Главное меню

Кондратий Рылеев. Поэма «Войнаровский»

Кондратий Рылеев. Kondratyi Ryleev

Биография и стихотворения К. Рылеева

«Войнаровский»

[Примечания Рылеева]

[Примечания]

Войнаровский

…Nessun maggior dolore 
Che ricordarsi del tempo felice 
Nella miseria… 
Dante * 

А. А. Бестужеву 
Как странник грустный, одинокий, 
В степях Аравии пустой, 
Из края в край с тоской глубокой 
Бродил я в мире сиротой. 
Уж к людям холод ненавистный 
Приметно в душу проникал, 
И я в безумии дерзал 
Не верить дружбе бескорыстной. 
Незапно ты явился мне: 
Повязка с глаз моих упала; 
Я разуверился вполне, 
И вновь в небесной вышине 
Звезда надежды засияла. 

Прими ж плоды трудов моих, 
Плоды беспечного досуга; 
Я знаю, друг, ты примешь их 
Со всей заботливостью друга. 
Как Аполлонов строгий сын, 
Ты не увидишь в них искусства: 
Зато найдёшь живые чувства, - 
Я не Поэт, а Гражданин. 

Жизнеописание Мазепы

Мазепа принадлежит к числу замечательнейших лиц в российской истории XVIII столетия. Место рождения и первые годы его жизни покрыты мраком неизвестности. Достоверно только, что он провёл молодость свою при варшавском дворе, находился пажем у короля Иоанна Казимира и там образовался среди отборного польского юношества. Несчастные обстоятельства, до сих пор ещё не объяснённые, заставили его бежать из Польши. История представляет нам его в первый раз в 1674 году главным советником Дорошенки, который, под покровительством Польши, правил землями, лежавшими по правой стороне Днепра. Московский двор решился присоединить в то время сии страны к своей державе. Мазепа, попавшись в плен при самом начале войны с Дорошенком, советами против бывшего своего начальника много способствовал успеху сего предприятия и остался в службе у Самойловича, гетмана малороссийской Украины. Самойлович, заметив в нём хитрый ум и пронырство, увлечённый его красноречием, употреблял его в переговорах с царем Феодором Алексеевичем, с крымским ханом и с поляками. В Москве Мазепа вошёл в связи с первыми боярами царского двора и после неудачного похода любимца Софии князя Василья Васильевича Голицына в Крым в 1687 году, чтоб отклонить ответственность от сего вельможи, он приписал неуспех сей войны благодетелю своему Самойловичу; отправил о сем донос к царям Иоанну и Петру и в награду за сей поступок был, по проискам Голицына, возведён в звание гетмана обеих Украин.

Между тем война с крымцами не уставала: поход 1688 года был ещё неудачнее прошлогоднего; здесь в то время произошла перемена в правлении. Владычество Софии и её любимца кончилось, и власть перешла в руки Петра. Мазепа, опасаясь разделить несчастную участь с вельможею, которому он обязан был своим возвышением, решился объявить себя на стороне юного государя, обвинил Голицына в лихоимстве и остался гетманом.

Утверждённый в сем достоинстве, Мазепа всячески старался снискать благоволение российского монарха. Он участвовал в азовском походе; во время путешествия Петра по чужим краям счастливо воевал с крымцами и один из первых советовал разорвать мир с шведами. В словах и поступках он казался самым ревностным поборником выгод России, изъявлял совершенное покорство воле Петра, предупреждал его желания, и в 1701 году, когда буджацкие и белгородские татары просили его о принятии их в покровительство, согласно с древними обычаями Козаков, «прежние козацкие обыкновения миновались, - отвечал он депутатам, - гетманы ничего не делают без повеления государя». В письмах к царю Мазепа говорил про себя, что он один и что все окружающие его недоброжелательствуют России; просил, чтоб доставили ему случай показать свою верность, позволив участвовать в войне против шведов, и в 1704 году, после похода в Галицию, жаловался, что король Август держал его в бездействии, не дал ему способов к оказанию важных услуг русскому царю. Пётр, пленённый его умом, познаниями и довольный его службою, благоволил к гетману особенным образом. Он имел к нему неограниченную доверенность, осыпал его милостями, сообщал ему самые важные тайны, слушал его советов. Случалось ли, что недовольные, жалуясь на гетмана, обвиняли его в измене, государь велел отсылать их в Малороссию и судить как ябедников, осмелившихся поносить достойного повелителя Козаков. Ещё в конце 1705 года Мазепа писал к Головкину: «Никогда не отторгнусь от службы премилостивейшего моего государя». В начале 1706 года был он уже изменник.

Несколько раз уже Станислав Лещинский подсылал к Мазепе поверенных своих с пышными обещаниями и убеждениями преклониться на его сторону, но последний отсылал всегда сии предложения Петру. Замыслив измену, повелитель Малороссии почувствовал необходимость притворства. Ненавидя россиян в душе, он вдруг начал обходиться с ними самым приветливым образом; в письмах своих к государю уверял он более чем когда-нибудь в своей преданности, а между тем потаёнными средствами раздувал между козаками неудовольствие против России. Под предлогом, что козаки ропщут на тягости, понесённые ими в прошлогодних походах и в крепостных работах, он распустил войско, вывел из крепостей гарнизоны и стал укреплять Батурин; сам Мазепа притворился больным, слёг в постель, окружил себя докторами, не вставал с одра по нескольку дней сряду, не мог ни ходить, ни стоять, и в то время, как все полагали его близким ко гробу, он приводил в действие свои намерения: переписывался с Карлом XII и Лещинским, вёл по ночам переговоры с присланным от Станислава иезуитом Зеленским о том, на каких основаниях сдать Малороссию полякам, и отправлял тайных агентов к запорожцам с разглашениями, что Пётр намерен истребить Сечу и чтоб они готовились к сопротивлению. Гетман ещё более начал притворяться по вступлении Карла в Россию. В 1708 году болезнь его усилилась. Тайные пересылки с шведским королём и письма к Петру сделались чаще. Карла умолял он о скорейшем прибытии в Малороссию и избавлении его от ига русских, и в то же время писал к графу Гавриле Ивановичу Головкину, что никакие прелести не могут отторгнуть его от высокодержавной руки царя русского и поколебать недвижимой его верности. Между тем шведы были разбиты при Добром и Лесном, и Карл обратился в Украину. Пётр повелел гетману следовать к Киеву и с той стороны напасть на неприятельский обоз; но Мазепа не двигался из Борзны; притворные страдания его час от часу усиливались; 22 октября 1708 г. писал он ещё к графу Головкину, что он не может ворочаться без пособия своих слуг, более 10 дней не употребляет пищи, лишён сна и, готовясь умереть, уже соборовался маслом, а 29, явившись в Горках с 5000 Козаков, положил к стопам Карла XII булаву и бунчук, в знак подданства и верности.

Что побудило Мазепу к измене? Ненависть ли его к русским, полученная им ещё в детстве, во время его пребывания при польском дворе? Любовная ли связь с одною из родственниц Станислава Лещинского, которая принудила его перейти на сторону сего короля? Или, как некоторые полагают, любовь к отечеству, внушившая ему неуместное опасение, что Малороссия, оставшись под владычеством русского царя, лишится прав своих? Но в современных актах её не вижу в поступке гетмана Малороссии сего возвышенного чувства, предполагающего отвержение от личных выгод и пожертвование собою пользе сограждан. Мазепа в универсалах и письмах своих к козакам клялся самыми священными именами, что действует для их блага; но в тайном договоре с Станиславом отдавал Польше Малороссию и Смоленск с тем, чтоб его признали владетельным князем полоцким и витебским. Низкое, мелочное честолюбие привело его к измене. Благо козаков служило ему средством к умножению числа своих соумышленников и предлогом для сокрытия своего вероломства, и мог ли он, воспитанный в чужбине, уже два раза опятнавший себя предательством, двигаться благородным чувством любви к родине?

Генеральный судья Василий Кочубей был давно уже в несогласии с Мазепою. Ненависть его к гетману усилилась с 1704 года, после того как сей последний, во зло употребляя власть свою, обольстил дочь Кочубея и, смеясь над жалобами родителей, продолжал с нею виновную связь. Кочубей поклялся отомстить Мазепе; узнав о преступных его замыслах, может быть, движимый усердием к царю, решился открыть их Петру. Согласившись с полтавским полковником Искрою, они отправили донос свой в Москву, а вскоре потом и сами туда явились; но двадцатилетняя верность Мазепы и шестьдесят четыре года жизни отдаляли от него всякое подозрение. Пётр, приписывая поступок Кочубея и Искры личной ненависти на гетмана, велел отослать их в Малороссию, где сии несчастные, показав под пыткою, что их показания ложны, были казнены 14 июля 1708 года в Борщаговке, в 8 милях от Белой Церкви.
А. Корнилович

Жизнеописание Войнаровского

Андрей Войнаровский был сын родной сестры Мазепы, но об его отце и детстве нет никаких верных сведений. Знаем только, что бездетный гетман, провидя в племяннике своем дарования, объявил его своим наследником и послал учиться в Германию наукам и языкам иностранным. Объехав Европу, он возвратился домой, обогатив разум познанием людей и вещей. В 1705 году Войнаровский послан был на службу царскую. Мазепа поручил его тогда особому покровительству графа Головкина; а в 1707 году мы уже встречаем его атаманом пятитысячного отряда, посланного Мазепою под Люблин в усиление Меншикова, откуда и возвратился он осенью того же года. Участник тайных замыслов своего дяди, Войнаровский в решительную минуту впадения Карла XII в Украину отправился к Меншикову, чтобы извинить медленность гетмана и заслонить его поведение. Но Меншиков уже был разочарован: сомнения об измене Мазепы превращались в вероятия, и вероятия склонились к достоверности - рассказы Войнаровского остались втуне. Видя, что каждый час умножается опасность его положения, не принося никакой пользы его стороне, он тайно отъехал к войску. Мазепа ещё притворствовал: показал вид, будто разгневался на племянника, и, чтобы удалить от себя тягостного нажидателя, - полковника Протасова, упросил его исходатайствовать лично у Меншикова прощение Войнаровскому за то, что тот уехал не простясь. Протасов дался в обман и оставил гетмана, казалось, - умирающего. Явная измена Мазепы и прилучение части козацкого войска к Карлу XII последовали за сим немедленно, и от сих пор судьба Войнаровского была нераздельна с судьбою сего славного изменника и венценосного рыцаря, который не раз посылал его из Бендер к хану крымскому и турецкому двору, чтобы восстановить их противу России. Станислав Лещинский нарек Войнаровского коронным воеводою Царства Польского, а Карл дал ему чин полковника шведских войск и по смерти Мазепы назначил гетманом обеих сторон Днепра. Однако ж Войнаровский потерял блестящую и верную надежду быть гетманом всей Малороссии, ибо намерение дяди и желание его друзей призывали его в преемники сего достоинства, отклонил от себя безземельное гетманство, на которое осудили его одни беглецы, и даже откупился от оного, придав Орлику 3000 червонных к имени гетмана и заплатив кошевому 200 червонцев за склонение Козаков на сей выбор. Наследовав после дяди знатное количество денег и драгоценных каменьев, Войнаровский приехал из Турции и стал очень роскошно жить в Вене, в Бреславле и Гамбурге. Его образованность и богатство ввели его в самый блестящий круг дворов германских, и его ловкость, любезность доставили ему знакомство (кажется, весьма двусмысленное) с славною графинею Кенигсмарк, любовницею противника его, короля Августа, матерью графа Морица де Сакс. Между тем как счастие ласкало так Войнаровского забавами и дарами, судьба готовила для него свои перуны. Намереваясь отправиться в Швецию для получения с Карла занятых им у Мазепы 240 000 талеров, он приехал в 1716 году в Гамбург, где и был схвачен на улице магистратом по требованию российского резидента Беттахера. Однако ж, вследствие протестации венского двора, по правам неутралитета, отправление его из Гамбурга длилось долго, и лишь собственная решимость Войнаровского отдаться милости Петра I предала его во власть русских. Он представился государю в день именин императрицы, и её заступление спасло его от казни. Войнаровский был сослан со всем семейством в Якутск, где и кончил жизнь свою, но когда и как, неизвестно. Миллер, в бытность свою в Сибири в 1736 и 1737 годах, видел его в Якутске, но уже одичавшего и почти забывшего иностранные языки и светское обхождение.

Такова была жизнь Войнаровского, и нрав его виден в делах. Он был отважен, ибо Мазепа не вверил бы ему многочисленного отряда людей независимых, у коих одни личные достоинства могли скреплять власть; красноречив, что доказывают поручения от Карла XII и Мазепы; решителен и неуклончив, как это видно из размолвки его с Меншиковым; наконец, ловок и обходителен, ибо тщеславие не нарекло бы его в Вене графом {В Вене называли его графом. (Прим. Рылеева.)}, если бы любезный дикарь сей не имел тонкости светской; одним словом, Войнаровский принадлежал к числу тех немногих людей, которых Великий Пётр почтил именем опасных врагов. Без сомнения, Войнаровский, одарённый сильным характером, которому случай дал развернуться в такую славную эпоху, принадлежит к числу любопытнейших лиц прошлого века - лиц, равно присвоенных истории и поэзии, ибо превратность судьбы его предупредила все вымыслы романтика.
А. Бестужев

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

В стране метелей и снегов, 
На берегу широкой Лены, 
Чернеет длинный ряд домов 
И юрт бревенчатые стены. 
Кругом сосновый частокол 
Поднялся из снегов глубоких, 
И с гордостью на дикий дол 
Глядят верхи церквей высоких; 
Вдали шумит дремучий бор, 
Белеют снежные равнины, 
И тянутся кремнистых гор 
Разнообразные вершины… 
Всегда сурова и дика 
Сих стран угрюмая природа; 
Ревёт сердитая река, 
Бушует часто непогода, 
И часто мрачны облака… 

Никто страны сей безотрадной, 
Обширной узников тюрьмы, 
Не посетит, боясь зимы 
И продолжительной и хладной. 
Однообразно дни ведёт 
Якутска житель одичалый; 
Лишь раз иль дважды в круглый год, 
С толпой преступников усталой, 
Дружина воинов придёт; 
Иль за якутскими мехами, 
Из ближних и далёких стран, 
Приходит с русскими купцами 
В забытый город караван. 
На миг в то время оживится 
Якутск унылый и глухой; 
Всё зашумит, засуетится, 
Народы разные толпой: 
Якут и юкагир пустынный, 
Неся богатый свой ясак, 
Лесной тунгуз и с пикой длинной 
Сибирский строевой козак. 

Тогда зима на миг единый 
От мест угрюмых отлетит, 
Безмолвный лес заговорит, 
И чрез зелёные долины 
По камням Лена зашумит. 
Так посещает в подземелье 
Почти убитого тоской 
Страдальца-узника порой 
Души минутное веселье 
Так в душу мрачную влетит 
Подчас спокойствие ошибкой 
И принуждённою улыбкой 
Чело злодея прояснит… 

Но кто украдкою из дому 
В тумане раннею порой 
Идёт по берегу крутому 
С винтовкой длинной за спиной; 
В полукафтанье, в шапке чёрной 
И перетянут кушаком, 
Как стран Днепра козак проворный 
В своём наряде боевом? 
Взор беспокойный и угрюмый, 
В чертах суровость и тоска, 
И на челе его слегка 
Тревожные рисует думы 
Судьбы враждующей рука. 
Вот к западу простёр он руки; 
В глазах вдруг пламень засверкал, 
И с видом нестерпимой муки, 
В волненье сильном он сказал: 

«О край родной! Поля родные! 
Мне вас уж боле не видать; 
Вас, гробы праотцев святые, 
Изгнаннику не обнимать. 
Горит напрасно пламень пылкий, 
Я не могу полезным быть: 
Средь дальней и позорной ссылки 
Мне суждено в тоске изныть. 

О край родной! Поля родные! 
Мне вас уж боле не видать; 
Вас, гробы праотцев святые, 
Изгнаннику не обнимать». 
Сказал; пошёл по косогору; 
Едва приметною тропой 
Поворотил к сырому бору 
И вот исчез в глуши лесной. 
Кто ссыльный сей, никто не знает; 
Давно в страну изгнанья он, 
Молва народная вещает, 
В кибитке крытой привезён. 
Улыбки не видать приветной 
На незнакомце никогда, 
И поседели уж приметно 
Его и ус и борода. 
Он не варнак; смотри: не видно 
Печати роковой на нём, 
Для человечества постыдной, 
В чело вклеймённой палачом. 
Но вид его суровей вдвое, 
Чем дикий вид чела с клеймом; 
Покоен он - но так в покое 
Байкал пред бурей мрачным днём, 
Как в час глухой и мрачной ночи, 
Когда за тучей месяц спит, 
Могильный огонёк горит, - 
Так незнакомца блещут очи. 
Всегда дичится и молчит, 
Один, как отчуждённый, бродит, 
Ни с кем знакомства не заводит, 
На всех сурово он глядит… 

В стране той хладной и дубравной 
В то время жил наш Миллер славный: 
В укромном домике, в тиши, 
Работал для веков в глуши, 
С судьбой боролся своенравной 
И жажду утолял души. 
Из родины своей далёкой 
В сей край пустынный завлечён 
К познаньям страстию высокой, 
Здесь наблюдал природу он. 
В часы суровой непогоды 
Любил рассказы стариков 
Про Ермака и Козаков, 
Про их отважные походы 
По царству хлада и снегов. 
Как часто, вышедши из дому, 
Бродил по целым он часам 
По океану снеговому 
Или по дебрям и горам. 
Следил, как солнце, яркий пламень 
Разлив по тверди голубой, 
На миг за Кангалацкий камень 
Уходит летнею порой. 
Всё для пришельца было ново: 
Природы дикой красота, 
Климат жестокий и суровый 
И диких нравов простота. 

Однажды он в мороз трескучий, 
Оленя гнав с сибирским псом, 
Вбежал на лыжах в лес дремучий - 
И мрак и тишина кругом! 
Повсюду сосны вековые 
Иль кедры в инее седом; 
Сплелися ветви их густые 
Непроницаемым шатром. 
Не видно из лесу дороги… 
Чрез хворост, кочки и снега 
Олень несётся быстроногий, 
Закинув на спину рога, 
Вдали меж соснами мелькает. 
Летит!.. Вдруг выстрел!.. Быстрый бег 
Олень внезапно прерывает… 
Вот зашатался - и на снег 
Окровавлённый упадает. 
Смущённый Миллер робкий взор 
Туда, где пал олень, бросает, 
Сквозь чащу, ветви, дичь и бор, 
И зрит: к оленю подбегает 
С винтовкой длинною в руке, 
Окутанный дохою чёрной 
И в длинношерстном чебаке, 
Охотник ловкий и проворный… 

То ссыльный был. Угрюмый взгляд, 
Вооруженье и наряд 
И незнакомца вид унылый - 
Всё душу странника страшило. 
Но, трепеща в глуши лесной 
Блуждать один, путей не зная, 
Преодолел он ужас свой 
И быстрой полетел стрелой, 
Бег к незнакомцу направляя. 
«Кто б ни был ты, - он так сказал, - 
Будь мне вожатым, ради бога; 
Гнав зверя, я с тропы сбежал 
И в глушь нечаянно попал; 
Скажи, где на Якутск дорога?» 
- «Она осталась за тобой, 
За час отсюда, в ближнем доле; 
Кругом всё дичь и лес густой, 
И вряд ли до ночи глухой 
Успеешь выбраться ты в поле; 
Уже вечерняя пора… 
Но мы вблизи заимки скудной: 
Пойдём - там в юрте до утра 
Ты отдохнёшь с охоты трудной». 
Они пошли. Всё глуше лес, 
Всё реже виден свод небес… 
Погасло дневное светило; 
Настала ночь… Вот месяц всплыл, 
И одинокий и унылый, 
Дремучий лес осеребрил 
И юрту путникам открыл. 
Пришли - и ссыльный, торопливо 
Вошед в угрюмый свой приют, 
Вдруг застучал кремнём в огниво, 
И искры сыпались на трут, 
Мрак освещая молчаливый, 
И каждый в сталь удар кремня 
В углу обители пустынной 
То дуло озарял ружья, 
То ратовище пальмы длинной, 
То саблю, то конец копья. 
Глаз с незнакомца не спуская, 
Близ двери Миллер перед ним, 
В душе невольный страх скрывая, 
Стоит и нем и недвижим… 
Вот, вздув огонь, пришлец суровый 
Проворно жирник засветил, 
Скамью придвинул, стол сосновый 
Простою скатертью накрыл 
И с лаской гостя посадил. 
И вот за трапезою сытной, 
В хозяина вперяя взор, 
Заводит странник любопытный 
С ним о Сибири разговор. 
В какое ж Миллер удивленье 
Был незнакомцем приведён, - 
И кто бы не был поражён: 
Стран европейских просвещенье 
В лесах сибирских встретил он! 
Покинув родину, с тоскою 
Два года Миллер, как чужой, 
Бродил бездомным сиротою 
В стране забытой и глухой, 
Но тут, в пустыне отдалённой, 
Он неожиданно, в глуши, 
Впервые мог тоску души 
Отвесть беседой просвещённой. 
При строгой важности лица, 
Слова, высоких мыслей полны, 
Из уст седого пришлеца 
В избытке чувств текли, как волны. 
В беседе долгой и живой 
Глаза у обоих сверкали; 
Они друг друга понимали 
И, как друзья, в глуши лесной 
Взаимно души открывали. 
Усталый странник позабыл 
И поздний час, и сон отрадный, 
И, слушать незнакомца жадный, 
Казалось, весь вниманье был. 

«Ты знать желаешь, добрый странник, 
Кто я и как сюда попал? - 
Так незнакомец продолжал: - 
Того до сей поры изгнанник 
Здесь никому не поверял. 
Иных здесь чувств и мнений люди: 
Они не поняли б меня, 
И повесть мрачная моя 
Не взволновала бы их груди. 
Тебе же тайну вверю я 
И чувства сердца обнаружу, - 
Ты в родине, как должно мужу, 
Наукой просветил себя. 
Ты всё поймёшь, ты всё оценишь 
И несчастливцу не изменишь… 

Дивись же, странник молодой, 
Как гонит смертных рок свирепый: 
В одежде дикой и простой, 
Узнай, сидит перед тобой 
И друг и родственник Мазепы! 
Я Войнаровский. Обо мне 
И о судьбе моей жестокой 
Ты, может быть, в родной стране 
Слыхал не раз с тоской глубокой… 
Ты видишь: дик я и угрюм, 
Брожу, как остов, очи впали, 
И на челе бразды печали, 
Как отпечаток тяжких дум, 
Страдальцу вид суровый дали. 
Между лесов и грозных скал, 
Как вечный узник, безотраден, 
Я одряхлел, я одичал, 
И, как климат сибирский, стал 
В своей душе жесток и хладен. 
Ничто меня не веселит, 
Любовь и дружество мне чужды, 
Печаль свинцом в душе лежит, 
Ни до чего нет сердцу нужды. 
Бегу, как недруг, от людей; 
Я не могу снести их вида: 
Их жалость о судьбе моей 
Мне нестерпимая обида. 
Кто брошен в дальние снега 
За дело чести и отчизны, 
Тому сноснее укоризны, 
Чем сожаление врага. 
. . . . . . . . . . . . . . .

И ты печально не гляди, 
Не изъявляй мне сожаленье, 
И так жестоко не буди 
В моей измученной груди 
Тоски, уснувшей на мгновенье. 
Признаться ль, странник: я б желал, 
Чтоб люди узника чуждались, 
Чтоб взгляд мой душу их смущал, 
Чтобы меня средь этих скал, 
Как привидения, пугались. 
Ах! может быть, тогда покой 
Сдружился бы с моей душой… 
Но знал и я когда-то радость, 
И от души людей любил, 
И полной чашею испил 
Любви и тихой дружбы сладость. 
Среди родной моей земли, 
На лоне счастья и свободы, 
Мои младенческие годы 
Ручьём игривым протекли; 
Как лёгкий сон, как привиденье, 
За ними радость на мгновенье, 
А вместе с нею суеты, 
Война, любовь, печаль, волненье 
И пылкой юности мечты. 

Враг хищных крымцев, враг поляков, 
Я часто за Палеем вслед, 
С ватагой храбрых гайдамаков, 
Искал иль смерти, иль побед. 
Бывало, кони быстроноги 
В степях и диких и глухих, 
Где нет жилья, где нет дороги, 
Мчат вихрем всадников лихих. 
Дыша любовью к дикой воле, 
Бодры и веселы без сна, 
Мы воздухом питались в поле 
И малой горстью толокна. 
В неотразимые наезды 
Нам путь указывали звезды, 
Иль шумный ветер, иль курган; 
И мы, как туча громовая, 
Внезапно и от разных стран, 
Пустыню воплем оглашая, 
На вражий наезжали стан, 
Дружины грозные громили, 
Селения и грады в прах, 
И в земли чуждые вносили 
Опустошение и страх. 
Враги везде от нас бежали 
И, трепеща постыдных уз, 
Постыдной данью покупали 
У нас сомнительный союз. 

Однажды, увлечён отвагой, 
Я, с малочисленной ватагой 
Неустрашимых удальцов, 
Ударил на толпы врагов. 
Бой длился до ночи. Поляки 
Уже смешалися в рядах 
И, строясь дале, на холмах, 
Нам уступали поле драки. 
Вдруг слышим крымцев дикий глас… 
Поля и стонут и трясутся… 
Глядим - со всех сторон на нас 
Толпы враждебные несутся… 
В одно мгновенье тучи стрел 
В дружину нашу засвистали; 
Вотще я устоять хотел, - 
Враги всё боле нас стесняли, 
И, наконец, покинув бой, 
Мы степью дикой и пустой 
Рассыпались и побежали… 
Погоню слыша за собой, 
И раненый и изнуренный, 
Я на коне летел стрелой, 
Страшася в плен попасть презренный. 
Уж Крыма хищные сыны 
За мною гнаться перестали; 
За рубежом родной страны 
Уж хутора вдали мелькали. 
Уж в куренях я зрел огонь, 
Уже я думал - вот примчался! 
Как вдруг мой изнурённый конь 
Остановился, зашатался 
И близ границ страны родной 
На землю грянулся со мной… 

Один, вблизи степной могилы, 
С конём издохнувшим своим, 
Под сводом неба голубым 
Лежал я мрачный и унылый. 
Катился градом пот с чела, 
Из раны кровь ручьём текла… 
Напрасно, помощь призывая, 
Я слабый голос подавал; 
В степи пустынной исчезая, 
Едва родясь, он умирал. 

Всё было тихо… Лишь могила 
Уныло с ветром говорила. 
И одинока и бледна, 
Плыла двурогая луна 
И озаряла сумрак ночи. 
Я без движения лежал; 
Уж я, казалось, замирал; 
Уже, заглядывая в очи, 
Над мною хищный вран летал… 
Вдруг слышу шорох за курганом 
И зрю: покрытая серпяном, 
Козачка юная стоит, 
Склоняясь робко надо мною, 
И на меня с немой тоскою 
И нежной жалостью глядит. 

О незабвенное мгновенье! 
Воспоминанье о тебе, 
Назло враждующей судьбе, 
И здесь страдальцу упоенье! 
Я не забыл его с тех пор: 
Я помню сладость первой встречи, 
Я помню ласковые речи 
И полный состраданья взор. 
Я помню радость девы нежной, 
Когда страдалец безнадежный 
Был под хранительную сень 
Снесён к отцу её в курень. 
С какой заботою ходила 
Она за страждущим больным; 
С каким участием живым 
Мои желания ловила. 
Я все утехи находил 
В моей козачке черноокой; 
В её словах я негу пил 
И облегчал недуг жестокий. 
В часы бессонницы моей 
Она, приникнув к изголовью, 
Сидела с тихою любовью 
И не сводя с меня очей. 
В час моего успокоенья 
Она ходила собирать 
Степные травы и коренья, 
Чтоб ими друга врачевать. 
Как часто нежно и приветно 
На мне прекрасный взор бродил, 
И я козачку неприметно 
Душою пылкой полюбил. 
В своей невинности сначала 
Она меня не понимала; 
Я тосковал, кипела кровь! 
Но скоро пылкая любовь 
И в милой деве запылала… 
Настала счастия пора! 
Подругой юной исцелённый, 
С душой, любовью упоённой, 
Я обновлённый встал с одра. 
Недолго мы любовь таили, 
Мы скоро жар сердец своих 
Её родителям открыли 
И на союз сердец просили 
Благословения у них. 
Три года молнией промчались 
Под кровом хижины простой; 
С моей подругой молодой 
Ни разу мы не разлучались. 
Среди пустынь, среди степей, 
В кругу резвящихся детей, 
На мирном лоне сладострастья, 
С козачкой милою моей 
Вполне узнал я цену счастья. 
Угрюмый гетман нас любил, 
Как дед, дарил малюток милых 
И, наконец, из мест унылых 
В Батурин нас переманил. 

Всё шло обычной чередой. 
Я счастлив был; но вдруг покой 
И счастие моё сокрылось: 
Нагрянул Карл на Русь войной - 
Всё на Украине ополчилось, 
С весельем все летят на бой; 
Лишь только мраком и тоской 
Чело Мазепы обложилось. 
Из-под бровей нависших стал 
Сверкать какой-то пламень дикий; 
Угрюмый с нами, он молчал 
И равнодушнее внимал 
Полков приветственные клики. 

Вину таинственной тоски 
Вотще я разгадать старался, - 
Мазепа ото всех скрывался, 
Молчал - и собирал полки. 
Однажды позднею порою 
Он в свой дворец меня призвал. 
Вхожу - и слышу: «Я желал 
Давно беседовать с тобою; 
Давно хотел открыться я 
И важную поверить тайну; 
Но наперёд заверь меня, 
Что ты, при случае, себя 
Не пожалеешь за Украйну». 
«Готов все жертвы я принесть, - 
Воскликнул я, - стране родимой; 
Отдам детей с женой любимой; 
Себе одну оставлю честь». 
Глаза Мазепы засверкали, 
Как пред рассветом ночи мгла, 
С его угрюмого чела 
Сбежало облако печали. 
Сжав руку мне, он продолжал: 
«Я зрю в тебе Украйны сына; 
Давно прямого гражданина 
Я в Войнаровском угадал. 
Я не люблю сердец холодных: 
Они враги родной стране, 
Враги священной старине, - 
Ничто им бремя бед народных. 
Им чувств высоких не дано, 
В них нет огня душевной силы, 
От колыбели до могилы 
Им пресмыкаться суждено. 
Ты не таков, я это вижу; 
Но чувств твоих я не унижу, 
Сказав, что родину мою 
Я более, чем ты, люблю. 
Как должно юному герою, 
Любя страну своих отцов, 
Женой, детями и собою 
Ты ей пожертвовать готов… 
Но я, но я, пылая местью, 
Её спасая от оков, 
Я жертвовать готов ей честью. 
Но к тайне приступить пора. 
Я чту Великого Петра; 
Но - покоряяся судьбине, 
Узнай: я враг ему отныне!.. 
Шаг этот дерзок, знаю я; 
От случая всему решенье, 
Успех не верен, - и меня 
Иль слава ждёт, иль поношенье! 
Но я решился: пусть судьба 
Грозит стране родной злосчастьем, - 
Уж близок час, близка борьба, 
Борьба свободы с самовластьем!» 
Началом бед моих была 
Сия беседа роковая! 
С тех пор пора утех прошла, 
С тех пор, о родина святая, 
Лишь ты всю душу заняла! 
Мазепе предался я слепо, 
И, друг отчизны, друг добра, 
Я поклялся враждой свирепой 
Против Великого Петра. 
Ах, может, был я в заблужденье, 
Кипящей ревностью горя; 
Но я в слепом ожесточенье 
Тираном почитал царя… 
Быть может, увлечённый страстью, 
Не мог я цену дать ему 
И относил то к самовластью, 
Что свет отнёс к его уму. 
Судьбе враждующей послушен, 
Переношу я жребий свой, 
Но, ах! вдали страны родной, 
Могу ль всегда быть равнодушен? 
Рождённый с пылкою душой, 
Полезным быть родному краю, 
С надеждой славиться войной, 
Я бесполезно изнываю 
В стране пустынной и чужой. 
Как тень, везде тоска за мною, 
Уж гаснет огнь моих очей. 
И таю я, как лёд весною 
От распаляющих лучей. 
Душе честолюбивой бремя 
Вести с бездействием борьбу; 
Но как ужасно знать до время 
Свою ужасную судьбу! 
Судьбу - всю жизнь влача в кручине, 
Тая тоску в душе своей, 
Зреть гроб в безбрежной сей пустыне, 
Далёко от родных степей… 
Почто, почто в битве кровавой, 
Летая гордо на коне, 
Не встретил смерти под Полтавой? 
Почто с бесславием иль славой 
Я не погиб в родной стране? 
Увы! умру в сем царстве ночи! 
Мне так сулил жестокий рок; 
Умру я - и чужой песок 
Изгнанника засыплет очи!» 

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Уж было ясно и светло, 
Мороз стрелял в глуши дубравы, 
По небу серому текло 
Светило дня, как шар кровавый. 
Но в юрту день не проникал; 
Скользя сквозь ветви древ густые, 
Едва на окна ледяные 
Луч одинокий ударял. 
Знакомцы новые сидели 
Уже давно пред очагом; 
Дрова сосновые дотлели, 
Лишь угли красные блестели 
Порою синим огоньком. 
Недвижно добрый странник внемлет 
Страдальца горестный рассказ, 
И часто гнев его объемлет 
Иль слёзы падают из глаз… 
«Видал ли ты, когда весной, 
Освобождённая из плена, 
В брегах крутых несётся Лена, 
Когда, гоня волну волной 
И разрушая все преграды, 
Ломает льдистые громады 
Иль, поднимая дикий вой, 
Клубится и бугры вздымает, 
Утёсы с ревом отторгает 
И их уносит за собой, 
Шумя, в неведомые степи? 
Так мы, свои разрушив цепи, 
На глас отчизны и вождей, 
Ниспровергая все препоны, 
Помчались защищать законы 
Среди отеческих степей. 
Летая за гремящей славой, 
Я жизни юной не щадил, 
Я степи кровью обагрил 
И свой булат в войне кровавой 
О кости русских притупил. 

Мазепа с северным героем 
Давал в Украйне бой за боем. 
Дымились кровию поля, 
Тела разбросанные гнили, 
Их псы и волки теребили; 
Казалась трупом вся земля! 
Но все усилья тщетны были: 
Их ум Петров преодолел; 
Час битвы роковой приспел - 
И мы отчизну погубили! 
Полтавский гром загрохотал… 
Но в грозной битве Карл свирепый 
Против Петра не устоял! 
Разбит, впервые он бежал; 
Вослед ему - и мы с Мазепой. 
Почти без отдыха пять дней 
Бежали мы среди степей, 
Бояся вражеской погони; 
Уже измученные кони 
Служить отказывались нам. 
Дрожа от стужи по ночам, 
Изнемогая в день от зноя, 
Едва сидели мы верхом… 
Однажды в полночь под леском 
Мы для минутного покоя 
Остановились за Днепром. 
Вокруг синела степь глухая, 
Луну затмили облака, 
И, тишину перерывая, 
Шумела в берегах река. 
На войлоке простом и грубом, 
Главою на седло склонён, 
Усталый Карл дремал под дубом, 
Толпами ратных окружён. 
Мазепа пред костром сосновым, 
Вдали, на почерневшем пне, 
Сидел в глубокой тишине 
И с видом мрачным и суровым, 
Как другу, открывался мне: 

«О, как неверны наши блага! 
О, как подвластны мы судьбе! 
Вотще в душах кипит отвага: 
Уже настал конец борьбе. 
Одно мгновенье всё решило, 
Одно мгновенье погубило 
Навек страны моей родной 
Надежду, счастье и покой… 
Но мне ли духом унижаться? 
Не буду рока я рабом; 
Мазепе ль с роком не сражаться, 
Когда сражался я с Петром? 
Так, Войнаровский, испытаю, 
Покуда длится жизнь моя, 
Все способы, все средства я, 
Чтобы помочь родному краю. 
Спокоен я в душе своей: 
И Пётр и я - мы оба правы; 
Как он, и я живу для славы, 
Для пользы родины моей». 

Замолкнул он; глаза сверкали; 
Дивился я его уму. 
Дрова, треща, уж догорали. 
Мазепа лёг, но вдруг к нему 
Двух пленных козаки примчали. 
Облокотяся, вождь седой, 
Волнуем тайно мрачной думой, 
Спросил, взглянув на них угрюмо: 
«Что нового в стране родной?» 

«Я из Батурина недавно, - 
Один из пленных отвечал, - 
Народ Петра благословлял 
И, радуясь победе славной, 
На стогнах шумно пировал. 
Тебя ж, Мазепа, как Иуду, 
Клянут украинцы повсюду; 
Дворец твой, взятый на копьё, 
Был предан нам на расхищенье, 
И имя славное твоё 
Теперь - и брань и поношенье!» 

В ответ, склонив на грудь главу, 
Мазепа горько улыбнулся; 
Прилёг, безмолвный, на траву 
И в плащ широкий завернулся. 
Мы все с участием живым, 
За гетмана пылая местью, 
Стояли молча перед ним, 
Поражены ужасной вестью. 
Он приковал к себе сердца: 
Мы в нём главу народа чтили, 
Мы обожали в нём отца, 
Мы в нём отечество любили. 
Не знаю я, хотел ли он 
Спасти от бед народ Украйны 
Иль в ней себе воздвигнуть трон, - 
Мне гетман не открыл сей тайны. 
Ко нраву хитрого вождя 
Успел я в десять лет привыкнуть; 
Но никогда не в силах я 
Был замыслов его проникнуть. 
Он скрытен был от юных дней, 
И, странник, повторю: не знаю, 
Что в глубине души своей 
Готовил он родному краю. 
Но знаю то, что, затая 
Любовь, родство и глас природы, 
Его сразил бы первый я, 
Когда б он стал врагом свободы. 
С рассветом дня мы снова в путь 
Помчались по степи унылой. 
Как тяжко взволновалась грудь, 
Как сердце юное заныло, 
Когда рубеж страны родной 
Узрели мы перед собой! 

В волненье чувств, тоской томимый, 
Я, как ребёнок, зарыдал 
И, взявши горсть земли родимой, 
К кресту с молитвой привязал. 
«Быть может, - думал я, рыдая, - 
Украйны мне уж не видать! 
Хоть ты, земля родного края, 
Меня в чужбине утешая, 
От грусти будешь врачевать, 
Отчизну мне напоминая…» 
Увы! предчувствие сбылось: 
Судьбы веленьем самовластной 
С тех пор на родине прекрасной 
Мне побывать не довелось… 

В стране глухой, в стране безводной, 
Где только изредка ковыль 
По степи стелется бесплодной, 
Мы мчались, поднимая пыль. 
Коней мы вовсе изнурили, 
Страдал увенчанный беглец, 
И с горстью шведов наконец 
В Бендеры к туркам мы вступили. 
Тут в страшный недуг гетман впал; 
Он непрестанно трепетал, 
И, взгляд кругом бросая быстрый, 
Меня и Орлика он звал 
И, задыхаясь, уверял, 
Что Кочубея видит с Искрой. 

«Вот, вот они!.. При них палач! - 
Он говорил, дрожа от страху: - 
Вот их взвели уже на плаху, 
Кругом стенания и плач… 
Готов уж исполнитель муки; 
Вот засучил он рукава, 
Вот взял уже секиру в руки… 
Вот покатилась голова… 
И вот другая!.. Все трепещут! 
Смотри, как страшно очи блещут!..» 

То в ужасе порой с одра 
Бросался он в мои объятья: 
«Я вижу грозного Петра! 
Я слышу страшные проклятья! 
Смотри: блестит свечами храм, 
С кадильниц вьётся фимиам… 
Митрополит, грозящий взором, 
Так возглашает с громким хором: 
«Мазепа проклят в род и род: 
Он погубить хотел народ!» 

То, трепеща и цепенея, 
Он часто зрел в глухую ночь 
Жену страдальца Кочубея 
И обольщённую их дочь. 
В страданьях сих изнемогая, 
Молитву громко он читал, 
То горько плакал и рыдал, 
То, дикий взгляд на всех бросая, 
Он, как безумный, хохотал. 
То, в память приходя порою, 
Он очи, полные тоскою, 
На нас уныло устремлял. 

В девятый день приметно стало 
Страдальцу под вечер трудней; 
Изнеможённый и усталый, 
Дышал он реже и слабей; 
Томим болезнию своей, 
Хотел он скрыть, казалось, муку… 
К нему я бросился, взял руку, - 
Увы! она уже была 
И холодна и тяжела! 
Глаза остановясь смотрели, 
Пот проступал, он отходил… 
Но вдруг, собрав остаток сил, 
Он приподнялся на постели 
И, бросив пылкий взгляд на нас: 
«О Пётр! О родина!» - воскликнул. 
Но с сим в страдальце замер глас, 
Он вновь упал, главой поникнул, 
В меня недвижный взор вперил 
И вздох последний испустил… 
Без слёз, без чувств, как мрамор хладный, 
Перед умершим я стоял. 
Я ум и память потерял, 
Убитый грустью безотрадной… 

День грустных похорон настал: 
Сам Карл, и мрачный и унылый, 
Вождя Украйны до могилы 
С дружиной шведов провожал. 
Козак и швед равно рыдали; 
Я шёл, как тень, в кругу друзей. 
О странник! Все предузнавали, 
Что мы с Мазепой погребали 
Свободу родины своей. 
Увы! последний долг герою 
Чрез силу я отдать успел. 
В тот самый день внезапно мною 
Недуг жестокий овладел. 
Я был уж на краю могилы; 
Но жизнь во мне зажглась опять, 
Мои возобновились силы, 
И снова начал я страдать. 
Бендеры мне противны стали, 
Я их покинул и летел 
От земляков в чужой предел, 
Рассеять мрак своей печали. 
Но, ах, напрасно! Рок за мной 
С неотразимою бедой, 
Как дух враждующий, стремился: 
Я схвачен был толпой врагов - 
И в вечной ссылке очутился 
Среди пустынных сих лесов… 

Уж много лет прошло в изгнанье. 
В глухой и дикой стороне 
Спасение и упованье 
Была святая вера мне. 

Я привыкал к несчастной доле; 
Лишь об Украйне и родных, 
Украдкой от врагов моих, 
Грустил я часто поневоле. 
Что сталось с родиной моей? 
Кого в Петре - врага иль друга 
Она нашла в беде своей? 
Где слёзы льёт моя подруга? 
Увижу ль я своих друзей?.. 
Так я души покой минутный 
В своём изгнанье возмущал 
И от тоски и думы смутной, 
Покинув город бесприютный, 
В леса и дебри убегал. 
В моей тоске, в моём несчастье, 
Мне был отраден шум лесов, 
Отрадно было мне ненастье, 
И вой грозы, и плеск валов. 
Во время бури заглушала 
Борьба стихий борьбу души; 
Она мне силы возвращала, 
И на мгновение, в глуши, 
Душа страдать переставала. 

Раз у якутской юрты я 
Стоял под сосной одинокой; 
Буран шумел вокруг меня, 
И свирепел мороз жестокой; 
Передо мной скалы и лес 
Грядой тянулися безбрежной; 
Вдали, как море, с степью снежной 
Сливался тёмный свод небес. 
От юрты вдаль тальник кудрявый 
Под снегом стлался, между гор 
В боку был виден чёрный бор 
И берег Лены величавый. 
Вдруг вижу: женщина идёт, 
Дохой убогою прикрыта, 
И связку дров едва несёт, 
Работой и тоской убита. 
Я к ней, и что же?.. Узнаю 
В несчастной сей, в мороз и вьюгу, 
Козачку юную мою, 
Мою прекрасную подругу!.. 

Узнав об участи моей, 
Она из родины своей 
Пошла искать меня в изгнанье. 
О странник! Тяжко было ей 
Не разделять со мной страданье. 
Встречала много на пути 
Она страдальцев знаменитых, 
Но не могла меня найти: 
Увы! я здесь в числе забытых. 
Закон велит молчать, кто я, 
Начальник сам того не знает. 
Об том и спрашивать меня 
Никто в Якутске не дерзает. 

И добрая моя жена, 
Судьбой гонимая жестокой, 
Была блуждать осуждена, 
Тая тоску в душе высокой. 

Ах, говорить ли, странник мой, 
Тебе об радости печальной 
При встрече с доброю женой 
В стране глухой, в стране сей дальней? 
Я ожил с нею; но детей 
Я не нашёл уже при ней. 
Отца и матери страданья 
Им не судил узнать творец; 
Они, не зрев страны изгнанья, 
Вкусили радостный конец. 

С моей подругой возвратилось 
Душе спокойствие опять: 
Мне будто легче становилось; 
Я начал реже тосковать. 
Но, ах! не долго счастье длилось, 
Оно, как сон, исчезло вдруг. 
Давно закравшийся недуг 
В младую грудь подруги милой 
С весной приметно стал сближать 
Её с безвременной могилой. 
Тут мне судил творец узнать 
Всю доброту души прекрасной 
Моей страдалицы несчастной. 
Болезнию изнурена, 
С какой заботою она 
Свои страданья скрыть старалась: 
Она шутила, улыбалась, 
О прежних говорила днях, 
О славном дяде, о детях. 
К ней жизнь, казалось, возвращалась 
С порывом пылких чувств ея; 
Но часто, тайно от меня, 
Она слезами обливалась. 
Ей жизнь и силы возвратить 
Я небеса молил напрасно - 
Судьбы ничем не отвратить. 
Настал для сердца час ужасный! 
«Мой друг! - сказала мне она. - 
Я умираю, будь покоен; 
Нам здесь печаль была дана; 
Но, друг, есть лучшая страна: 
Ты по душе её достоин. 
О! там мы свидимся опять! 
Там ждёт награда за страданья, 
Там нет ни казней, ни изгнанья, 
Там нас не будут разлучать». 
Она умолкла. Вдруг приметно 
Стал угасать огонь очей. 
И, наконец, вздохнув сильней, 
Она с улыбкою приветной 
Увяла в цвете юных лет, 
Безвременно, в Сибири хладной, 
Как на иссохшем стебле цвет 
В теплице душной, безотрадной. 

Могильный, грустный холм ея 
Близ юрты сей насыпал я. 
С закатом солнца я порою 
На нём в безмолвии сижу 
И чудотворною мечтою 
Лета протекшие бужу. 
Всё воскресает предо мною: 
Друзья, Мазепа, и война, 
И с чистою своей душою 
Невозвратимая жена. 

О странник! Память о подруге 
Страдальцу бодрость в душу льёт; 
Он равнодушней смерти ждёт 
И плачет сладостно о друге. 
Как часто вспоминаю я 
Над хладною её могилой 
И свойства добрые ея, 
И пылкий ум, и образ милой! 
С какою страстию она, 
Высоких помыслов полна, 
Своё отечество любила. 
С какою живостью об нём, 
В своём изгнанье роковом, 
Она со мною говорила! 
Неутолимая печаль 
Её, тягча, снедала тайно; 
Её тоски не зрел москаль - 
Она ни разу и случайно 
Врага страны своей родной 
Порадовать не захотела 
Ни тихим вздохом, ни слезой. 
Она могла, она умела 
Гражданкой и супругой быть 
И жар к добру души прекрасной, 
В укор судьбине самовластной, 
В самом страданье сохранить. 

. . . . . . . . . . . . . . . .
С утратой сей, от бед усталой, 
С душой для счастия увялой, 
Я веру в счастье потерял; 
Я много горя испытал, 
Но, тяжкой жизнью недовольный, 
Как трус презренный, не искал 
Спасенья в смерти самовольной. 
Не раз встречал я смерть в боях; 
Она кругом меня ходила 
И груды трупов громоздила 
В родных украинских степях. 
Но никогда, ей в очи глядя, 
Не содрогнулся я душой; 
Не забывал, стремяся в бой, 
Что мне Мазепа друг и дядя. 
Чтить Брута с детства я привык: 
Защитник Рима благородный, 
Душою истинно свободный, 
Делами истинно велик. 
Но он достоин укоризны: 
Свободу сам он погубил - 
Он торжество врагов отчизны 
Самоубийством утвердил. 
Ты видишь сам, как я страдаю, 
Как жизнь в изгнанье тяжела; 
Мне б смерть отрадою была, - 
Но жизнь и смерть я презираю… 
Мне надо жить; ещё во мне 
Горит любовь к родной стране, - 
Ещё, быть может, друг народа 
Спасёт несчастных земляков, 
И, достояние отцов, 
Воскреснет прежняя свобода!..» 
Тут Войнаровский замолчал; 
С лица исчезнул мрак печали, 
Глаза слезами засверкали, 
И он молиться тихо стал. 
Гость просвещённый угадал, 
Об чём страдалец сей молился; 
Он сам невольно прослезился 
И несчастливцу руку дал, 
В душе с тоской и грустью сильной 
В знак дружбы верной, домогильной… 

Дни уходили с быстротой. 
Зима обратно налетела 
И хладною рукой одела 
Природу в саван снеговой. 
В пустыне странник просвещенный 
Страдальца часто навещал, 
Тоску и грусть с ним разделял 
И об Украйне незабвенной, 
Как сын Украйны, он мечтал. 

Однажды он в уединенье 
С отрадной вестью о прощенье 
К страдальцу-другу поспешал. 
Мороз трещал. Глухой тропою 
Олень пернатою стрелою 
Его на быстрой нарте мчал. 
Уже он ловит жадным взором 
Сквозь ветви древ, в глуши лесной, 
Кров одинокий и простой 
С полуразрушенным забором. 

«С каким восторгом сладким я 
Скажу: окончены страданья! 
Мой друг, покинь страну изгнанья! 
Лети в родимые края! 
Там ждут тебя, в стране прекрасной, 
Благословенье земляков. 
И круг друзей с душою ясной, 
И мирный дом твоих отцов!» 
Так добрый Миллер предавался 
Дорогой сладостным мечтам. 
Но вот он к низким воротам 
Пустынной хижины примчался. 
Никто встречать его нейдёт. 
Он входит в двери. Луч приветный 
Сквозь занесённый снегом лёд 
Украдкой свет угрюмый льёт: 
Всё пусто в юрте безответной; 
Лишь мрак и холод в ней живёт. 
«Всё в запустенье! - мыслит странник. - 
Куда ж сокрылся ты, изгнанник?» 
И, думой мрачной отягчён, 
Тревожим тайною тоскою, 
Идёт на холм могильный он, - 
И что же видит пред собою? 
Под наклонившимся крестом, 
С опущенным на грудь челом, 
Как грустный памятник могилы, 
Изгнанник, мрачный и унылый, 
Сидит на холме гробовом 
В оцепененье роковом: 
В глазах недвижных хлад кончины, 
Как мрамор, лоснится чело, 
И от соседственной долины 
Уж мертвеца до половины 
Пушистым снегом занесло. 

1823-1824


Примечания Рылеева к первой части «Войнаровского»

Юрта - жилище диких сибирских обывателей. Они бывают летние и зимние, подвижные и постоянные; бывают бревенчатые, берестяные, иногда войлочные и кожаные.

Ясак - подать мехами, собираемая с сибирских народов.

Варнак - преступник, публично наказанный и заклеймённый.

Байкал - святое море или озеро, справедливее Ангарский провал, лежит в Иркутской губернии между 51 и 58 северной широты и между 121 и 127 восточной долготы, считая от острова Ферро. Непостоянные ветры, беспрерывные жестокие бури и непроницаемые туманы, особенно в ноябре и декабре месяце бывающие на сем озере, были причиною многих бедствий. Часто во время весьма хорошей погоды ветр неожиданно и мгновенно переменяется, начинается буря, и до того спокойные и светлые воды Байкала подымаются горами, чернеют, пенятся, ревут, и всё представляет ужасное и вместе величественное зрелище.

Миллер. Российский историограф Гергард-Фридрих Миллер родился 7 октября 1705 года в Вестфалии. Первое воспитание получил он под надзором отца своего, который был ректором Герфордской гимназии. Тогда ещё открывалась в юноше склонность к истории. Он любил по вечерам в семейственном кругу рассказывать братьям и сёстрам слышанное того утра о греках и римлянах, с жадностию читал жизни великих мужей древности; и когда Пётр I проезжал в 1717 году чрез Герфорд, двенадцатилетний Миллер ушёл тайным образом босой из отцовского дома, чтоб иметь случай посмотреть на Великого. На 17-м году возраста Миллер отправился в Лейпцигский университет, где довершил своё воспитание под руководством Готтеда, в своё время учёнейшего мужа в Германии.

Между тем Пётр, окончив войну с Швециею, занялся исключительно водворением просвещения в своём отечестве. Зная, что прежде заведения училищ нужно было образовать учителей, он учредил Академию; и, чтоб достигнуть своей цели, дал ей направление, соответственное своим видам. Все европейские заведения сего рода состоят из учёных людей, которые сочинениями своими обязаны способствовать успеху наук и искусств. С.-Петербургская Академия, сверх сей обязанности, имела другую: образование молодых россиян, которые, в свою очередь, должны были сообщать приобретённые познания своим соотечественникам. Она была светилом, которого благотворные лучи должны были распространяться во все концы России. Президенту её Блюментросту поручено было вызвать для сего из Германии учёных, и по его-то приглашению Миллер прибыл в Россию.

Петра I не стало, но намерения его исполнялись: Академия открыла свои заседания 16 декабря 1725 года, и Миллер начал своё поприще в России преподаванием латинского языка, географии и истории в верхнем классе академической гимназии. Познания его, рачительность в исполнении возложенной на него обязанности и точное исполнение порученной ему секретарской должности, во время которой он издал три части комментариев, заслужили ему всеобщее уважение. В половине 1730 года Миллер произведён в профессоры истории и назначен действительным членом Академии.

Скорое его возвышение поселило зависть в людях, которые хотя уступали ему в познаниях, но полагали, что имеют равные с ним права на почести. Чтоб удалиться от неприятностей, Миллер под предлогом домашних обстоятельств поехал в чужие края и во время сего путешествия имел случай оказать услугу Академии, приобретши для неё нового члена, учёного ориенталиста Кера, который положил основание нынешнему Азиатскому минц-кабинету при Петербургской Академии наук.

Новое важнейшее поручение ожидало Миллера по возвращении его в Россию. В это время Петербургская Академия наук предприняла достойный её труд. Снаряжена была экспедиция для приведения в известность земель, составляющих северную часть Азии. Профессор Делиль де ла-Крокер отправлен был для астрономических наблюдений; Гмелин должен был заняться описанием всего, что касалось до естественных наук, а Миллеру поручено было обратить внимание на географию, древности и историю народов, населяющих Сибирь. Путешествие сие, начатое в феврале 1733 года, продолжалось 10 лет. Не будем следовать за учёным исследователем во время его пути, наблюдать с ним вместе обычаи черемисов и вотяков и простые нравы телеутов, тунгузов и якутов. Довольно, если скажем, что он вёл подробный журнал всему пути, сам заготовлял карты оному, с точным означением местности каждой страны, составлял исторические и географические описания городов, чрез которые проезжал, разбирал архивы оных и тщательно выписывал всё, что находил в них для русской истории, срисовывал везде древности, какие ему попадались, и, кроме того, привёз кучу замечаний о нравах, языке и вере народов, которых посещал. Сие множество трудов и суровый климат Сибири расстроили его здоровье. Он не мог ехать далее Якутска и больной возвратился в Петербург в 1743 году. Здесь к физическим болезням присоединились нравственные. В отсутствие Миллера сделан был президентом Академии Шумахер, человек познаний ограниченных, не прощавший Миллеру его достоинств. Посредственность ненавидит истинное дарование. Шумахер, с завистью смотревший на возвышение Миллера, ещё более вознегодовал на него, когда сей возвратился из Сибири, предшествуемый славою, что кончил столь важное для наук поручение. Миллер за десятилетние труды свои получил вместо награды одни неприятности. Он не оспоривал у других права ползать перед сильными, не искал посторонними путями и непозволенными средствами того, чего имел право требовать, не унижал дарований своих, изменяя истине, а потому имел многих неприятелей. Тауберт, Теплов и даже великий наш Ломоносов Михаил, ни в чём не терпевший соперников, были врагами Миллера. На полезные труды его не обращали внимания, и далее, поверит ли этому потомство, диссертацию о начале русского народа, которую он напечатал на латинском и русском языках и готовился читать в публичном собрании Академии 5 сентября 1743 г. в день именин императрицы, запретили потому только, что историограф утверждал в ней, будто Рюрик вышел из Скандинавии. Несмотря на сии неприятности, Миллер, любивший науки не из личных видов и движимый любовию к общей пользе, был неусыпен в трудах своих. Казалось, что деятельность его возрастала с препятствиями, какие он встречал на каждом шагу. За работою учёный муж находил утешение от несправедливости людей, которых отзывы не доходили до его кабинета. По званию российского историографа в 1747 г. занимался он составлением сибирской и разными исследованиями по части российской истории и географии, составлял родословные таблицы российских великих князей, исправлял должность конференц-секретаря при Академии и был самым деятельным сотрудником в издании «Ежемесячных сочинений» с 1757 по 1764 год.

Со вступлением императрицы Екатерины занялась в России новая заря на горизонте наук. Заслуги Миллера были наконец уважены. По просьбе Ив. Ив. Бецкого назначен он был в 1763 году директором Московского воспитательного дома, а в 1766, по представлению графа Никиты Ивановича Панина и князя Александра Михайловича Голицына, определён в начальники Московского архива иностранных дел. Никто лучше Миллера не мог исполнить обязанностей, сопряжённых с сим местом. Он радовался как дитя, когда получил оное, и по целым суткам проводил в сем хранилище отечественных хартий, занимаясь приготовлением материалов для российской истории и объяснением встречающихся в оной тёмных мест. Государыня, быв ещё великою княжною, знала Миллера и во время пребывания его в Москве часто призывала его к себе для советов. Миллер был избран Академиею в 1767 году депутатом в Комиссию законов, находившуюся в Москве, и здесь предлагал различные планы для водворения наук и распространения просвещения в России. Когда комиссия переведена была в С.-Петербург, он получил от императрицы позволение остаться в Москве и, кроме архива иностранных дел, занялся по приказу государыни разбором архивов Разрядного и Сибирского приказа. Он работал с утра до ночи и жалел только, что ему минуло 63 года и он не будет иметь ни времени, ни силы для исполнения ожиданий монархини и соотечественников. В 1775 году Академия поручила ему написать её историю от самого её основания. В том году праздновали 50-летнее её существование. Миллер, единственный из членов, который находился при её основании, был свидетелем и участником в том, что в ней происходило во всё время её заседаний, и потому лучше всякого другого мог исполнить сие назначение. Окончив сию работу, он занялся по-прежнему извлечениями из архивских бумаг и приготовлениями материалов для русской истории. Необъятный труд сей занимал последние годы его жизни. Иногда для поправления своего здоровья отвлекал он себя поездками в города, лежащие поблизости Москвы; но и тут, чтоб употребить время с пользою, составлял историческое и географическое описание оных. Миллер скончался в 1783 году, имея 79 лет от роду.

Заслуги Миллера по нашей истории более или менее известны всякому образованному россиянину. Излишне было бы исчислять его сочинения. Здесь прибавим только, что нравственные его качества не уступали его познаниям. Миллер знал, что человек, готовящийся к исправлению других, должен сам собою подавать пример, что в писателе добродетельная жизнь есть лучшее предисловие к его сочинениям. Избрав Россию своим отечеством, он любил её как родной её сын, всегда предпочитал её пользу частным выгодам, никогда не жаловался на оказанные ему несправедливости и везде, где мог, старался быть ей полезным. Никогда не унижал он достоинства своего лестью, искательством; никогда не старался выставлять себя: скромность, отличительная черта истинного таланта, и даже некоторая застенчивость составляли главные черты его характера. Многие особы, занимавшие после важнейшие места при дворе Екатерины, обязаны ему своим воспитанием. Он охотно помогал советами молодым людям из россиян или иностранным писателям, желавшим иметь сведения по части российской истории. В домашнем быту он служил образцом семейственного счастия, был лучшим супругом, лучшим отцом семейства. Он имел многих врагов, которые, завидуя его славе, старались очернить его в глазах современников; но справедливость восторжествовала: обвинения их, внушённые корыстолюбием, были опровергнуты, и Миллер в конце жизни своей имел утешение видеть, что истинное достоинство найдёт всегда защитников и почитателей.

Доха - шуба вверх шерстью, из шкуры дикой козы.

Чебак - большая тёплая шапка с ушами.

Заимка - вне города место, занятое под частный дом, или крестьянский двор с огородом и с другими принадлежностями; словом, русская дача или малороссийский хутор.

Пальма - Так называются в Сибири длинные, широкие и толстые ножи, укреплённые наиболее в берёзовых, для крепости прокопчённых, ратовищах, обшитых снаружи кожею. С ними якуты, юкагиры и другие северные народы ходят на лосей, медведей, волков и проч.

Жирник - ночник с каким-нибудь маслом или жиром, засвечаемый на ночь.

Палей - Хвостовский (Хвостов, местечко в Киевской губернии, Васильковского уезда) полковник Симеон Палей, отважный предводитель заднепровских наездников, родился в Борзне и стал славен подвигами около 1690 года. Под рукою гетмана своего Самуся он, как владетельный князь, брал дань с земель по Днестр и Случ, запирал Россию и Польшу от татар, нередко вторгался в орды Буджацкую и Белгородскую и захватил однажды в плен самого салтана. Получал от первых награды, брал от других добычи и выкупы. Очаков не раз видал его истребительный пламень вокруг стен своих. Восстав на поляков за их неправды, он попал в плен, но вырвался из крепкой тюрьмы магдебургской и сторицею заплатил им за свою неволю, разбив поляков под Хвостовым, под Бердичевым и покорившись России. В 1694 году с Мокиевским набежав на турок под Очаковым, не вкладывая сабли в ножны, с черниговским полковником Лизогубом вторгся в орду Буджацкую. Добыча и победа увенчали оба предприятия. Удалые промыслы его над поляками перемежались только тогда, как он громил татар. Он брал и палил польские города и, опустошив край Волыни, овладел Трояновкою. Между тем коварный Мазепа, завистливый к славе, жадный к богатству, недоверчивый к силе Самуся и Палея, своих соперников, старался очернить их в глазах Петра Великого. С наветами представил и доказательства: жалобы Августа, письма Потоцкого и Яблоновского, которые писали, что «Палей вьёт себе разбойничьи гнёзда в крепостях Ржечи-Посполитой и кормится хлебом, которого не сеял». Мазепа тайно действовал против Самуся и Палея, а они явно воевали Польшу. Первый занял Богуслав, Корсунь, Бердичев; второй взял Немиров и Белую Церковь. Перерезали там шляхтичей и жидов и всех окружных крестьян подняли на поляков, обещая им права и вечную свободу. Мазепа жаловался на ослушанье, Август просил удовлетворения; Пётр повелевал оставить в покое своего союзника, но ожесточённые полководцы делали своё, ничему не внимая. Наконец решился Мазепа известь Палея, как бы то ни было. Окружённый всем своим войском, выступившим тогда на помощь Августу против шведов, сильный собственною властию и милостию царскою, он не смел, однако ж, захватить Палея силою; позвал к себе в гости в Бердичев и за дружескою чашею заковал доверчивого героя в цепи, как это видно из следующих стихов одной песни:

Ой, пье Палий, ой пье Семен
                            да головоньку клонит,
А Мазепин чура Палию Семену
                            кайданы готовит.
Чура - слуга. (Прим. Рылеева.)

Вслед за сим он отослал его в Батурин, извещая Головина, что Палей оказался явным изменником государю и предался Карлу XII, в надежде через посредство Любомирских получить гетманство в Малороссии. В следующем году он был отправлен в Москву, а оттоле по указу государеву сослан в Енисейск, где целые пять лет томился вдалеке от родины и родных, снедаем тоскою бездействия и неволи. Измена Мазепы открыла глаза Петру, и он посреди забот военных вспомнил об оклеветанном Палее и возвратил ему имущество, чин и свободу. Но как земная власть могла возвратить ему здоровье! Однако ж последние дни Палеевой жизни были отрадны для сердца старого воина. Он приехал к войску в день Полтавской битвы, сел на коня и, поддерживаемый двумя козаками, явился перед своими. Радостные клики огласили воздух - вид Палея воспламенил всех мужеством. Старик ввёл Козаков в дело, и хотя сабля его не могла уже разить врагов, но ещё однажды указала путь к победе. Весело было умирать после Полтавского сражения; недолго пережил его и Палей от язв, трудов, лет, несчастий и славы.

В характере сего бесстрашного вождя украинцев видны все черты дикого рыцарства. Открыт в дружбе и жесток в мести. Деятелен и сметлив в войне, которая стала его стихиею, - он не менее был искусен и в распорядке дел гетманских, которые велись его головою; ибо Самусь, лишась его, сложил булаву правления. Когда имя Палеево сторожило границу Заднеприи, татары не нарушали его покоя, и поляки не смели там умничать. Попеременно вождь и подчинённый, он умел повиноваться своеизбранной власти и строго хранить ему вручённую; был любим как брат своими товарищами и как отец своими козаками. Когда Мазепа захватил его, то насилу мог взять Белую Церковь, и то изменою мещан. «Умрём тут вси, - говорили козаки Палеевы, - а не поддадимся, коли нет здесь нашего батьки». Враг татар за их грабежи, враг поляков за их утеснения - он в обоих случаях был полезен России, хотя не вполне исполнял её требования, как воспитанник необузданной свободы. Сын сего неустрашимого воина по неотступной просьбе старшин Белоцерковского полка заступил его место.

Ватага - малороссийское слово, имеет следующие значения: толпа, шайка, стадо, стая; ватага разбитак - шайка разбойников (Котляревский).

Гайдамак - иногда удалец, иногда разбойник; слово сие, как видно из его корня, взято с татарского языка и в собственном смысле значит бродяга или беглец; посему гайдамаки в Малороссии значат то же, что ускоки у славян иллирийских.

Толокно - мука из пересушенного овса. Известно, что в дальних своих походах, как ныне в чумакованье, то есть в поездках за рыбою и солью, малороссияне запасались всегда небольшим количеством толокна или гречневых круп для кашицы, которую называют они кулиш. Умеренность есть одна из похвальных добродетелей сих простодушных сынов природы. Идучи обозом, они останавливаются в поле, разводят огонь и всем кошем, то есть артелью, садятся за кашицу, которую варит для них так называемый кашевар. Кто едет в осеннюю ночь по степным полям Полтавской, Екатеринославской, Херсонской и Таврической губерний, тому часто случается видеть несколько таких огней, мелькающих, как звёздочки, в разных расстояниях на гладкой необозримой равнине.

Хутор - небольшая деревушка, часто один дом, стоящий среди поля или в лесу, в стороне от жилых мест. Обыкновенно почти таковые хутора строятся при яругах, лесистых оврагах или под прикрытием чапыжника (дробнолеска).

Курень - хижина или землянка, в каковых и поныне ещё живут многие черноморские козаки. Несколько таковых куреней состоят под ведением куренного, или старшины, назначаемого от начальства.

Степные могилы, курганы - высокие земляные насыпи, видимые и ныне во многих местах Малороссии и Украины. Курганы сии служили иногда общими могилами на местах столь частых сшибок, бывавших у малороссиян с всегдашними их врагами татарами, и во время отторжения их от Польши, с поляками; в таковых курганах и поныне при разрытии оных находят кости и волосы человеческие, недотлевшие лоскутки одежд, отломки орудий, старинные монеты, сткляницы и т. п. Иногда же целый ряд таковых курганов, идущий на далёкое пространство по одному направлению, подобно цепи гор, служил как бы ведетами или подзорными возвышениями для наблюдения за неприятелем. Таковых курганов много можно видеть по древним границам Малороссии и Украины с Ордою крымскою, особливо в губерниях Слободско-Украинской и Полтавской.

Примечания

«Войнаровский» впервые полностью опубликован отдельным изданием (М., 1825), с цензурными купюрами и изменениями, с предисловием и подстрочными примечаниями, в которых была дана негативная оценка реально-исторического Мазепы как изменника и злодея в противовес поэтически изображённому Мазепе. Отрывки - «Соревнователь просвещения и благотворения», 1824, №3; «Сын отечества», 1824, №3; «Полярная звезда на 1824г.». Написано в 1823-1824 гг.: на заседаниях Вольного общества любителей российской словесности 22 мая 1823 г. Рылеев читал начало поэмы, 7 января 1824 г. - последнюю часть.

Современниками поэма была принята хорошо (см. отклики в «Соревнователе просвещения и благотворения», 1825, №4; «Северной пчеле», 1825, 14 марта; «Библиографических листках», 1825, №13). Впрочем, были и решительно отрицательные мнения: «Всё это копии с разных Бейроновых вещей, в стихах по новому покрою; всего чуднее для меня мысль представить подлеца и плута Мазепу каким-то новым Катоном» (П. А. Катенин. Письмо Н. А. Бахтину, 26 апреля 1825 г.). Пушкин, получив от Рылеева экземпляр поэмы, сделал на полях ряд замечаний. «Прибавлю одно, - писал он Рылееву во второй половине мая 1825 г., - везде, где я ничего не сказал, должно подразумевать похвалу, знаки восклицания, прекрасно и проч. Полагая, что хорошее писано тобою с умыслу, не счёл я за нужное отмечать его для тебя». В письме П. А. Вяземскому и Л. С. Пушкину (25 мая - середина июня 1825 г.) Пушкин, сопоставляя «Войнаровского» с «Чернецом», говорил, что поэма Козлова, «конечно, полна чувства и умнее «Войнаровского», но в Рылееве есть более замашки или размашки в слоге. У него есть какой-то там палач с засученными рукавами, за которого я бы дорого дал» (имеется в виду строка: «Вот засучил он рукава» из второй части поэмы). О совпадениях с поэмами Байрона «Паризина», «Мазепа», «Гяур», «Корсар» см.: В. И. Маслов. Литературная деятельность К. Ф. Рылеева. Киев, 1912, с. 280-287.

Рылеев переосмысливает любовную коллизию, свойственную байронической поэме: встреча Войнаровского с «естественной» девой не приводит к трагической развязке (ср. с «Кавказским пленником», «Цыганами» Пушкина, «Эдой» Баратынского): «казачка» следует за Войнаровским в ссылку (ср. с аналогичным поступком героини Козлова - Наталии Долгорукой). Рылеев предельно конкретизирует и прошлое героя, в котором нет свойственной байроническому герою таинственности. Впрочем, таинственность передаётся другому герою - Мазепе (на изображение Рылеевым Мазепы, видимо, воздействовала поэма Байрона «Мазепа», 1819).

* Нет большего горя, чем вспоминать о счастливом времени в несчастье… Данте (ит.).
Эпиграф взят из «Божественной комедии» Данте («Ад», песнь V). И. И. Козлов в поэме «Княгиня Наталья Борисовна Долгорукова» использовал в качестве эпиграфа те же строки из Данте.

Бестужев Александр Александрович (1797-1837) - член Северного общества декабристов, друг Рылеева, участник восстания на Сенатской площади, поэт, прозаик, критик, в 1830-е гг. печатался под псевдонимом Марлинский; в 1823-1825 гг. издавал совместно с Рылеевым альманах «Полярная звезда».

Ты, не увидишь в них искусства… Я не Поэт, а Гражданин. - Это программное утверждение Рылеева связано с его установкой в 1820-1825 гг. на создание политической поэзии («К временщику», «Гражданское мужество», «Думы», «Наливайко»). «Безыскусные» стихи гражданина, нацеливающего своего читателя на борьбу «за угнетённую свободу человека» («Я ль буду в роковое время позорить гражданина сан…»), противопоставляются Рылеевым искусству «звуков сладких», политическая поэзия - интимной лирике. Однако «каноны» байронической поэмы, с одной стороны, а с другой - прочное усвоение Рылеевым художественных принципов русской «унылой» элегии 1810-х гг. способствовали своеобразной элегизации характера рылеевского героя-гражданина (характерно, что слова «унылый» и «уныло» - основные в описании внешности и внутреннего состояния Войнаровского; о воздействии элегической поэтики на русскую романтическую поэму см.: Ю. В. Манн. Поэтика русского романтизма. М., 1976, с. 142-150).

Жизнеописание Мазепы и Жизнеописание Войнаровского, написанные А. О. Корниловичем и А. А. Бестужевым в качестве своеобразных предисловий к поэме, создают необходимую для восприятия поэмы дистанцию между реально-историческим поведением людей, о которых идёт речь у Рылеева, и их поэтической интерпретацией в тексте поэмы. Мазепа и Войнаровский у Рылеева предстают вопреки исторической истине пылкими борцами за освобождение своей родины. Рылеев сознательно шёл на искажение фактов: ему необходимо было создать в соответствии с декабристской политической концепцией характер героев, подлинных граждан, противостоящих порабощению родной страны и объявляющих «борьбу свободы с самовластьем» (так будет формулировать в поэме свою позицию Мазепа).

Корнилович Александр Осипович (1800-1834) - член Южного общества декабристов, участник восстания на Сенатской площади, историк, автор трудов по истории Петра I, Отечественной войны 1812 г. и др.

Универсалы - грамоты украинских гетманов.

«Погасло дневное светило». - Цитата из элегии Пушкина, начинающейся этими словами (1820).

Стран европейских просвещенье // В лесах сибирских встретил он. - Ср. с «Жизнеописанием Войнаровского»: «Миллер… видел его в Якутске, но уже одичавшего и почти забывшего иностранные языки и светское обхождение».

Серпян - одежда, сшитая из бумажной материи редкого плетения.

Батурин - резиденция украинских гетманов.

Бендеры - молдавский город, находившийся под управлением турок.

Чтить Брута с детства я привык. - Марк Юний Брут был организатором заговора (44 г. до н. э.) против стремившегося к единовластию Юлия Цезаря. Брут служил для декабристов примером тираноборца. В политических стихах самого Рылеева Брут не раз вспоминался («К временщику», «Гражданское мужество», «Я ль буду в роковое время…»).

А. С. Немзер, А. М. Песков


Стихотворение взято из книги:

1. Рылеев К. Ф. Избранное. - М.: Детская литература, 1977