Владимир Маяковский, поэма «Владимир Ильич Ленин»

Владимир Маяковский. Vladimir Mayakovsky

Биография и стихотворения В. Маяковского

Другие поэмы:

«Во весь голос»

«Хорошо!»

«Про это»

«Люблю»

«Человек»

«Флейта-позвоночник»

«Облако в штанах»

«Владимир Ильич Ленин»

Владимир Ильич Ленин

Российской
коммунистической партии
посвящаю
Время -
        начинаю
                про Ленина рассказ. 
Но не потому,
              что горя
                       нету более, 
время
      потому,
              что резкая тоска 
стала ясною
            осознанною болью. 
Время,
       снова
             ленинские лозунги развихрь. 
Нам ли
       растекаться
                   слёзной лужею, - 
Ленин
      и теперь
               живее всех живых. 
Наше знанье -
              сила
                   и оружие. 
Люди - лодки.
              Хотя и на суше. 
Проживёшь
          своё
               пока, 
много всяких
             грязных ракушек 
налипает
         нам
             на бока. 
А потом,
         пробивши
                  бурю разозлённую, 
сядешь,
        чтобы солнца близ, 
и счищаешь
           водорослей
                      бороду зелёную 
и медуз малиновую слизь. 
Я
  себя
       под Лениным чищу, 
чтобы плыть
            в революцию дальше. 
Я боюсь
        этих строчек тыщи, 
как мальчишкой
               боишься фальши. 
Рассияют головою венчик, 
я тревожусь,
             не закрыли чтоб 
настоящий,
           мудрый,
                   человечий 
ленинский
          огромный лоб. 
Я боюсь,
         чтоб шествия
                      и мавзолеи, 
поклонений
           установленный статут 
не залили б
            приторным елеем 
ленинскую
          простоту. 
За него дрожу,
               как за зеницу глаза, 
чтоб конфетной
               не был
                      красотой оболган. 
Голосует сердце -
                  я писать обязан 
по мандату долга. 
Вся Москва.
            Промёрзшая земля
                             дрожит от гуда. 
Над кострами
             обмороженные с ночи. 
Что он сделал?
               Кто он
                       и откуда? 
Почему
       ему
           такая почесть? 
Слово за словом
                из памяти таская. 
не скажу
         ни одному -
                      на место сядь. 
Как бедна
           у мира
                   слОва мастерская! 
Подходящее
           откуда взять? 
У нас
      семь дней, 
у нас
      часов - двенадцать. 
Не прожить
           себя длинней. 
Смерть
       не умеет извиняться. 
Если ж
       с часами плохо, 
мала
     календарная мера, 
мы говорим -
             «эпоха», 
мы говорим -
             «эра». 
Мы
   спим
        ночь. 
Днём
     совершаем поступки. 
Любим
      свою толочь 
воду
     в своей ступке. 
А если
       за всех смог 
направлять
           потоки явлений, 
мы говорим -
             «пророк», 
мы говорим -
             «гений». 
У нас
      претензий нет, - 
не зовут -
           мы и не лезем; 
нравимся
         своей жене, 
и то
     довольны донЕльзя. 
Если ж,
        телом и духом слит, 
прёт
     на нас непохожий, 
шпилим -
         «царственный вид», 
удивляемся -
             «дар божий». 
Скажут так, -
              и вышло
                      ни умно, ни глупо. 
Повисят слова
              и уплывут, как дЫмы. 
Ничего
       не выколупишь
                     из таких скорлупок. 
Ни рукам
         ни голове не ощутимы. 
Как же
       Ленина
              таким аршином мерить! 
Ведь глазами
             видел
                   каждый всяк - 
«эра» эта
          проходила в двери, 
даже
     головой
             не задевая о косяк. 
Неужели
        про Ленина тоже: 
«вождь
       милостью божьей»? 
Если б
       был он
              царствен и божествен, 
я б
    от ярости
              себя не поберёг, 
я бы
     стал бы
             в перекоре шествий, 
поклонениям
            и толпам поперёк. 
Я б
    нашёл
          слова
                проклятья громоустого, 
и пока
       растоптан
                 я
                   и выкрик мой, 
я бросал бы
            в небо
                   богохульства, 
по Кремлю бы
             бомбами
                     метал:
                            ДОЛОЙ! 
Но тверды
          шаги Дзержинского
                            у гроба. 
Нынче бы
         могла
               с постов сойти Чека. 
Сквозь мильоны глаз,
                     и у меня
                              сквозь оба, 
лишь сосульки слёз,
                    примёрзшие
                               к щекам. 
Богу
     почести казённые
                      не новость. 
Нет!
     Сегодня
             настоящей болью
                             сердце холодей. 
Мы
   хороним
           самого земного 
изо всех
         прошедших
                   по земле людей. 
Он земной,
           но не из тех,
                         кто глазом 
упирается
          в своё корыто. 
Землю
      всю
          охватывая разом. 
видел
      то,
          что временем закрыто. 
Он, как вы
           и я,
                совсем такой же, 
только,
        может быть,
                    у самых глаз 
мысли
      больше нашего
                     морщинят кожей, 
да насмешливей
               и твёрже губы,
                              чем у нас. 
Не сатрапья твёрдость,
                       триумфаторской коляской 
мнущая
       тебя,
             подёргивая вожжи. 
Он
   к товарищу
              милел
                    людскою лаской. 
Он
   к врагу
           вставал
                   железа твёрже. 
Знал он
        слабости,
                  знакомые у нас, 
как и мы,
          перемогал болезни. 
Скажем,
        мне бильярд -
                      отращиваю глаз, 
шахматы ему -
              они вождям
                         полезней. 
И от шахмат
            перейдя
                    к врагу натурой, 
в люди
       выведя
              вчерашних пешек строй, 
становил
         рабочей - человечьей диктатурой 
над тюремной
             капиталовой турой, 
И ему
      и нам
            одно и то же дорого. 
Отчего ж,
          стоящий
                  от него поодаль, 
я бы
     жизнь свою,
                 глупея от восторга, 
за одно б
          его дыханье
                      Отдал?! 
Да не я один!
              Да что я
                       лучше, что ли?! 
Даже не позвать,
                 раскрыть бы только рот - 
кто из вас
           из сёл,
                   из кожи вон,
                                из штолен 
не шагнёт вперёд?! 
В качке -
          будто бы хватил
                          вина и горя лишку - 
инстинктивно
             хоронюсь
                      трамвайной сети. 
Кто
    сейчас
           оплакал бы
                      мою смертишку 
в трауре
         вот этой
                  безграничной смерти! 
Со знамёнами идут,
                   и так.
                          Похоже - 
стала
      вновь
            Россия кочевой. 
И Колонный зал
               дрожит,
                       насквозь прохожен. 
Почему?
        Зачем
              и отчего? 
Телеграф
         охрип
               от траурного гуда. 
Слёзы снега
            с флажьих
                      покрасневших век. 
Что он сделал,
               кто он
                      и откуда - 
этот
     самый человечный человек? 
Коротка
        и до последних мгновений 
нам
    известна
             жизнь Ульянова. 
Но долгую жизнь
                товарища Ленина 
надо писать
            и описывать заново. 
Далеко давным,
               годов за двести, 
первые
       про Ленина
                  восходят вести. 
Слышите -
          железный
                   и лужёный, 
прорезая
         древние века, - 
голос
      прадеда
              Бромлея и Гужона - 
первого паровика? 
Капитал
        его величество,
                        некоронованный,
                                        невенчанный, 
объявляет
          покорённой
                     силу деревенщины. 
Город грабил,
              грёб,
                    грабастал, 
глыбил
       пуза касс, 
а у станков
            худой и горбастый 
встал
      рабочий класс. 
И уже
      грозил,
              взвивая трубы зА небо; 
- Нами
       к золоту
                пути мостИте. 
Мы родим,
          пошлём,
                  придёт когда-нибудь 
человек,
         борец,
                каратель,
                          мститель! - 
И уже
      смешались
                облака и дЫмы, 
будто
      рядовые
              одного полка. 
Небеса
       становятся двойными, 
дымы
     забивают облака. 
Товары
       растут,
               меж нищими высясь. 
Директор,
          лысый чёрт, 
пощёлкал счётами,
                  буркнул:
                           «кризис!» 
и вывесил слово
                «расчёт». 
КрАпило
        сласти
               мушиное сЕево, 
хлебА
      зерном
             в элеваторах портятся, 
а под витринами
                всех Елисеевых, 
живот подведя,
               плелась безработица. 
И бурчало
          у трущоб в утробе, 
покрывая
         детвориный плачик: 
- Под работу,
              под винтовку ль,
                               нА -
                                    ладони обе! 
Приходи,
         заступник
                   и расплатчик! - 
Эй,
    верблюд,
             открыватель колоний! - 
Эй,
    колонны стальных кораблей! 
Марш
     в пустыни
               огня раскалённей! 
Пеньте пену
            бумаги белей! 
Начинают
         чёрным латАться 
оазисы
       пальмовых нег. 
Вон
    среди
          золотистых плантаций 
засечённый
           вымычал негр: 
- У-у-у-у-у,
             у-у-у!
                    Нил мой, Нил! 
Приплещи
         и выплещи
                   чёрные дни! 
Чтоб чернее были,
                  чем я во сне, 
и пожар чтоб
             крови вот этой красней. 
Чтоб во всём этом кофе,
                        враз, вскипелом, 
вариться пузатым -
                   чёрным и белым. 
Каждый
       добытый
               слоновий клык - 
тык его в мясо,
                в сердце тык. 
Хоть для правнуков,
                    не зря чтоб
                                кровью литься, 
выплыви,
         заступник солнцелицый. 
Я кончаюсь, -
              бог смертей
                          пришёл и поманил. 
Помни
      это заклинанье,
                      Нил,
                           мой Нил! - 
В снегах России,
                 в бреду Патагонии 
расставило
           время
                 станки потогонные. 
У ИвАнова уже
              у Вознесенска
                            каменные туши 
будоражат
          выкрики частушек: 
«Эх, завод ты мой, завод, 
желтоглазина. 
Время нового зовёт 
Стеньку Разина». 
Внуки
      спросят:
               - Что такое капиталист? - 
Как дети
         теперь:
                 - Что это
                           г-о-р-о-д-о-в-о-й?.. - 
Для внуков
           пишу
                в один лист 
капитализма
            портрет родовой. 
Капитализм
           в молодые года 
был ничего,
            деловой парнишка: 
первый работал -
                 не боялся тогда, 
что у него
           от работ
                    засалится манишка. 
Трико феодальное
                 ему теснО! 
Лез
    не хуже,
             чем нынче лезут. 
Капитализм
           революциями
                       своей весной 
расцвёл
        и даже
               подпевал «Марсельезу». 
Машину
       он
          задумал и выдумал. 
Люди,
      и те - ей! 
Он
   по вселенной
                видимо-невидимо 
рабочих расплодил
                  детей. 
Он враз
        и царства
                  и графства сжевал 
с коронами их
              и с орлами. 
Встучнел,
          как библейская корова
                                или вол, 
облизывается.
              Язык - парламент. 
С годами
         ослабла
                 мускулов сталь, 
он раздобрел
             и распух, 
такой же
         с течением времени
                            стал, 
как и его гроссбух. 
Дворец возвёл -
                не увидишь такого! 
Художник
         - не один! -
                      по стенам поёрзал. 
Пол ампиристый,
                потолок рококОвый, 
стенки -
         Людовика XIV,
                       Каторза. 
Вокруг,
        с лицом,
                 что равно годится 
быть и лицом
             и ягодицей, 
задолицая
          полиция. 
И краске
         и песне
                 душа глуха, 
как корове
           цветы
                 среди луга. 
Этика, эстетика
                 и прочая чепуха - 
просто -
         его
             женская прислуга. 
Его
    и рай
          и преисподняя - 
распродаёт
           старухам 
дырки
      от гвоздей
                 креста господня 
и перо
       хвоста
              святого духа. 
Наконец,
         и он
              перерос себя, 
за него
        работает раб. 
Лишь наживая,
              жря
                  и спя, 
капитализм разбух
                  и обдряб. 
Обдряб
       и лёг
             у истории на пути 
в мир,
       как в свою кровать. 
Его не объехать,
                 не обойти, 
единственный выход -
                     взорвать! 
Знаю,
      лирик
            скривится горько, 
критик
       ринется
               хлыстиком выстегать: 
- А где ж душа?!
                 Да это ж -
                            риторика! 
Поэзия где ж? -
                Одна публицистика!! - 
Капитализм -
             неизящное слово, 
куда изящней звучит -
                      «соловей», 
но я
     возвращусь к нему
                       снова и снова. 
Строку
       агитаторским лозунгом взвей. 
Я буду писать
              и про то
                       и про это, 
но нынче
         не время
                  любовных ляс. 
Я
  всю свою
           звонкую силу поэта 
тебе отдаю,
            атакующий класс. 
Пролетариат -
              неуклюже и узко 
тому,
      кому
           коммунизм - западня. 
Для нас
        это слово -
                    могучая музыка, 
могущая
        мёртвых
                сражаться поднять. 
Этажи
      уже
          заёжились, дрожа, 
клич подвалов
              подымается по этажам! 
- Мы прорвёмся
               небесам
                       в распахнутую синь. 
Мы пройдём
           сквозь каменный колодец. 
Будет.
       С этих нар
                  рабочий сын - 
пролетариатоводец. - 
Им
   уже
       земного шара мало. 
И рукой,
         отяжелевшей
                     от колец, 
тянется
        упитанная
                  туша капитала 
ухватить
         чужой горлЕц. 
Идут,
      железом
              клацая и лацкая. 
- Убивайте!
            Двум буржуям тесно! - 
Каждое село -
              могила братская, 
городА -
         завод протезный. 
Кончилось -
            столы
                  накрыли чайные. 
Пирогом
        победа на столе. 
- Слушайте
           могил чревовещание, 
кастаньеты костылей! 
Снова
      нас
          увидите
                  в военной яви. 
Эту
    время
          не простит вину. 
Он расплатится,
                придёт он
                          и объявит 
вам
    и вашинской войне
                      войну! - 
Вырастают
          на земле
                   слезЫ озёра, 
слишком
        непролазны
                   крови топи. 
И клонились
            одиночки фантазёры 
над решением
             немыслимых утопий. 
Голову
       об жизнь
                разбили филантропы. 
Разве
      путь миллионам -
                       филантропов тропы? 
И уже
      бессилен
               сам капиталист, 
так
    его
        машина размахалась, - 
строй его
          несёт,
                 как пожелтелый лист, 
кризисов
         и забастовок хАос. 
- В чей карман
               стекаем
                       золотою лавой? 
С кем идти
           и на кого пенять? - 
Класс миллионоглавый 
напрягает глаз -
                 себя понять. 
Время
      часы
           капитала
                    крАло, 
побивая
        прожекторов яркость. 
Время
      родило
             брата Карла - 
старший
        ленинский брат
                       Маркс. 
Маркс!
       Встаёт глазам
                     седин портретных рама. 
Как же
       жизнь его
                 от представлений далека! 
Люди
     видят
           замурованного в мрамор, 
гипсом
       холодеющего старика. 
Но когда
         революционной тропкой 
первый
       делали
              рабочие
                      шажок, 
о, какой
         невероятной топкой 
сердце Маркс
             и мысль свою зажёг! 
Будто сам
          в заводе каждом
                          стоя стОймя, 
будто
      каждый труд
                  размозоливая лично, 
грабящих
         прибавочную стоимость 
за руку
        поймал с поличным. 
Где дрожали тельцем,
                     не вздымая глаз свой 
даже
     до пупа
             биржевика-дельца, 
Маркс
      повёл
            разить
                   войною классовой 
золотого
         до быка
                 доросшего тельцА. 
Нам казалось -
               в коммунизмовы затоны 
только
       волны случая
                    закинут
                            нас
                                юлЯ. 
Маркс
      раскрыл
              истории законы, 
пролетариат
            поставил у руля. 
Книги Маркса
             не набора гранки, 
не сухие
         цифр столбцы - 
Маркс
      рабочего
               поставил нА ноги 
и повёл
        колоннами
                  стройнее цифр. 
Вёл
    и говорил: -
                 сражаясь лягте, 
дело -
       корректура
                  выкладкам ума. 
Он придёт,
           придёт
                  великий практик, 
поведёт
        полями битв,
                     а не бумаг! - 
Жерновами дум
              последнее мелЯ 
и рукой
        дописывая
                  восковой, 
знаю,
      Марксу
             виделось
                      видение Кремля 
и коммуны
          флаг
               над красною Москвой. 
Назревали,
           зрели дни,
                      как дыни, 
пролетариат
            взрослел
                     и вырос из ребят. 
Капиталовы
           отвесные твердыни 
валом размывают
                и дробят. 
У каких-нибудь
               годов
                     на расстоянии 
сколько гроз
             гудит
                   от нарастаний. 
Завершается
            восстанием
                       гнева нарастание, 
нарастают
          революции
                    за вспышками восстаний. 
Крут
     буржуев
             озверевший норов. 
Тьерами растерзанные,
                      воя и стеная, 
тени прадедов,
               парижских коммунаров, 
и сейчас
         вопят
               парижскою стеною: 
- Слушайте, товарищи!
                      Смотрите, братья! 
Горе одиночкам -
                 выучьтесь на нас! 
Сообща взрывайте!
                  Бейте партией! 
Кулаком
        одним
              собрав
                     рабочий класс. - 
Скажут:
        «Мы вожди»,
                    а сами -
                             шаркунами? 
За речами
          шкуру
                распознать умей! 
Будет вождь
            такой,
                   что мелочами с нами - 
хлеба проще,
             рельс прямей. 
Смесью классов,
                вер,
                     сословий
                              и наречий 
на рублях колёс
                землища двигалась. 
Капитал
        ежом противоречий 
рос вовсю
          и креп,
                  штыками иглясь. 
Коммунизма
           призрак
                   по Европе рыскал, 
уходил
       и вновь
               маячил в отдаленьи... 
По всему поэтому
                 в глуши Симбирска 
родился
        обыкновенный мальчик
                             Ленин. 



Я знал рабочего.
                 Он был безграмотный. 
Не разжевал
            даже азбуки соль. 
Но он слышал,
              как говорил Ленин, 
и он
     знал - всё. 
Я слышал
         рассказ
                 крестьянина-сибирца. 
Отобрали,
          отстояли винтовками
                              и раем
                                     разделали селеньице. 
Они не читали
              и не слышали Ленина, 
но это
       были ленинцы. 
Я видел горы -
               на них
                      и куст не рос. 
Только
       тучи
            на скалы
                     упали ничком. 
И на сто вёрст
               у единственного горца 
лохмотья
         сияли
               ленинским значком. 
Скажут -
         это
             о булавках Ахи. 
Барышни их
           вкалывают
                     из кокетливых причуд. 
не булавка вколота -
                     значком
                             прожгло рубахи 
сердце,
        полное
               любовью к Ильичу. 
Этого
      не объяснишь
                   церковными славянскими
                                          крюками, 
и не бог
         ему
             велел -
                     избранник будь! 
Шагом человеческим,
                    рабочими руками, 
собственною головой
                    прошёл он
                              этот путь. 
Сверху
       взгляд
              на Россию брось - 
рассинелась речками,
                     словно 
разгулялась
            тысяча розг, 
словно
       плетью исполосована. 
Но синЕй,
          чем вода весной, 
синяки
       Руси крепостной. 
Ты
   с боков
           на Россию глянь - 
и куда
       глаза ни кинь, 
упираются
          небу в склянь 
горы,
      каторги
              и рудники. 
Но и каторг
            больнее была 
у фабричных станков
                    кабала. 
Были страны
            богатые более, 
красивее видал
               и умней. 
Но земли
         с ещё большей болью 
не довиделось
              видеть
                     мне. 
Да, не каждый
              удар
                   сотрёшь со щеки. 
Крик крепчал:
              - Подымайтесь
                            за землю и волю вы! - 
И берутся
          бунтовщики-
одиночки
         за бомбу
                  и за ревОльвер. 
Хорошо
       в царя
              вогнать обойму! 
Ну, а если
           только пыль
                       взметнёшь у колеса?! 
Подготовщиком
              цареубийства
                           пойман 
брат Ульянова,
               народоволец
                           Александр. 
Одного убьёшь -
                другой
                       во весь свой пыл 
пытками
        ушедших
                переплюнуть тужится. 
И Ульянов
          Александр
                    повешен был 
тысячным из шлиссельбуржцев.
И тогда
        сказал
               Ильич семнадцатигодовый - 
это слово
          крепче клятв
                       солдатом поднятой руки: 
- Брат,
        мы здесь
                 тебя сменить готовы, 
победим,
         но мы
               пойдём путём другим! - 
Оглядите памятники -
                     видите
                            героев род вы? 
Станет Гоголем,
                а ты
                     венком его величь. 
Не такой -
           чернорабочий,
                         ежедневный подвиг 
на плечи себе
              взвалил Ильич. 
Он вместе,
           учит в кузничной пасти, 
как быть,
          чтоб зарплата
                        взросла пятаком. 
Что делать,
            если
                 дерётся мастер. 
Как быть,
          чтоб хозяин
                      поил кипятком, 
Но не мелочь
             целью в конце: 
победив,
         не стой так 
над одной
          сметённой лужею. 
Социализм - цель. 
Капитализм - враг. 
Не веник -
           винтовка оружие. 
Тысячи раз
           одно и то же 
он вбивает
           в тугой слух, 
а назавтра
           друг в друга вложит 
руки
     понявших двух, 
Вчера - четыре,
                сегодня - четыреста. 
Таимся,
        а завтра
                 в открытую встанем, 
и эти
      четыреста
                в тысячи вырастут. 
Трудящихся мира
                подымем восстанием. 
Мы уже
       не тише вод,
                    травинок ниже - 
гнев
     у трудящихся
                  густится в туче. 
Режет
      молниями
               Ильичёвых книжек. 
Сыпет
      градом
             прокламаций и летучек, 
Бился
      об Ленина
                тёмный класс, 
тёк
    от него
            в просветленьи, 
и, обданный
            силой
                  и мыслями масс, 
с классом
          рос
              Ленин. 
И уже
      превращается в быль 
то,
    в чём юношей
                 Ленин клЯлся: 
- Мы
     не одиночки,
                  мы -
                       союз борьбы 
за освобождение
                рабочего класса. - 
Ленинизм идёт
              всё далее
                        и более 
вширь
      учениками
                Ильичёвой выверки. 
Кровью
       вписан
              героизм подполья 
в пыль
       и в слякоть
                   бесконечной Володимирки. 
Нынче
      нами
           шар земной заверчен. 
Даже
     мы,
         в кремлёвских креслах если, - 
скольким
         вдруг
               из-за декретов Нерчинск 
кандалами
          раззвенится в кресле! 
Вам
    опять
          напомню птичий путь я. 
За волчком -
             трамваев
                      электрическая рысь. 
Кто
    из вас
           решётчатые прутья 
не царапал
           и не грыз?! 
Лоб
    разбей
           о камень стенки тесной - 
за тобою
         смыли камеру
                      и замели. 
«Служил ты недолго, но честно 
на благо родимой земли». 
Полюбилась Ленину
                  в какой из ссылок 
этой песни
           траурная сила? 
Говорили -
           мужичок
                   своей пойдёт дорогой, 
заведёт
        социализм
                  бесхитростен и прост. 
Нет,
     и Русь
            от труб
                    становится сторОгой. 
Город
      дымной бородой оброс. 
Не попросят в рай -
                    пожалуйста,
                                войдите - 
через труп буржуазии
                     коммунизма шаг. 
Ста крестьянским миллионам
                           пролетариат водитель. 
Ленин -
        пролетариев вожак. 
Понаобещает либерал
                    или эсерик прыткий, 
сам охочий до рабочих шей, - 
Ленин
      фразочки
               с него
                      пооборвёт до нитки, 
чтоб из книг
             сиял
                  в дворянском нагише. 
И нам
      уже
          не разговорцы досужие, 
что-де свобода,
                что люди братья, - 
мы
   в марксовом всеоружии 
одна
     на мир
            большевистская партия. 
Америку
        пересекаешь
                    в экспрессном купе, 
идёшь Чухломой -
                 тебе 
в глаза
        вонзается теперь
                         РКП 
и в скобках
            маленькое «б». 
Теперь
       на Марсов
                 охотится Пулково, 
перебирая
          небесный ларчик. 
Но миру
        эта
            строчная буква 
в сто крат красней,
                    грандиозней
                                и ярче. 
Слова
      у нас
            до важного самого 
в привычку входят,
                   ветшают, как платье. 
Хочу
     сиять заставить заново 
величественнейшее слово
                        «ПАРТИЯ». 
Единица! -
           Кому она нужна?! 
Голос единицы
              тоньше писка. 
Кто её услышит? -
                  Разве жена! 
И то
     если не на базаре,
                        а близко. 
Партия -
         это
             единый ураган, 
из голосов спрессованный
                         тихих и тонких, 
от него
        лопаются
                 укрепления врага, 
как в канонаду
               от пушек
                        перепонки. 
Плохо человеку,
                когда он один. 
Горе одному,
             один не воин - 
каждый дюжий
             ему господин, 
и даже слабые,
               если двое. 
А если
       в партию
                сгрУдились малые - 
сдайся, враг,
              замри
                    и ляг! 
Партия -
         рука миллионопалая, 
сжатая
       в один
              громящий кулак. 
Единица - вздор,
                 единица - ноль, 
один -
       даже если
                 очень важный - 
не подымет
           простое
                   пятивершковое бревно, 
тем более
          дом пятиэтажный. 
Партия -
         это
             миллионов плечи, 
друг к другу
             прижатые туго. 
Партией
        стройки
                в небо взмечем, 
держа
      и вздымая друг друга. 
Партия -
         спинной хребет рабочего класса. 
Партия -
         бессмертие нашего дела. 
Партия - единственное,
                       что мне не изменит. 
Сегодня приказчик,
                   а завтра
                            царства стираю в карте я. 
Мозг класса,
             дело класса,
                          сила класса,
                                       слава класса - 
вот что такое партия. 
Партия и Ленин -
                 близнецы-братья 
кто более
          матери-истории ценен? 
Мы говорим Ленин,
                  подразумеваем -
                                  партия, 
мы говорим
           партия,
                   подразумеваем -
                                   Ленин. 
Ещё
    горой
          коронованные глАвы, 
и буржуи
         чернеют
                 как вороны в зиме, 
но уже
       горение
               рабочей лавы 
по кратеру партии
                  рвётся из-под земель. 
Девятое января.
                Конец гапонщины. 
Падаем,
        царским свинцом косимы. 
Бредня
       о милости царской
                         прикончена 
с бойней Мукденской,
                     с треском Цусимы. 
Довольно!
          Не верим
                   разговорам посторонним! 
Сами
     с оружием
               встали пресненцы. 
Казалось -
           сейчас
                  покончим с троном, 
за ним
       и буржуево
                  кресло треснется. 
Ильич уже здесь.
                 Он изо дня нА день 
проводит
         с рабочими
                    пятый год. 
Он рядом
         на каждой стоит баррикаде, 
ведёт
      всего восстания ход. 
Но скоро
         прошла
                лукавая вестийка - 
«свобода».
           Бантики люди надели, 
царь
     на балкон
               выходил с манифестиком. 
А после
        «свободной»
                    медовой недели 
речи,
      банты
            и пения плавные 
пушечный рёв
             покрывает басом: 
по крови рабочей
                 пустился в плавание 
царёв адмирал,
               каратель Дубасов. 
Плюнем в лицо
              той белой слякоти, 
сюсюкающей
           о зверствах Чека! 
Смотрите,
          как здесь,
                     связавши зА локти, 
рабочих нАсмерть
                 секли по щекам. 
Зверела реакция.
                 Интеллигентчики 
ушли от всего
              и всё изгадили. 
Заперлись дома,
                достали свечки, 
ладан курят -
              богоискатели. 
Сам заскулил
             товарищ Плеханов: 
- Ваша вина,
             запутали, братцы! 
Вот и пустили
              крови лохани! 
Нечего
       зря
           за оружье браться. - 
Ленин
      в этот скулёж недужный 
врезал голос
             бодрый и зычный: 
- Нет,
       за оружие
                 браться нужно, 
только более
             решительно и энергично. 
Новых восстаний вижу день я. 
Снова подымется
                рабочий класс. 
Не защита -
            нападение 
стать должно
             лозунгом масс. - 
И этот год
           в кровавой пене 
и эти раны
           в рабочем стане 
покажутся
          школой
                 первой ступени 
в грозе и буре
               грядущих восстаний. 
И Ленин
        снова
              в своём изгнании 
готовит
        нас
            перед новой битвой, 
Он учит
        и сам вбирает знание, 
он партию
          вновь
                собирает разбитую. 
Смотри -
         забастовки
                    вздымают год, 
ещё -
      и к восстанию сумеешь сдвинуться ты. 
Но вот 
из лет
       подымается
                  страшный четырнадцатый. 
Так пишут -
            солдат-де
                      раскурит трубку, 
балакать пойдёт
                о походах древних, 
но эту
       всемирнейшую мясорубку 
к какой приравнять
                   к Полтаве,
                              к Плевне?! 
Империализм
            во всём оголении - 
живот наружу,
              с вставными зубами, 
и море крови
             ему по колени - 
сжирает страны,
                вздымая штыками. 
Вокруг него
            его подхалимы - 
патриоты -
           приспособились Вовы - 
пишут,
       руки предавшие вымыв: 
- Рабочий,
           дерись
                  до последней крови! - 
Земля -
        горой
              железного лома, 
а в ней
        человечья
                  рвань и рваль, 
Среди
      всего сумасшедшего дома 
трезвый
        встал
              один Циммервальд. 
Отсюда
       Ленин
             с горсточкой товарищей 
встал над миром
                и поднял над 
мысли
      ярче
           всякого пожарища, 
голос
      громче
             всех канонад. 
Оттуда -
         миллионы
                  канонадою в уши, 
стотысячесабельной
                   конницы бег, 
отсюда,
        против
               и сабель и пушек, - 
скуластый
          и лысый
                  один человек. 
- Солдаты!
           Буржуи,
                   предав и продав, 
к туркам шлют,
               за Верден,
                          на Двину. 
Довольно!
          Превратим
                    войну народов 
в гражданскую войну! 
Довольно
          разгромов,
                     смертей и ран, 
у наций
        нет
            никакой вины. 
Против
       буржуазии всех стран 
подымем
        знамя
              гражданской войны! - 
Думалось:
          сразу
                пушка-печка 
чихнёт огнём
             и сдунет гнилью, 
потом поди,
            ищи человечка, 
поди,
      вспоминай его фамилию. 
Глоткой орудий,
                шипевших и вывших, 
друг другу
           страны
                  орут -
                         на колени! 
Додрались,
           и вот
                 никаких победивших - 
один победил
             товарищ Ленин. 
Империализма прорва! 
Мы
   истощили
            терпенье ангельское. 
Ты
   восставшею
              Россией прорвана 
от Тавриза
           и до Архангельска. 
Империя -
          это тебе не кУра! 
Клювастый орёл
               с двухглавою властью. 
А мы,
      как докуренный окурок, 
просто
       сплюнули
                их династью. 
Огромный,
          покрытый кровавою ржою, 
народ,
       голодный и голоштанный, 
к Советам пойдёт
                 или будет
                           буржую 
таскать,
         как и встарь,
                       из огня каштаны? 
- Народ
        разорвал
                 оковы царьи, 
Россия в буре,
               Россия в грозе, - 
читал
      Владимир Ильич
                     в Швейцарии, 
дрожа,
       волнуясь
                над кипой газет. 
Но что
       по газетным узнаешь клочьям? 
На аэроплане
             прорваться б ввысь, 
туда,
      на помощь
                к восставшим рабочим, - 
одно желанье,
              единая мысль. 
Поехал,
        покорный партийной воле, 
в немецком вагоне,
                   немецкая пломба. 
О, если бы
           знал
                тогда Гогенцоллерн, 
что Ленин
          и в их монархию бомба! 
Питерцы
        всё ещё
                всем на радость 
лобзались,
           скакали детишками малыми, 
но в красной ленточке,
                       слегка припарадясь, 
Невский
        уже
            кишел генералами. 
За шагом шаг -
               и дойдут до точки, 
дойдут
       и до полицейского свиста. 
Уже
    начинают
             казать ноготочки 
буржуи
       из лапок своих пушистых. 
Сначала мелочь -
                 вроде малькОв. 
Потом повзрослее -
                   от шпротов до килечек. 
Потом Дарданельский,
                     в девичестве Милюков, 
за ним
       с коронацией
                    прёт Михаильчик, 
Премьер
        не власть -
                    вышивание гладью! 
Это
    тебе
         не грубый нарком. 
Прямо девушка -
                иди и гладь её! 
Истерики закатывает,
                     поёт тенорком. 
Ещё
    не попало
              нам
                  и росинки 
от этих самых
              февральских свобод, 
а у оборонцев -
                уже хворостинки - 
«марш, марш на фронт,
                      рабочий народ». 
И в довершение
               пейзажа славненького, 
нас предававшие
                и до
                     и потОм, 
вокруг
       сторожами
                 эсеры да Савинковы, 
меньшевики -
             учёным котом. 
И в город,
           уже
               заплывающий салом, 
вдруг оттуда,
              из-за Невы, 
с Финляндского вокзала 
по Выборгской
              загрохотал броневик. 
И снова
        ветер
              свежий, крепкий 
валы
     революции
               поднял в пене. 
Литейный
         залили
                блузы и кепки. 
«Ленин с нами!
               Да здравствует Ленин!» 
- Товарищи! -
              и над головами
                             первых сотен 
вперёд
       ведущую
               руку выставил. - 
- Сбросим
          эсдечества
                     обветшавшие лохмотья. 
Долой
      власть
             соглашателей и капиталистов! 
Мы -
     голос
           воли низа, 
рабочего низа
              всего света, 
да здравствует
               партия,
                       строящая коммунизм, 
да здравствует
               восстание
                         за власть Советов! - 
Впервые
        перед толпой обалделой 
здесь же,
          перед тобою,
                       близ, 
встало,
        как простое
                    делаемое дело, 
недосягаемое слово -
                     «социализм». 
Здесь же,
          из-за заводов гудящих, 
сияя горизонтом
                во весь свод, 
встала
       завтрашняя
                  коммуна трудящихся - 
без буржуев,
             без пролетариев,
                              без рабов и господ. 
На толщь
         окрутивших
                    соглашательских верёвок 
слова Ильича
             ударами топора. 
И речь
       прерывало
                 обвалами рёва: 
«Правильно, Ленин!
                   Верно!
                          Пора!» 
Дом
    Кшесинской,
                за дрыгоножество 
подаренный,
            нынче -
                    рабочая блузница. 
Сюда течёт
           фабричное множество, 
здесь
      закаляется
                 в ленинской кузнице. 
«Ешь ананасы,
              рябчиков жуй, 
день твой последний
                    приходит, буржуй». 
Уж лезет
         к сидящим
                   в хозяйском стуле - 
как живёте
           да что жуёте? 
Примериваясь,
              в июле 
за горло потрогали
                   и за животик. 
Буржуевы зубья
               ощерились разом. 
- Раб взбунтовался!
                    Плетями,
                             да в кровь его! 
И ручку
        Керенского
                   водят приказом - 
на мушку Ленина!
                 В Кресты Зиновьева! 
И партия
         снова
               ушла в подполье. 
Ильич на Разливе,
                  Ильич в Финляндии. 
Но ни чердак,
              ни шалаш,
                        ни поле 
вождя
      не дадут
               озверелой банде их. 
Ленина не видно,
                 но он близ. 
По тому,
         работа движется как, 
видна
      направляющая
                   ленинская мысль, 
видна
      ведущая
              ленинская рука. 
Словам Ильичёвым -
                   лучшая почва: 
падают,
        сейчас же
                  дело растя, 
и рядом
        уже
            с плечом рабочего - 
плечи
      миллионов крестьян. 
И когда
        осталось
                 на баррикады выйти, 
день
     наметив
             в ряду недель, 
Ленин
      сам
          явился в Питер: 
- Товарищи,
            довольно тянуть канитель! 
Гнёт капитала,
               голод-уродина, 
войн бандитизм,
                интервенция вОрья - 
будет! -
         покажутся
                   белее родинок 
на теле бабушки,
                 древней истории. - 
И оттуда,
          на дни
                 оглядываясь эти, 
голову
       Ленина
              взвидишь сперва. 
Это
    от рабства
               десяти тысячелетий 
к векам
        коммуны
                сияющий перевал. 
Пройдут
        года
             сегодняшних тягот, 
летом коммуны
              согреет летА, 
и счастье
          сластью
                   огромных ягод 
дозреет
        на красных
                   октябрьских цветах. 
И тогда
        у читающих
                   ленинские веления, 
пожелтевших
            декретов
                     перебирая листки, 
выступят
         слёзы,
                выведенные из употребления, 
и кровь
        волнением
                  ударит в виски. 
Когда я
        итожу
              то, что прОжил, 
и роюсь в днях -
                 ярчайший где. 
я вспоминаю
            одно и то же - 
двадцать пятое,
                первый день. 
Штыками
        тычется
                чирканье молний, 
матросы
        в бомбы
                играют, как в мячики. 
От гуда
        дрожит
               взбудораженный Смольный. 
В патронных лентах
                   внизу пулемётчики. 
- Вас
      вызывает
               товарищ Сталин. 
Направо
        третья,
                он
                   там. - 
- Товарищи,
            не останавливаться!
                                Чего стали? 
В броневики
            и на почтамт! - 
- По приказу
             товарища Троцкого! - 
- Есть! -
          повернулся
                     и скрылся скоро, 
и только
         на ленте
                  у флотского 
под лампой
           блеснуло -
                      «Аврора». 
Кто мчит с приказом,
                     кто в куче споря 
кто щёлкал
           затвором
                    на левом колене. 
Сюда
     с того конца коридорища 
бочком
       пошёл
             незаметный Ленин. 
Уже
    Ильичём
            поведённые в битвы, 
ещё
    не зная
            его по портретам, 
толкались,
           орали,
                  острее бритвы 
солдаты друг друга
                   крыли при этом. 
И в этой желанной
                  железной буре 
Ильич,
       как будто
                 даже заспанный, 
шагал,
       становился
                  и глаз, сощуря, 
вонзал,
        заложивши
                  руки зА спину. 
В какого-то парня
                  в обмотках,
                              лохматого, 
уставил
        без промаха бьющий глаз, 
как будто
          сердце
                 с-под слов выматывал, 
как будто
          душу
               тащил из-под фраз. 
И знал я,
          что всё
                  раскрыто и понято 
и этим
       глазом
              наверное выловится - 
и крик крестьянский,
                     и вопли фронта, 
и воля нобельца,
                 и воля путиловца. 
Он
   в черепе
            сотней губерний ворочал, 
людей
      носил
            до миллиардов полутора, 
Он
   взвешивал
             мир
                 в течение ночи, 
а утром: 
- Всем!
        Всем!
              Всем это - 
фронтам,
         кровью пьяным, 
рабам
      всякого рода, 
в рабство
          богатым отданным. 
Власть Советам! 
Земля крестьянам! 
Мир народам! 
Хлеб голодным! 
Буржуи
       прочли
              - погодите,
                          выловим. - 
животики пятят
               доводом веским - 
ужо им покажут
               Духонин с Корниловым, 
покажут ужо им
               Гучков с Керенским. 
Но фронт
         без боя
                 слова эти взяли - 
деревня
        и город
                декретами залит, 
и даже
       безграмотным
                    сердце прожёг. 
Мы знаем,
          не нам,
                  а им показали, 
какое такое бывает
                   «ужо». 
Переходило
           от близких к ближним, 
от ближних
           дальним взрывало сердца: 
«Мир хижинам, 
война,
       война,
              война дворцам!» 
Дрались
        в любом заводе и цехе, 
горохом
        из городов вытряхали,
                              а сзади 
шаганье октябрьское
                    метило вехи 
пылающих
         дворянских усадеб. 
Земля -
        подстилка под ихними порками, 
и вдруг
        её,
            как хлебища в узел, 
со всеми ручьями её
                    и пригорками 
крестьянин взял
                и зажал, закорузел. 
В очках
        манжетщики,
                    злобой похаркав, 
ползли туда,
             где царство да графство. 
Дорожка скатертью!
                   Мы и кухарку 
каждую
       выучим
              управлять государством! 
Мы жили
        пока
             производством ротаций. 
С окопов
         летело
                в немецкие уши: 
- Пора кончать!
                Выходите брататься! - 
И фронт
        расползался
                    в улитки теплушек. 
Такую ли
         течь
              загородите горстью? 
Казалось -
           наша лодчонка кренится - 
Вильгельмов сапог,
                   Николаева шпористей, 
сотрёт
       Советской страны границы. 
Пошли эсеры
            в плащах распашонкой, 
ловили бегущих
               в своё словоблудьище, 
тащили
       по-рыцарски
                   глупой шпажонкой 
красиво
        сразить
                броневые чудища! 
Ильич
      петушившимся
                   крикнул:
                            - Ни с места! 
Пусть партия
             взвалит
                     и это бремя. 
Возьмём
        передышку похабного Бреста. 
Потеря - пространство,
                       выигрыш - время. - 
Чтоб не передОхнуть
                    нам
                        в передышку, 
чтоб знал -
            запомнят удАры мои, 
себя
     не муштровкой -
                     сознанием вышколи, 
стройся
        рядами
               Красной Армии. 
Историки
         с гидрой плакаты выдерут 
- чи эта гидра была,
                     чи нет? - 
а мы
     знавали
             вот эту гидру 
в её
     натуральной величине. 
«Мы смело в бой пойдём 
за власть Советов 
и как один умрем 
в борьбе за это!» 
Деникин идёт.
              Деникина выкинут, 
обрушенный пушкой
                  подымут очаг. 
Тут Врангель вам -
                   на смену Деникину. 
Барона уронят -
                уже Колчак. 
Мы жрали кору,
               ночёвка - болотце, 
но шли
       миллионами красных звёзд, 
и в каждом - Ильич,
                    и о каждом заботится 
на фронте
          в одиннадцать тысяч вёрст. 
Одиннадцать тысяч вёрст
                        окружность, 
а сколько
          вдоль да поперёк! 
Ведь каждый дом
                атаковывать нужно, 
каждый
       врага
             в подворотнях берёг. 
Эсер с монархистом
                   шпионят бессонно - 
где жалят змеёй,
                 где рубят с плеча. 
Ты знаешь
          путь
               на завод Михельсона? 
Найдёшь
        по крови
                из ран Ильича. 
Эсеры
      целят
            не очень верно - 
другим концом
              да себя же
                         в бровь. 
Но бомб страшнее
                 и пуль револьвЕрных 
осада голода,
              осада тифОв. 
Смотрите -
           кружат
                  над крошками мушки, 
сытней им,
           чем нам
                   в осьмнадцатом году, - 
простаивали
            из-за осьмушки 
сутки
      в улице
              на холоду. 
Хотите сажайте,
                хотите травите - 
завод за картошку -
                    кому он не жалок! 
И десятикорпусный
                  судостроитель 
пыхтел
       и визжал
                из-за зажигалок. 
А у кулаков
            и масло и пышки. 
Расчёт кулаков
               простой и верненький - 
запрячь хлебА
              да зарой в кубышки 
николаевки
           да кЕренки. 
Мы знаем -
           голод
                 сметает начисто, 
тут нужен зажим,
                 а не ласковость воска, 
и Ленин
        встаёт
               сражаться с кулачеством 
и продотрядами
               и продразвёрсткой. 
Разве
      в этакое время
                     слово «демократ» 
набредёт
         какой головке дурьей?! 
Если бить,
           так чтоб под ним
                            панель была мокра: 
ключ побед -
             в железной диктатуре. 
Мы победили,
             но мы
                   в пробоинах: 
машина стала,
              обшивка -
                        лохмотья. 
Валы обломков!
               Лохмотьев обойных! 
Идите залейте!
               Возьмите и смойте! 
Где порт?
          Маяки
                поломались в порту, 
кренимся,
          мачтами
                  волны крестя! 
Нас опрокинет -
                на правом борту 
в сто миллионов
                груз крестьян. 
В восторге враги
                 заливаются воя, 
но так
       лишь Ильич умел и мог - 
он вдруг
         повернул
                  колесо рулевое 
сразу
      на двадцать румбов вбок. 
И сразу тишь,
              дивящая даже; 
крестьяне
          подвозят
                   к пристани хлеб. 
Обычные вывески
                - купля -
                          - продажа - 
- нэп.
Прищурился Ленин:
                  - Чинитесь пока чего, 
аршину учись,
              не научишься -
                             плох. - 
Команду
        усталую
                берег покачивал. 
Мы к буре привыкли,
                    что за подвох? 
Залив
      Ильичём
              указан глубокий 
и точка
        смычки-причала
                       найдена, 
и плавно
         в мир,
                строительству в доки, 
вошла
      Советских республик громадина. 
И Ленин
        сам
            где железо,
                        где дерево 
носил
      чинить
             пробитое место. 
Стальными листами
                  вздымал
                          и примеривал 
кооперативы,
             лавки
                   и тресты. 
И снова
        становится
                   Ленин штурман, 
огни по бортам,
                впереди и сзади. 
Теперь
       от абордажей и штурма 
мы
   перейдём
            к трудовой осаде. 
Мы
   отошли,
           рассчитавши точно. 
Кто разложился -
                 на берег
                          за вОрот. 
Теперь вперёд!
               Отступленье окончено. 
РКП,
     команду на борт! 
Коммуна - столетия,
                    что десять лет для ней? 
Вперёд -
         и в прошлом
                     скроется нэпчик. 
Мы двинемся
            во сто раз медленней, 
зато
     в миллион
               прочней и крепче. 
Вот этой
         мелкобуржуазной стихии 
ещё
    колышется
              мёртвая зыбь, 
но тихие
         тучи
              молнией выев, 
уже -
      нарастанье
                 всемирной грозы. 
Враг
     сменяет
             врага поределого, 
но будет -
           над миром
                     зажжём небеса 
- но это
         уже
             полезней проделывать, 
чем
    об этом писать. - 
Теперь,
        если пьёте
                   и если едите, 
на общий завод ли
                  идём
                       с обеда, 
мы знаем -
           пролетариат - победитель, 
и Ленин -
          организатор победы. 
От Коминтерна
              до звонких копеек, 
серпом и молотом
                 в новой меди, 
одна
     неписаная эпопея - 
шагов Ильича
             от победы к победе. 
Революции -
            тяжёлые вещи, 
один не подымешь -
                   согнётся нога. 
Но Ленин
         меж равными
                     был первейший 
по силе воли,
              ума рычагам. 
Подымаются страны
                  одна за одной - 
рука Ильича
            указывала верно: 
народы -
         чёрный,
                 белый
                       и цветной - 
становятся
           под знамя Коминтерна. 
Столпов империализма
                     непреклонные колонны - 
буржуи
       пяти частей света, 
вежливо
        приподымая
                   цилиндры и короны, 
кланяются
          Ильичёвой республике советов. 
Нам
    не страшно
               усилие ничьё, 
мчим
     вперёд
            паровозом труда.. 
и вдруг
        стопудовая весть -
                           с Ильичём 
удар.



Если бы
        выставить в музее 
плачущего большевика, 
весь день бы
             в музее
                     торчали ротозеи. 
Ещё бы -
         такое
               не увидишь и в века! 
Пятиконечные звёзды
                    выжигали на наших спинах
                                             панские воеводы. 
Живьём,
        по голову в землю,
                           закапывали нас банды
                                                 Мамонтова. 
В паровозных топках
                    сжигали нас японцы, 
рот заливали свинцом и оловом, 
отрекитесь! - ревели,
                      но из 
горящих глоток
               лишь три слова: 
- Да здравствует коммунизм! - 
Кресло за креслом,
                   ряд в ряд 
эта сталь,
           железо это 
вваливалось
            двадцать второго января 
в пятиэтажное здание
                     Съезда советов. 
Усаживались,
             кидались усмешкою, 
решали
       пОходя
              мелочь дел. 
Пора открывать!
                Чего они мешкают? 
Чего
     президиум,
                как вырубленный, поредел? 
Отчего
       глаза
             краснее ложи? 
Что с Калининым?
                 Держится еле. 
Несчастье?
           Какое?
                  Быть не может! 
А если с ним?
              Нет!
                   Неужели? 
Потолок
        на нас
               пошёл снижаться вороном. 
Опустили головы -
                  ещё нагни! 
Задрожали вдруг
                и стали чёрными 
люстр расплывшихся огни. 
Захлебнулся
            колокольчика ненужный щёлк. 
Превозмог себя
               и встал Калинин. 
Слёзы не сжуёшь
                с усов и щёк. 
Выдали.
        Блестят у бороды на клине. 
Мысли смешались,
                 голову мнут. 
Кровь в виски,
               клокочет в вене: 
- Вчера
        в шесть часов пятьдесят минут 
скончался товарищ Ленин! - 
Этот год
         видал,
                чего не взвидят сто. 
День
     векам
           войдёт
                  в тоскливое преданье. 
Ужас
     из железа
               выжал стон. 
По большевикам
               прошло рыданье. 
Тяжесть страшная!
                  Самих себя же
                                выволакивали
                                             волоком. 
Разузнать -
            когда и как?
                         Чего таят! 
В улицы
        и в переулки
                     катафалком 
плыл
     Большой театр. 
Радость
        ползёт улиткой. 
У горя
       бешеный бег. 
Ни солнца,
           ни льдины слитка - 
всё
    сквозь газетное ситко 
чёрный
       засеял снег. 
На рабочего
            у станка 
весть набросилась.
                   Пулей в уме. 
И как будто
            слезЫ стакан 
опрокинули на инструмент. 
И мужичонко,
             видавший виды, 
смерти
       в глаз
              смотревший не раз, 
отвернулся от баб,
                   но выдала 
кулаком
        растёртая грязь. 
Были люди - кремень,
                     и эти 
прикусились,
             губу уродуя. 
Стариками
          рассерьёзничались дети, 
и, как дети,
             плакали седобородые. 
Ветер
      всей земле
                 бессонницею выл, 
и никак
        восставшей
                   не додумать до конца, 
что вот гроб
             в морозной
                        комнатёночке Москвы 
революции
          и сына и отца. 
Конец,
       конец,
              конец.
                     Кого 
уверять!
         Стекло -
                  и видите под... 
Это
    его
        несут с Павелецкого 
по городу,
           взятому им у господ. 
Улица,
       будто рана сквозная - 
так болит
          и стонет так. 
Здесь
      каждый камень
                    Ленина знает 
по топоту
          первых
                 октябрьских атак. 
Здесь
      всё,
           что каждое знамя
                            вышило, 
задумано им
            и велено им. 
Здесь
      каждая башня
                   Ленина слышала, 
за ним
       пошла бы
                в огонь и в дым. 
Здесь
      Ленина
             знает
                   каждый рабочий, 
сердцА ему
           ветками ёлок стели. 
Он в битву вёл,
                победу пророчил, 
и вот
      пролетарий -
                   всего властелин. 
Здесь
      каждый крестьянин
                        Ленина имя 
в сердце
         вписал
                любовней, чем в святцы. 
Он зЕмли
         велел
               назвать своими, 
что дедам
          в гробах,
                    засеченным, снятся. 
И коммунары
            с-под площади Красной, 
казалось,
          шепчут:
                  - Любимый и милый! 
Живи,
      и не надо
                судьбы прекрасней - 
сто раз сразимся
                 и ляжем в могилы! - 
Сейчас
       прозвучали б
                    слова чудотворца, 
чтоб нам умереть
                 и его разбудят, - 
плотина улиц
             враспашку раствОрится, 
и с песней
           на смерть
                     ринутся люди. 
Но нету чудес,
               и мечтать о них нечего. 
Есть Ленин,
            гроб
                 и согнУтые плечи. 
Он был человек
               до конца человечьего - 
неси
     и казнись
               тоской человечьей. 
Вовек
      такого
             бесценного груза 
ещё
    не несли
             океаны наши, 
как гроб этот красный,
                       к Дому союзов 
плывущий
         на спинах рыданий и маршей. 
Ещё
    в караул
             вставала в почётный 
суровая гвардия
                ленинской выправки, 
а люди
       уже
           прожидают, впечатаны 
во всю длину
             и Тверской
                        и Димитровки. 
В семнадцатом
              было -
                     в очередь дочери 
за хлебом не вышлешь -
                       завтра съем! 
Но в эту
         холодную,
                   страшную очередь 
с детьми и с больными
                      встали все. 
Деревни
        строились
                  с городом рядом. 
То мужеством горе,
                   то детскими вызвенит. 
Земля труда
            проходила парадом - 
живым
      итогом
             ленинской жизни. 
Жёлтое солнце,
               косое и лаковое, 
взойдёт,
         лучами к подножью кидается. 
Как будто
          забитые,
                   надежду оплакивая, 
склоняясь в горе,
                  проходят китайцы. 
Вплывали
         ночи
              на спинах дней, 
часы меняя,
            путая даты. 
Как будто
          не ночь
                  и не звёзды на ней, 
а плачут
         над Лениным
                     негры из Штатов. 
Мороз небывалый
                жарил подошвы. 
А люди
       днюют
             давкою тесной. 
Даже
     от холода
               бить в ладоши 
никто не решается -
                    нельзя,
                            неуместно. 
Мороз хватает
              и тащит,
                       как будто 
пытает,
        насколько в любви закалённые. 
Врывается в толпы.
                   В давку запутан, 
вступает
         вместе с толпой за колонны. 
Ступени растут,
                разрастаются в риф. 
Но вот
       затихает
                дыханье и пенье, 
и страшно ступить -
                    под ногою обрыв - 
бездонный обрыв
                в четыре ступени. 
Обрыв
      от рабства в сто поколений, 
где знают
          лишь золота звонкий резон. 
Обрыв
      и край -
               это гроб и Ленин, 
а дальше -
           коммуна
                   во весь горизонт. 
Что увидишь?!
              Только лоб егО лишь, 
и Надежда Константиновна
                         в тумане
                                  за... 
Может быть,
            в глаза без слёз
                             увидеть можно больше. 
Не в такие
           я
             смотрел глаза. 
Знамён
       плывущих
                склоняется шёлк 
последней
          почестью отданной: 
«Прощай же, товарищ,
                     ты честно прошёл 
свой доблестный путь, благородный». 
Страх.
       Закрой глаза
                    и не гляди - 
как будто
          идёшь
                по проволоке прОвода. 
Как будто
          минуту
                 один на один 
остался
        с огромной
                   единственной правдой. 
Я счастлив.
            Звенящего марша вода 
относит
        тело моё невесомое. 
Я знаю -
         отныне
                и навсегда 
во мне
       минута
              эта вот самая. 
Я счастлив,
            что я
                  этой силы частица, 
что общие
          даже слёзы из глаз. 
Сильнее
        и чище
               нельзя причаститься 
великому чувству
                 по имени -
                            класс! 
Знамённые
          снова
                склоняются крылья, 
чтоб завтра
            опять
                  подняться в боИ - 
«Мы сами, родимый, закрыли 
орлиные очи твои». 
Только б не упасть,
                    к плечу плечо, 
флаги вычернив
               и вЕками алея, 
на последнее
             прощанье с Ильичём 
шли
    и медлили у мавзолея. 
Выполняют церемониал. 
Говорили речи.
               Говорят - и ладно. 
Горе вот,
          что срок минуты
                          мал - 
разве
      весь
           охватишь ненаглядный! 
Пройдут
        и нАверх
                 смотрят с опаской, 
на чёрный,
           посыпанный снегом кружок. 
Как бешено
           скачут
                  стрелки на Спасской. 
В минуту -
           к последней четвёрке прыжок. 
Замрите
        минуту
               от этой вести! 
Остановись,
            движенье и жизнь! 
Поднявшие молот,
                 стыньте на месте. 
Земля, замри,
              ложись и лежи! 
Безмолвие.
           Путь величайший окончен. 
Стреляли из пушки,
                   а может, из тыщи. 
И эта
      пальба
             казалась не громче, 
чем мелочь,
            в кармане бренчащая -
                                  в нищем. 
До боли
        раскрыв
                убогое зрение, 
почти заморожен,
                 стою не дыша. 
Встаёт
       предо мной
                  у знамён в озарении 
тёмный
       земной
              неподвижный шар. 
Над миром гроб,
                неподвижен и нем. 
У гроба
        мы,
            людей представители, 
чтоб бурей восстаний,
                      дел и поэм 
размножить то,
               что сегодня видели. 
Но вот
       издалёка,
                 оттуда,
                         из алого 
в мороз,
         в караул умолкнувший наш, 
чей-то голос -
               как будто Муралова - 
«Шагом марш». 
Этого приказа
              и не нужно даже - 
реже,
      ровнее,
              твёрже дыша, 
с трудом
         отрывая
                 тело-тяжесть, 
с площади
          вниз
               вбиваем шаг. 
Каждое знамя
             твёрдыми руками 
вновь
      над головою
                  взвито ввысь. 
Топота потоп,
              сила кругами, 
ширясь,
        расходится
                   миру в мысль. 
Общая мысль
            воедино созвеньена 
рабочих,
         крестьян
                  и солдат-рубак: 
- Трудно
         будет
               республике без Ленина. 
Надо заменить его -
                    кем?
                         И как? 
Довольно
         валяться
                  на перине, клоповой! 
Товарищ секретарь!
                   НА тебе -
                             вот - 
просим приписать
                 к ячейке еркаповой 
сразу,
       коллективно,
                    весь завод... - 
Смотрят
        буржуи,
                глазки раскоряча, 
дрожат
       от топота крепких ног. 
Четыреста тысяч
                от станка
                          горячих - 
Ленину
       первый
              партийный венок. 
- Товарищ секретарь,
                     бери ручку... 
Говорят - заменим...
                     Надо, мол... 
Я уже стар -
             берите внучика, 
не отстаёт -
             подай комсомол. - 
Подшефный флот,
                подымай якоря, 
в море
       пора
            подводным кротам. 
«По морям,
           по морям, 
нынче здесь,
            завтра там». 
Выше, солнце!
              Будешь свидетель - 
скорей
       разглаживай траур утра. 
В ногу
       взрослым
                вступают дети - 
трА-та-та-тА-та
                    тА-та-та-тА. 
«Раз,
      два,
           три! 
Пионеры мы. 
Мы фашистов не боимся,
                       пойдём на штыки». 
Напрасно
         кулак Европы задран. 
Кроем их грохотом.
                   Назад!
                          Не сметь! 
Стала
      величайшим
                 коммунистом-организатором 
даже
     сама
          Ильичёва смерть. 
Уже
    над трубами
                чудовищной рощи, 
руки
     миллионов
               сложив в древко, 
красным знаменем
                 Красная площадь 
вверх
      вздымается
                 страшным рывком. 
С этого знамени,
                 с каждой складки 
снова
      живой
            взывает Ленин: 
- Пролетарии,
              стройтесь
                        к последней схватке! 
Рабы,
      разгибайте
                 спины и колени! 
Армия пролетариев
                  встань стройна! 
Да здравствует революция,
                          радостная и скорая! 
Это -
      единственная
                   великая война 
из всех,
         какие знала история. 

[1924]



Стихотворения на данной странице взяты из книги:

1. В. В. Маяковский. Поэмы. - М.: Сов. Россия, 1975