так внятно, 
И слились позабытые строки 
До зари в мутно-чёрные пятна. 

Весь я там в невозможном ответе, 
Где миражные буквы маячут... 
...Я люблю, когда в доме есть дети 
И когда по ночам они плачут. 

?


Желание

Когда к ночи усталой рукой 
Допашу я свою полосу, 
Я хотел бы уйти на покой 
В монастырь, но в далёком лесу, 

Где бы каждому был я слуга 
И творенью господнему друг, 
И чтоб сосны шумели вокруг, 
А на соснах лежали снега... 

А когда надо мной зазвонит 
Медный зов в беспросветной ночи, 
Уронить на холодный гранит 
Талый воск догоревшей свечи. 

?


Старая усадьба

Сердце дома. 
Сердце радо. 
А чему? 
Тени дома? 
Тени сада? 
Не пойму. 

Сад старинный, 
всё осины - 
тощи, страх! 
Дом - руины... 
Тины, тины 
что в прудах... 

Что утрат-то!... 
Брат на брата... 
Что обид!... 
Прах и гнилость... 
Накренилось... 
А стоит... 

Чьё жилище? 
Пепелище?... 
Угол чей? 
Мёртвой нищей 
логовище 
без печей... 

Ну как встанет, 
ну как глянет 
из окна: 
«Взять не можешь, 
а тревожишь, 
старина! 

Ишь затейник! 
Ишь забавник! 
Что за прыть! 
Любит древних, 
любит давних 
ворошить... 

Не сфальшивишь, 
так иди уж: 
у меня 
Не в окошке, 
так из кошки 
два огня. 

Дам и брашна - 
волчьих ягод, 
белены... 
Только страшно - 
месяц за год 
у луны... 

Столько вышек, 
столько лестниц - 
двери нет... 
Встанет месяц, 
глянет месяц - 
где твой след?..» 

Тсс... ни слова... 
даль былого - 
но сквозь дым 
Мутно зрима... 
Мимо... мимо... 
И к живым! 

Иль истомы 
сердцу надо 
моему? 
Тени дома? 
Шума сада?.. 
Не пойму... 

?


Петербург

Жёлтый пар петербургской зимы, 
Жёлтый снег, облипающий плиты... 
Я не знаю, где вы и где мы, 
Только знаю, что крепко мы слиты. 

Сочинил ли нас царский указ? 
Потопить ли нас шведы забыли? 
Вместо сказки в прошедшем у нас 
Только камни да страшные были. 

Только камни нам дал чародей, 
Да Неву буро-жёлтого цвета, 
Да пустыни немых площадей, 
Где казнили людей до рассвета. 

А что было у нас на земле, 
Чем вознёсся орёл наш двуглавый, 
В тёмных лаврах гигант на скале, - 
Завтра станет ребячьей забавой. 

Уж на что был он грозен и смел, 
Да скакун его бешеный выдал, 
Царь змеи раздавить не сумел, 
И прижатая стала наш идол. 

Ни кремлей, ни чудес, ни святынь, 
Ни миражей, ни слёз, ни улыбки... 
Только камни из мёрзлых пустынь 
Да сознанье проклятой ошибки. 

Даже в мае, когда разлиты 
Белой ночи над волнами тени, 
Там не чары весенней мечты, 
Там отрава бесплодных хотений. 

?


Минута

Узорные ткани так зыбки, 
Горячая пыль так бела, - 
Не надо ни слов, ни улыбки: 
Останься такой, как была; 

Останься неясной, тоскливой, 
Осеннего утра бледней 
Под этой поникшею ивой, 
На сетчатом фоне теней... 

Минута - и ветер, метнувшись, 
В узорах развеет листы, 
Минута - и сердце, проснувшись, 
Увидит, что это - не ты... 

Побудь же без слов, без улыбки, 
Побудь точно призрак, пока 
Узорные тени так зыбки 
И белая пыль так чутка... 

?


***

Я думал, что сердце из камня, 
Что пусто оно и мертво: 
Пусть в сердце огонь языками 
Походит - ему ничего. 

И точно: мне было не больно, 
А больно, так разве чуть-чуть. 
И всё-таки лучше довольно, 
Задуй, пока можно задуть... 

На сердце темно, как в могиле, 
Я знал, что пожар я уйму... 
Ну вот... и огонь потушили, 
А я умираю в дыму. 

?


Октябрьский миф

Мне тоскливо. Мне невмочь. 
Я шаги слепого слышу: 
Надо мною он всю ночь 
Оступается о крышу. 

И мои ль, не знаю, жгут 
Сердце слёзы, или это 
Те, которые бегут 
У слепого без ответа, 

Что бегут из мутных глаз 
По щекам его поблёклым, 
И в глухой полночный час 
Растекаются по стёклам. 

?


Весенний романс

Ещё не царствует река, 
Но синий лёд она уж топит; 
Ещё не тают облака, 
Но снежный кубок солнцем допит. 

Через притворенную дверь 
Ты сердце шелестом тревожишь... 
Ещё не любишь ты, но верь: 
Не полюбить уже не можешь... 

?


Свечку внесли

Не мерещится ль вам иногда, 
Когда сумерки ходят по дому, 
Тут же возле иная среда, 
Где живём мы совсем по-другому? 

С тенью тень там так мягко слилась, 
Там бывает такая минута, 
Что лучами незримыми глаз 
Мы уходим друг в друга как будто. 

И движеньем спугнуть этот миг 
Мы боимся, иль словом нарушить, 
Точно ухом кто возле приник, 
Заставляя далёкое слушать. 

Но едва запылает свеча, 
Чуткий мир уступает без боя, 
Лишь из глаз по наклонам луча 
Тени в пламя сбегут голубое. 

?


Листы

На белом небе всё тусклей 
Златится горняя лампада, 
И в доцветании аллей 
Дрожат зигзаги листопада. 

Кружатся нежные листы 
И не хотят коснуться праха... 
О, неужели это ты, 
Всё то же наше чувство страха? 

Иль над обманом бытия 
Творца веленье не звучало, 
И нет конца и нет начала 
Тебе, тоскующее я? 

?


Авторское название - «Листопад».

Старая шарманка

Небо нас совсем свело с ума: 
То огнём, то снегом нас слепило, 
И, ощерясь, зверем отступила 
За апрель упрямая зима. 

Чуть на миг сомлеет в забытьи - 
Уж опять на брови шлем надвинут, 
И под наст ушедшие ручьи, 
Не допев, умолкнут и застынут. 

Но забыто прошлое давно, 
Шумен сад, а камень бел и гулок, 
И глядит раскрытое окно, 
Как трава одела закоулок. 

Лишь шарманку старую знобит, 
И она в закатном мленьи мая 
Всё никак не смелет злых обид, 
Цепкий вал кружа и нажимая. 

И никак, цепляясь, не поймёт 
Этот вал, что ни к чему работа, 
Что обида старости растёт 
На шипах от муки поворота. 

Но когда б и понял старый вал, 
Что такая им с шарманкой участь, 
Разве б петь, кружась, он перестал 
Оттого, что петь нельзя, не мучась?.. 

?


***

В небе ли меркнет звезда, 
Пытка ль земная всё длится; 
Я не молюсь никогда, 
Я не умею молиться. 

Время погасит звезду, 
Пытку ж и так одолеем... 
Если я в церковь иду, 
Там становлюсь с фарисеем. 

С ним упадаю я нем, 
С ним и воспряну, ликуя... 
Только во мне-то зачем 
Мытарь мятётся, тоскуя?.. 

?


Что счастье?

Что счастье? Чад безумной речи? 
Одна минута на пути, 
Где с поцелуем жадной встречи 
Слилось неслышное прости? 

Или оно в дожде осеннем? 
В возврате дня? В смыканьи вежд? 
В благах, которых мы не ценим 
За неприглядность их одежд? 

Ты говоришь... Вот счастья бьётся 
К цветку прильнувшее крыло, 
Но миг - и ввысь оно взовьётся 
Невозвратимо и светло. 

А сердцу, может быть, милей 
Высокомерие сознанья, 
Милее мука, если в ней 
Есть тонкий яд воспоминанья. 

?


Печальная страна

Печален из меди 
Наш символ венчальный, 
У нас и комедий 
Финалы печальны... 
Весёлых соседей 
У нас инфернальны 
Косматые шубы... 
И только... банальны 
Косматых медведей 
От трепетных снедей 
Кровавые губы. 

?


Баллада

Н. С. Гумилёву 
День был ранний и молочно парный, 
Скоро в путь, поклажу прикрутили... 
На шоссе перед запряжкой парной 
Фонари, мигая, закоптили. 

Позади лишь вымершая дача... 
Жёлтая и скользкая... С балкона 
Холст повис, ненужный там... но спешно, 
Оборвав, сломали георгины. 

«Во блаженном...» И качнулись клячи: 
Маскарад печалей их измаял... 
Жёлтый пёс у разорённой дачи 
Бил хвостом по ельнику и лаял... 

Но сейчас же, вытянувши лапы, 
На песке разлёгся, как в постели... 
Только мы, как сняли в страхе шляпы - 
Так надеть их больше и не смели. 

...Будь ты проклята, левкоем и фенолом 
Равнодушно дышащая Дама! 
Захочу - так сам тобой я буду... 
- «Захоти, попробуй!» - шепчет Дама. 

?


У гроба

В квартире прибрано. Белеют зеркала. 
Как конь попоною, одет рояль забытый: 
На консультации вчера здесь Смерть была 
И дверь после себя оставила открытой. 
Давно с календаря не обрывались дни, 
Но тикают ещё часы его с комода, 
А из угла глядит, свидетель агоний, 
С рожком для синих губ подушка кислорода. 
В недоумении открыл я мертвеца... 
Сказать, что это я... весь этот ужас тела... 
Иль Тайна бытия уж населить успела 
Приют покинутый всем чуждого лица? 

?


Который?

Когда на бессонное ложе 
Рассыплются бреда цветы, 
Какая отвага, о боже, 
Какие победы мечты!.. 

Откинув докучную маску, 
Не чувствуя уз бытия, 
В какую волшебную сказку 
Вольётся свободное я! 

Там всё, что на сердце годами 
Пугливо таил я от всех, 
Рассыплется ярко звездами, 
Прорвётся, как дерзостный смех. 

Там в дымных топазах запястий 
Так тихо мне Ночь говорит; 
Нездешней мучительной страсти 
Огнём она чёрным горит... 

Но я... безучастен пред нею 
И нем, и недвижим лежу... 
. . . . . . . . . . . . . . 
На сердце её я, бледнея, 
За розовой раной слежу, 

За розовой раной тумана, 
И пьяный от призраков взор 
Читает там дерзость обмана 
И сдавшейся мысли позор. 

. . . . . . . . . . . . . .

О царь Недоступного Света, 
Отец моего бытия, 
Открой же хоть сердцу поэта, 
Которое создал ты я. 

?


В дороге

Перестал холодный дождь, 
Сизый пар по небу вьётся, 
Но на пятна нив и рощ 
Точно блеск молочный льётся. 

В этом чаяньи утра 
И предчувствии мороза 
Как у чёрного костра 
Мёртвы линии обоза! 

Жеребячий дробный бег, 
Пробы первых свистов птичьих 
И кошмары снов мужичьих 
Под рогожами телег. 

Тошно сердцу моему 
От одних намёков шума: 
Всё бы молча в полутьму 
Уводила думу дума. 

Не сошла и тень с земли, 
Уж в дыму овины тонут, 
И с бадьями журавли, 
Выпрямляясь, тихо стонут. 

Дед идёт с сумой и бос, 
Нищета заводит повесть: 
О, мучительный вопрос! 
Наша совесть... Наша совесть.. 

?


Трактир жизни

Вкруг белеющей Психеи 
Те же фикусы торчат, 
Те же грустные лакеи, 
Тот же гам и тот же чад... 

Муть вина, нагие кости, 
Пепел стынущих сигар, 
На губах - отрава злости, 
В сердце - скуки перегар... 

Ночь давно снега одела, 
Но уйти ты не спешишь; 
Как в кошмаре, то и дело: 
«Алкоголь или гашиш?» 

А в сенях, поди, не жарко: 
Там, поднявши воротник, 
У плывущего огарка 
Счёты сводит гробовщик. 

?


Поэзия

Пусть для ваших открытых сердец 
До сих пор это - светлая фея 
С упоительной лирой Орфея, 
Для меня это - старый мудрец. 

По лицу его тяжко проходит 
Бороздой Вековая Мечта, 
И для мира немые уста 
Только бледной улыбкой поводит. 

?


С четырёх сторон чаши

Нежным баловнем мамаши 
То большиться, то шалить... 
И рассеянно из чаши 
Пену пить, а влагу лить... 

Сил и дней гордясь избытком, 
Мимоходом, на лету 
Хмельно-розовым напитком 
Усыплять свою мечту. 

Увидав, что невозможно 
Ни вернуться, ни забыть... 
Пить поспешно, пить тревожно, 
Рядом с сыном, может быть, 

Под наплывом лет согнуться, 
Но, забыв и вкус вина... 
По привычке всё тянуться 
К чаше, выпитой до дна. 

?


Утро

Эта ночь бесконечна была, 
Я не смел, я боялся уснуть: 
Два мучительно-чёрных крыла 
Тяжело мне ложились на грудь. 

На призывы ж тех крыльев в ответ 
Трепетал, замирая, птенец, 
И не знал я, придёт ли рассвет 
Или это уж полный конец... 

О, смелее... Кошмар позади, 
Его страшное царство прошло; 
Вещих птиц на груди и в груди 
Отшумело до завтра крыло... 

Облака ещё плачут, гудя, 
Но светлеет и нехотя тень, 
И банальный, за сетью дождя, 
Улыбнуться попробовал День. 

?


Зимнее небо

Талый снег налетал и слетал, 
Разгораясь, румянились щеки, 
Я не думал, что месяц так мал 
И что тучи так дымно-далёки... 

Я уйду, ни о чём не спросив, 
Потому что мой вынулся жребий, 
Я не думал, что месяц красив, 
Так красив и тревожен на небе. 

Скоро полночь. Никто и ничей, 
Утомлён самым призраком жизни, 
Я любуюсь на дымы лучей 
Там, в моей обманувшей отчизне. 

?


Мухи как мысли
(Памяти Апухтина)

Я устал от бессонниц и снов, 
На глаза мои пряди нависли: 
Я хотел бы отравой стихов 
Одурманить несносные мысли. 

Я хотел бы распутать узлы... 
Неужели там только ошибки? 
Поздней осенью мухи так злы, 
Их холодные крылья так липки. 

Мухи-мысли ползут, как во сне, 
Вот бумагу покрыли, чернея... 
О, как, мёртвые, гадки оне... 
Разорви их, сожги их скорее. 

?


См. стихотворение Апухтина «Мухи».

Зимние лилии

Зимней ночи путь так долог, 
Зимней ночью мне не спится: 
Из углов и с книжных полок 
Сквозь её тяжёлый полог 
Сумрак розовый струится. 

Серебристые фиалы 
Опрокинув в воздух сонный, 
Льют лилеи небывалый 
Мне напиток благовонный, - 

И из кубка их живого 
В поэтической оправе 
Рад я сладостной отраве 
Напряженья мозгового... 

В белой чаше тают звенья 
Из цепей воспоминанья, 
И от яду на мгновенье 
Знаньем кажется незнанье. 

?


Снег

Полюбил бы я зиму, 
Да обуза тяжка... 
От неё даже дыму 
Не уйти в облака. 

Эта резанность линий, 
Этот грузный полёт, 
Этот нищенский синий 
И заплаканный лёд! 

Но люблю ослабелый 
От заоблачных нег - 
То сверкающе белый, 
То сиреневый снег... 

И особенно талый, 
Когда, выси открыв, 
Он ложится усталый 
На скользящий обрыв, 

Точно стада в тумане 
Непорочные сны - 
На томительной грани 
Всесожженья весны. 

[1909]


Невозможно

Есть слова - их дыханье, что цвет, 
Так же нежно и бело-тревожно, 
Но меж них ни печальнее нет, 
Ни нежнее тебя, невозможно. 

Не познав, я в тебе уж любил 
Эти в бархат ушедшие звуки: 
Мне являлись мерцанья могил 
И сквозь сумрак белевшие руки. 

Но лишь в белом венце хризантем, 
Перед первой угрозой забвенья, 
Этих вэ, этих зэ, этих эм 
Различить я сумел дуновенья. 

И, запомнив, невестой в саду 
Как в апреле тебя разубрали, - 
У забитой калитки я жду, 
Позвонить к сторожам не пора ли. 

Если слово за словом, что цвет, 
Упадает, белея тревожно, 
Не печальных меж павшими нет, 
Но люблю я одно - невозможно. 

1907, Царское Село


Старые эстонки
(Из стихов кошмарной совести)

Если ночи тюремны и глухи, 
Если сны паутинны и тонки, 
Так и знай, что уж близко старухи, 
Из-под Ревеля близко эстонки. 

Вот вошли, - приседают так строго, 
Не уйти мне от долгого плена, 
Их одежда темна и убога, 
И в котомке у каждой полено. 

Знаю, завтра от тягостной жути 
Буду сам на себя непохожим... 
Сколько раз я просил их: «Забудьте...» 
И читал их немое: «Не можем». 

Как земля, эти лица не скажут, 
Что в сердцах похоронено веры... 
Не глядят на меня - только вяжут 
Свой чулок бесконечный и серый. 

Но учтивы - столпились в сторонке... 
Да не бойся: присядь на кровати... 
Только тут не ошибка ль, эстонки? 
Есть куда же меня виноватей. 

Но пришли, так давайте калякать, 
Не часы ж, не умеем мы тикать. 
Может быть, вы хотели б поплакать? 
Так тихонько, неслышно... похныкать? 

Иль от ветру глаза ваши пухлы, 
Точно почки берёз на могилах... 
Вы молчите, печальные куклы, 
Сыновей ваших... я ж не казнил их... 

Я, напротив, я очень жалел их, 
Прочитав в сердобольных газетах, 
Про себя я молился за смелых, 
И священник был в ярких глазетах. 

Затрясли головами эстонки. 
«Ты жалел их... На что ж твоя жалость, 
Если пальцы руки твоей тонки, 
И ни разу она не сжималась? 

Спите крепко, палач с палачихой! 
Улыбайтесь друг другу любовней! 
Ты ж, о нежный, ты кроткий, ты тихий, 
В целом мире тебя нет виновней! 

Добродетель... Твою добродетель 
Мы ослепли вязавши, а вяжем... 
Погоди - вот накопится петель, 
Так словечко придумаем, скажем...» 

...............................

Сон всегда отпускался мне скупо, 
И мои паутины так тонки... 
Но как это печально... и глупо... 
Неотвязные эти чухонки... 

1906


В 1905-1906 гг. царское правительство чинило в Эстонии расправы с революционными рабочими и крестьянами. В частности, 16 октября 1905 была расстреляна демонстрация в Таллине (тогда Ревель), о которой, возможно и говорит поэт.

Я люблю

Я люблю замирание эха 
После бешеной тройки в лесу, 
За сверканьем задорного смеха 
Я истомы люблю полосу. 

Зимним утром люблю надо мною 
Я лиловый разлив полутьмы, 
И, где солнце горело весною, 
Только розовый отблеск зимы. 

Я люблю на бледнеющей шири 
В переливах растаявший цвет... 
Я люблю всё, чему в этом мире 
Ни созвучья, ни отзвука нет. 

[1905]


Два паруса лодки одной

Нависнет ли пламенный зной 
Иль, пенясь, расходятся волны, 
Два паруса лодки одной, 
Одним и дыханьем мы полны. 

Нам буря желанья слила, 
Мы свиты безумными снами, 
Но молча судьба между нами 
Черту навсегда провела. 

И в ночи беззвёздного юга, 
Когда так привольно-темно, 
Сгорая, коснуться друг друга 
Одним парусам не дано... 

1904


Тоска мимолётности

Бесследно канул день. Желтея, на балкон 
Глядит туманный диск луны, ещё бестенной, 
И в безнадёжности распахнутых окон, 
Уже незрячие, тоскливо-белы стены. 

Сейчас наступит ночь. Так чёрны облака... 
Мне жаль последнего вечернего мгновенья: 
Там всё, что прожито, - желанье и тоска, 
Там всё, что близится, - унылость и забвенье. 

Здесь вечер как мечта: и робок и летуч, 
Но сердцу, где ни струн, ни слёз, ни ароматов, 
И где разорвано и слито столько туч... 
Он как-то ближе розовых закатов. 

Лето 1904, Ялта


Смычок и струны

Какой тяжёлый, тёмный бред! 
Как эти выси мутно-лунны! 
Касаться скрипки столько лет 
И не узнать при свете струны! 

Кому ж нас надо? Кто зажёг 
Два жёлтых лика, два унылых... 
И вдруг почувствовал смычок, 
Что кто-то взял и кто-то слил их. 

«О, как давно! Сквозь эту тьму 
Скажи одно: ты та ли, та ли?» 
И струны ластились к нему, 
Звеня, но, ластясь, трепетали. 

«Не правда ль, больше никогда 
Мы не расстанемся? довольно?..» 
И скрипка отвечала да, 
Но сердцу скрипки было больно. 

Смычок всё понял, он затих, 
А в скрипке эхо всё держалось... 
И было мукою для них, 
Что людям музыкой казалось. 

Но человек не погасил 
До утра свеч... И струны пели... 
Лишь солнце их нашло без сил 
На чёрном бархате постели. 

19??


На пороге
(Тринадцать строк)

Дыханье дав моим устам, 
Она на факел свой дохнула, 
И целый мир на Здесь и Там 
В тот миг безумья разомкнула, 
Ушла,- и холодом пахнуло 
По древожизненным листам. 

С тех пор Незримая, года 
Мои сжигая без следа, 
Желанье жить всё жарче будит, 
Но нас никто и никогда 
Не примирит и не рассудит, 
И верю: вновь за мной когда 
Она придёт - меня не будет. 

19??


Опять в дороге

Когда высоко под дугою 
Звенело солнце для меня, 
Я жил унылою мечтою, 
Минуты светлые гоня... 

Они пугливо отлетали, 
Но вот прибился мой звонок: 
И где же вы, златые дали? 
В тумане - юг, погас восток... 

А там стена, к закату ближе, 
Такая страшная на взгляд... 
Она всё выше... Мы всё ниже... 
«Постой-ка, дядя!» - «Не велят». 

19??


По автографу под заглавием «За Пушкиным», означающим общность мотива со стихотворением Пушкина «Телега жизни».

Третий мучительный сонет
Строфы

Нет, им не суждены краса и просветленье; 
Я повторяю их на память в полусне, 
Они - минуты праздного томленья, 
Перегоревшие на медленном огне. 

Но всё мне дорого - туман их появленья, 
Их нарастание в тревожной тишине, 
Без плана, вспышками идущее сцепленье: 
Моё мучение и мой восторг оне. 

Кто знает, сколько раз без этого запоя, 
Труда кошмарного над грудою листов, 
Я духом пасть, увы! я плакать был готов, 
Среди неравного изнемогая боя; 
Но я люблю стихи - и чувства нет святей: 
Так любит только мать, и лишь больных детей. 

19??


Чёрный силуэт
Сонет

Пока в тоске растущего испуга 
Томиться нам, живя, ещё дано, 
Но уж сердцам обманывать друг друга 
И лгать себе, хладея, суждено; 

Пока прильнув сквозь мёрзлое окно, 
Нас сторожит ночами тень недуга, 
И лишь концы мучительного круга 
Не сведены в последнее звено, - 

Хочу ль понять, тоскою пожираем, 
Тот мир, тот миг с его миражным раем... 
Уж мига нет - лишь мёртвый брезжит свет... 

А сад заглох... и дверь туда забита... 
И снег идёт... и чёрный силуэт 
Захолодел на зеркале гранита. 

19??


Бессонные ночи

Какой кошмар! Всё та же повесть... 
И кто, злодей, её снизал? 
Опять там не пускали совесть 
На зеркала вощёных зал... 

Опять там улыбались язве 
И гоготали, славя злость... 
Христа не распинали разве, 
И то затем, что не пришлось... 

Опять там каверзный вопросик 
Спускали с плеч, не вороша. 
И всё там было - злобность мосек 
И пустодушье чинуша. 

Но лжи и лести отдал дань я. 
Бьёт пять часов - пора домой; 
И наг, и тесен угол мой... 
Но до свиданья, до свиданья! 

Так хорошо побыть без слов; 
Когда до капли оцет допит... 
Цикада жадная часов, 
Зачем твой бег меня торопит? 

Всё знаю - ты права опять, 
Права, без устали токуя... 
Но прав и я, - и дай мне спать, 
Пока во сне ещё не лгу я. 

19??


***

- Сила господняя с нами, 
Снами измучен я, снами... 

Хуже томительной боли, 
Хуже, чем белые ночи, 
Кожу они искололи, 
Кости мои измололи, 
Выжгли без пламени очи... 

- Что же ты видишь, скажи мне, 
Ночью холодною зимней? 
Может быть, сердце врачуя, 
Муки твои облегчу я, 
Телу найду врачеванье. 

- Сила господняя с нами, 
Снами измучен я, снами... 
Ночью их сердце почуя, 
Шепчет порой и названье, 
Да повторять не хочу я... 

[1904]


Ещё один

И пылок был, и грозен День, 
И в знамя верил голубое, 
Но ночь пришла, и нежно тень 
Берёт усталого без боя. 

Как мало их! Ещё один 
В лучах слабеющей Надежды 
Уходит гордый паладин: 
От золотой его одежды 

Осталась бурая кайма, 
Да горький чад... воспоминанья 
..................... 
Как обгорелого письма 
Неповторимое признанье. 

[1903]


На воде

То луга ли, скажи, облака ли, вода ль 
Околдована жёлтой луною: 
Серебристая гладь, серебристая даль 
Надо мной, предо мною, за мною... 

Ни о чём не жалеть... Ничего не желать... 
Только б маска колдуньи светилась 
Да клубком её сказка катилась 
В серебристую даль, на сребристую гладь. 

1900 (?)


Школьный учитель

Родился в семье чиновника, занимавшего видные административные посты в Сибири. В 1860 семья из Сибири вернулась в Петербург, где Анненский окончил историко-филологический факультет Петербургского университета (1879). В его воспитании принимал участие старший брат, деятель народничества, публицист Н. Ф. Анненский (1843-1912).

После окончания университета и почти до конца жизни Анненский преподавал древние языки, античную литературу, русский язык и теорию словесности в частных гимназиях, на Высших женских (Бестужевских) курсах и др. В 1891-93 директор Коллегии Павла Галагана в Киеве, 8-й петербургской мужской гимназии (1893-96). В 1896-1905 - директор Николаевской мужской гимназии в Царском Селе (уволен в связи со студенческими беспорядками), где его учениками были Н. С. Гумилёв, Н. Н. Пунин. В качестве инспектора Петербургского учебного округа (с 1906) совершал поездки по России, в которых (или по их впечатлениям) создал многие лучшие, так называемые «дорожные» стихи. Стихи начал писать в 1870-1880-е годы; тогда же занимался переводами, но как поэт не был известен современникам, к тому же он избегал литературной среды и развивался изолированно (писание стихов плохо сочеталось с педагогической деятельностью, обликом «чопорного», подчёркнуто корректного чиновника). Он имел репутацию знатока античности, филолога-классика, переводчика и необычного педагога.

Первые публикации

Выход его поэтичитеского сборника «Тихие песни» в 1904 под псевдонимом Ник. Т-о (от греческого «утис» - «никто»; так называет себя Одиссей) по существу не был замечен критикой и символистами. Сборник включал также переводы из Горация, Ш. Бодлера, П. Верлена, Ш. Леконта де Лиля (о нём позднее Анненский написал статью), С. Малларме. Французские символисты, «проклятые» поэты оказали первоначальное влияние на творчество Анненского. Старше русских символистов по возрасту, литературно и мировоззренчески Анненский не вписывался в символистскую школу, хотя многими мотивами и перекликался с ней.

Античная тема

С конца 1880-х годов печатает рецензии по славянской и классической филологии, статьи (учебные материалы) о творчестве русских классиков, переводы Еврипида (1-й том вышел в1906, СПб.): Анненский осуществил полный комментированный перевод близкого ему своим кризисным мироощущением и скептицизмом древнегреческого трагика, со своими толкованиями его пьес (Театр Еврипида. М., 1916-21). На древнегреческие мифологические сюжеты Анненский написал несколько оригинальных драм: «Меланиппа-философ» (1901), «Царь Иксион» (1902), «Лаодамия» (1902; опубликована в 1906), «Фамира-кифаред» (1906; опубликована в 1913; 2-е изд. 1919); «античные схемы» совмещались в них, по его собственным словам, с «модернизацией в психологической разработке мифа», за античностью легко угадывались мучительные проблемы человека начала 20-го столетия; так, царь Иксион предстаёт вариацией героя-ницшеанца.

Журнал «Аполлон»

В 1909 С. К. Маковский привлёк Анненского к созданию журнала «Аполлон», некоторое время он был его фактическим редактором. В последний год жизни Анненский обрёл сочувственную творческую среду, читал лекции в Обществе ревнителей художественного слова при журнале, опубликовал в нём статью «О современном лиризме» (№ 1-3, первую часть - при жизни): наряду с критическими отзывами о поэтических сборниках молодых поэтов статья содержала оценки признанных мэтров символизма, высказанные без должной почтительности, и вызвала раздражение многих писателей; была снята предполагаемая подборка его стихов в «Аполлоне». Анненский неожиданно скончался на Царскосельском вокзале. Главная книга стихов «Кипарисовый ларец» (М., 1910) вышла уже после его смерти, в её композиции принимал участие сын поэта, В. И. Кривич (1880-1936).

Поэт и окружающий мир

Поэтический мир Анненского, мир «расширившегося» современного «я», лишён чёткости, определённости, это зыбкий, размытый мир, мир на исходе - угасания, увядания, убывания; в нём томится и тоскует усталая душа, не находя пристанища в реальном. Отторжение от человеческого мира не носит характер романтического разоблачения его неистинности, лирическое «я» поэта как бы выпадает из него: он страшен своей бедностью, «тусклостью», бессмысленностью страдания и непросветлённостью быта (у Анненского это быт горожанина: реалии и изломы городской жизни занимают заметное место в обоих его сборниках), «кошмар» обыденности вызывает у поэта мистический ужас. И только через боль, «слёзы нищих» осуществляется сцепление с этим миром в некоторых стихах («Кукла», «Старые эстонки», «Октябрьский миф»). Скука («Оставь меня. Мне ложе стелет Скука» - «О нет, не стан») и тоска, которая у Анненского едва ли не одушевлённое существо, явились ответом поэта на первичную реальность бытия.

Безысходность

Но и высокие переживания - глубокие и парадоксально-изысканные страдания, странная любовь, уклонение от счастья, мечты и «светлые миги» - не дают опоры бытию: они также призрачны, бесследны; их угасание, исчерпанность, миражность - неизменный «атрибут» поэзии Анненского.

Самая красота - безусловная и неотменяемая ценность, исповедуемый поэтом символ веры, который он сам называл «чистым (то есть бескорыстным) эстетизмом» или «эстетизмом высшего порядка» («Книги отражений») - надломленная, померкшая или застывшая. Постоянна в поэзии Анненского смерть и память о ней (многие стихи - прямое описание похорон), проникающая все сферы жизни, но и она лишена таинственного ореола и может обернуться «равнодушно дышащею Дамой» («Баллада»).

Присутствие иного мира - «там» - редко обретает статус подлинности, пространства, в котором возможны «лучезарное слиянье» или «сияющая красота», чаще - это «обманувшая отчизна» («Зимнее небо») или «похоронная истома», открывающая внутреннему взору «...и роскошь цветников, где проступает тленье» («Август»). Так смыкается у Анненского безысходность посю- и потустороннего мира.

Чисто анненсковский мотив - переживание несбывшегося, идеально-невозможного, «непознанного» как невозвратной и трагической, но состоявшейся реальности: здесь с особенной силой выражена тоска по равному поэту событию или чувству при осознании их принципиальной нереализуемости. О. Мандельштам писал о «горьких, полынно-крепких стихах» Анненского, каких «никто ни до, ни после его не писал» (Мандельштам О. Слово и культура. М., 1987).

Природа и поэт

Мир внутреннего «я», природы, «повторяющей» пограничное и томительное человеческое существование, Анненский передаёт музыкальными (иногда романсными) ритмически разнообразными стихами, яркими, красочными метафорами, особенно при воссоздании звука и цвета («Этот нищенски синий / И заплаканный лёд» - «Снег»). Эстетика ущерба (декадентская составляющая его поэзии), поэтика недосказанности и намёка совмещаются с точностью и выразительностью живописно-символической детали.

Анненский-критик

Печатаемые в периодике (в т. ч. в журналах «Гермес», «Перевал») статьи о русских и зарубежных писателях составили первую и вторую «Книги отражений» (СПб., 1906, 1909) - своеобразной эссеистско-критической прозы: это сплав анализа, стилизованного пересказа произведения с мыслями по поводу, точнее интеллектуально-интимной исповеди Анненского (на общем фоне русской и западно-европейской культуры). Необычен и метод, и сам объект исследования: это не произведение или творчество в целом избранного автора (Лермонтова, Достоевского, Гоголя, позднего Тургенева, Ибсена, Гейне, К. Бальмонта, Л. Андреева, Горького) и не его личность, судьба, человеческая или литературная, хотя Анненский вовлекает в исследование и то и другое, а та подспудная основа, психологическая доминанта художественного сознания, что порождает искусство и «красоту».

Обращаясь к устойчивым мотивам, символам, мыслеобразам писателя, Анненский вживается в «читаемого» автора, погружается в его художественный мир, часто пользуясь методом дальнейшего, за пределами текста, воспроизведения жизни героя: он дописывает (порой проецируя в новое время и новые ситуации) их поступки, мысли, рассуждает в духе персонажа или писателя или прямо за них.

Созданный таким методом образ, интерпретация произведения могут быть неадекватны, даже произвольны (объективность и не входила в замысел Анненского), но не отменяют проницательности многих характеристик, точности и последовательности эстетических посылок Анненского, позволяющих проникнуть в дотекстовую духовно-биографическую магму творчества, проясняющую его наличные книжные результаты.

Проблемы жизни и искусства, состав «нашего я» - обогащённого сознания и «опустелой души» с её соблазнами и «испугом» перед жизнью, эволюция художественных форм, требующих новых приёмов и воплощений, внутренняя свобода - темы, затрагиваемые на многих страницах «Книг...». Анненский исходил из того, что только в искусстве жизнь, её «нагота» получает своё «оправдание».

Искусство, по Анненскому, - преображающее и просветляющее жизнь, - нравственно и спасительно по своей природе, сама красота для художника - «признак истины». Но сближая эстетические и этические критерии в искусстве, Анненский разделяет их в жизни: он настаивает на принципиальном несходстве страдания и сострадания, любого подлинного переживания в жизни и в искусстве, последнее в известном смысле предаёт жизнь, и в этом он видит «трагическую роль поэзии», возникающую из «мечтательного общения человека с жизнью».

(Примечательно, что при своём эстетизме Анненский подходит к литературным персонажам как к жизненным типам, будь то изуродованный социальным укладом герой «Горькой судьбины» А. Ф. Писемского или носитель искажений духовной природы современное лирическое «я»; жизненность оказывается условием самого эстетизма).

«Последний из царскосельских лебедей...»

Связь искусства и жизни и противостояние ей («непризнанность» жизни по Анненскому - исходный посыл и стимул творчества у разных художников), её эстетическое преодоление, способы «овладения» жизни искусством, психологические законы её претворения в «художественность» определяют своеобразие не сведённой в систему, импрессионистичной по стилю, но целостной эстетики Анненского.

В 1910-е годы складывается посмертный культ Анненского в кругу акмеистов и других постсимволистов; Н. С. Гумилёв, А. А. Ахматова, О. Э. Мандельштам, Б. Л. Пастернак, малоизвестные молодые поэты считают себя его учениками, возникает миф об Анненском - «царскосельском Малларме».

Л. М. Щемелёва

Энциклопедия КМ, 2000 (CD)


АННЕНСКИЙ, Иннокентий Фёдорович [20.VIII(1.IX).1856, Омск, - 30.XI(13.XII).1909, Петербург] - русский поэт. Окончил историко-филологический факультет Петербургского университета в 1879. Был преподавателем древних языков, античной литературы, русского языка и теории словесности в гимназиях и на Высших женских курсах. Начал писать стихи в 70-е гг. Выступил в печати в 80-е гг. с рецензиями и критическими статьями. С начала 90-х гг. Анненский приступил к полному переводу трагедий Еврипида, который закончил к концу жизни (1-й том отдельного издания Еврипида в его переводе вышел в 1907). Оригинальные произведения Анненского появились лишь в начале 20 века - трагедии на сюжеты античной мифологии («Меланиппа-философ», 1901, «Царь Иксион», 1902, «Лаодамия», 1906); последняя трагедия - «Фамира-кифарэд», опубликована посмертно в 1913 (поставлена в 1916 в Камерном театре в Москве). При жизни Анненского вышла книга стихов «Тихие песни» (1904). Посмертно изданы сборники «Кипарисовый ларец» (1910), «Посмертные стихи» (1923). Поэзия Анненского, по словам самого автора, выражает «боль городской души», которую «пытали Достоевским», изломы болезненной психики, отрешённость от жизни. Анненский как импрессионист чутко схватывает мгновенные настроения, рождаемые острым восприятием вещей и явлений. Поэзия Анненского, носившая декадентский характер, отличалась, однако, глубокой искренностью, отражавшей разлад поэта с действительностью. Анненский известен также как переводчик стихов П. Верлена, Ш. Бодлера, Леконта де Лиля и др. Выступал как литературный критик («Книга отражений», т. 1-2, 1906-09). Поэзия Анненского, не пользовавшаяся известностью при жизни автора, в дальнейшем оказала влияние на творчество поэтов-акмеистов.

Соч.: Стихотворения и трагедии [Вступ. ст. А. В. Фёдорова], Л., 1959.

Лит.: Кривич В., Иннокентий Анненский по семейным воспоминаниям и рукописным материалам, «Лит. мысль», [кн. 3], Л., 1925; Брюсов В., Далёкие и близкие, М., 1912; Александров В., Иннокентий Анненский, «Лит. критик», 1939, № 5-6; Библиография И. Анненского, сост. Е. Архиповым, М., 1914.

В. А. Никонов

Краткая литературная энциклопедия: В 9 т. - Т. 1. - М.: Советская энциклопедия, 1962


АННЕНСКИЙ Иннокентий Фёдорович [1856–1909] - поэт. Родился в состоятельной чиновничьей семье. Рос в Петербурге, в среде, где соединялись элементы бюрократические и помещичьи. По окончании [1879] историко-филологического факультета Петербургского университета служил преподавателем древних языков и русской словесности, впоследствии директором гимназии в Киеве, Петербурге, Царском селе. Читал лекции по древнегреческой литературе на Высших женских курсах. В печати выступил с начала 80-х гг. научными рецензиями, критическими статьями и статьями по педагогическим вопросам. С начала 90-х гг. занялся изучением греческих трагиков; выполнил в течение ряда лет огромную работу по переводу на русский язык и комментированию всего театра Еврипида. Одновременно написал несколько оригинальных трагедий на эврипидовские сюжеты и «вакхическую драму» «Фамира Кифарэд» (шла в сезон 1916/17 на сцене Камерного театра). Более всего значителен Анненский как поэт. Стихи начал писать с детства, но напечатал их впервые в 1904. «Интеллигентным бытием» своим Анненский, по его собственным словам, был всецело обязан влиянию старшего брата, известного публициста-народника, Н. Ф. Анненского, и его жены, сестры революционера Ткачёва. Однако лирика Анненского, за двумя-тремя исключениями, совершенно лишена общественных и гражданских мотивов. В своей поэзии Анненский, как он сам говорит, стремился выразить «городскую, отчасти каменную, музейную душу», которую «пытали Достоевским», «больную и чуткую душу наших дней». Мир «больной души» - основная стихия творчества Анненского. По справедливым указаниям критики, «ничто не удавалось в стихах Анненского так ярко, так убедительно, как описание кошмаров и бессонниц»; «для выражения мучительного упадка духа он находил тысячи оттенков. Он всячески изназвал изгибы своей неврастении». Безысходная тоска жизни и ужас перед «освобождающей» смертью, одновременное «желание уничтожиться и боязнь умереть», неприятие действительности, стремление бежать от неё в «сладостный гашиш» бреда, в «запой» труда, в «отравы» стихов и вместе с тем «загадочная» привязанность к «будням», к повседневности, к «безнадежной разорённости своего пошлого мира» - таково сложное и противоречивое «мировосприятие и миропонимание», которое стремится «внушить» Анненский своими стихами. Приближаясь этим «мировосприятием» из всех своих современников более всего к Фёдору Сологубу, формами стиха Анненский наиболее близок молодому Брюсову периода «русских символистов». Однако преувеличенное «декадентство» первых стихов Брюсова, в котором было много нарочитого, придуманного со специальной целью обратить на себя внимание, «эпатировать» читателя, у не печатавшего свои стихи Анненского носит глубоко органический характер. Брюсов скоро отошёл от своих ранних ученических опытов. Анненский оставался верен «декадентству» в течение всей жизни, «застыл в своём модернизме на определённой точке начала 90-х гг.», но зато и довёл его до совершенного художественного выражения. Стиль Анненского ярко импрессионистичен, отличаясь зачастую изысканностью, стоящей на грани вычурности, пышной риторики decadence’а. Как и у молодого Брюсова, поэтическими учителями Анненского были французские поэты второй половины XIX в. - парнасцы и «проклятые»: Бодлер, Верлен, Маллармэ. От парнасцев Анненский унаследовал их культ поэтической формы, любовь к слову как таковому; Верлену следовал в его стремлении к музыкальности, к превращению поэзии в «мелодический дождь символов»; вслед за Бодлером причудливо переплетал в своём словаре «высокие», «поэтические» речения с научными терминами, с обыкновенными, подчёркнуто «будничными» словами, заимствованными из просторечья; наконец следом за Маллармэ - на сознательном затемнении смысла строил главный эффект своих стихов-ребусов. От «бесстрастных» французских парнасцев Анненского отличает особая пронзительная нотка жалости, звучащая сквозь всю его поэзию. Жалость эта направлена не на социальные страдания человечества, даже не на человека вообще, а на природу, на неодушевлённый мир страдающих и томящихся, «злыми обидами» обиженных вещей (часы, кукла, шарманка и пр. и пр.), образами которых поэт маскирует свою собственную боль и муку. И чем меньше, незначительнее, ничтожнее «страдающая» вещь, тем более надрывную, щемящую жалость к себе она в нём вызывает. Своеобразная литературная судьба Анненского напоминает судьбу Тютчева. Как и последний, Анненский - типичный «поэт для поэтов». Свою единственную прижизненную книгу стихов он выпустил под характерным псевдонимом «Никто». И действительно в течение почти всей своей жизни Анненский оставался в литературе «никем». Лишь незадолго до смерти его поэзия приобретает известность в кружке петербургских поэтов, группировавшихся вокруг журнала «Аполлон». Кончина Анненского была отмечена рядом статей и некрологов, но вслед за тем его имя снова надолго исчезает с печатных столбцов. Только в недавнее время была сделана попытка воскресить стихи Анненского: в 1923 была издана новая книжка его посмертных стихов, переизданы два прежних сборника. Однако творчество Анненского, эта поэзия скуки, страха и отравы, «злых обид» и великой жалости к малым вещам, один из самых больных цветков умирающей буржуазно-дворянской культуры - естественно остаётся чуждым всем здоровым тенденциям современности.

Литературное влияние Анненского на возникшие вслед за символизмом течения русской поэзии (акмеизм, футуризм) очень велико. Стихотворение Анненского «Колокольчики» по праву может быть названо первым по времени написания русским футуристическим стихотворением. Из современных поэтов влияние Анненского сильно сказывается на Пастернаке и его школе, и многих других. В своих литературно-критических статьях, частично собранных в двух «Книгах отражений», Анненский даёт блестящие образцы русской импрессионистической критики, стремясь к истолкованию художественного произведения путём сознательного продолжения в себе творчества автора. Следует отметить, что уже в своих критико-педагогических статьях 80-х годов Анненский задолго до формалистов призывал к постановке в школе систематического изучения формы художественных произведений.

Библиография: I. Книги Анненского: Тихие песни (под псевдонимом «Никто»), СПБ., 1904; 2-е изд., П., 1923; Кипарисовый ларец, вторая книга стихов, М., 1910; 2-е изд., П., 1923; Посмертные стихи, П., 1923; Фамира Кифарэд, вакхическая драма, СПБ., 1919; Книга отражений, СПБ., 1906; Вторая книга отражений, СПБ., 1909; Театр Эврипида, т. I, СПБ., 1907; Эврипид, драмы, М., 1916–1921 (из намеченных 6 тт. вышли I-III, текст переводов Анненского подвёргся значительным переделкам со стороны редактора Ф. Ф. Зелинского); О современном лиризме: 1) «Они», 2) «Оне» (Обзор современной поэзии), статьи в журн. «Аполлон», № 1–3, 1909; Автобиографические материалы: Венгеров С., Критико-биографический словарь, т. VI, СПБ., 1904; Фидлер Ф., Первые литературные шаги, М., 1911; Архипов Е., Библиография Анненского, М., 1914; Кривич В., Анненский по семейным воспоминаниям и рукописным материалам, альм. «Литературная мысль», III, Л., 1925.

II. Волошин М., «Аполлон», № 4, 1910 (там же статьи В. Иванова и Г. Чулкова); Брюсов В., Далёкие и близкие, 1912; Митрофанов, проф., «Русская литература XX в.», кн. 6, М., 1914–1917; Иванов Вяч., сб. статей «Борозды и межи», М., 1916; Ходасевич В., сб. «Феникс», кн. I, М., 1922; Ларин Б., О Кипарисовом ларце, альм. «Литературная мысль», II, 1923.

Д. Благой

Литературная энциклопедия: В 11 т. - [М.], 1929-1939.