Главное меню

Пётр Вяземский

Вяземский Пётр Андреевич, [12 (23) июля 1792, Москва - 10 (22) ноября 1878, Баден-Баден], князь, русский поэт, друг и литературный единомышленник А. С. Пушкина, литературный критик, академик Петербургской АН (1841).
Пётр Вяземский. Peter Vyazemsky

В ранней лирике - сочетание гражданских традиций 18 века и «лёгкой поэзии». С 1840-х годов - поэзия воспоминаний, трагические мотивы; придерживался консервативных общественных взглядов. Мемуары («Старая записная книжка»).

Подробнее

Фотогалерея (19)

Стихи (57):

***

В воспоминаниях ищу я вдохновенья, 
Одною памятью живу я наизусть, 
И радости мои не чужды сожаленья, 
И мне отрадою моя бывает грусть. 

Жизнь мысли в нынешнем; а сердца жизнь в минувшем, 
Средь битвы я один из братьев уцелел: 
Кругом умолкнул бой, и на поле уснувшем 
Я занят набожно прибраньем братских тел. 

Хоть мёртвые, но мне они живые братья: 
Их жизнь во мне, их дней я пасмурный закат, 
И ждут они, чтоб в их загробные объятья 
Припал их старый друг, их запоздавший брат. 

[1877]


***

Жизнь наша в старости - изношенный халат: 
И совестно носить его, и жаль оставить; 
Мы с ним давно сжились, давно, как с братом брат; 
Нельзя нас починить и заново исправить. 

Как мы состарились, состарился и он; 
В лохмотьях наша жизнь, и он в лохмотьях тоже, 
Чернилами он весь расписан, окроплён, 
Но эти пятна нам узоров всех дороже; 

В них отпрыски пера, которому во дни 
Мы светлой радости иль облачной печали 
Свои все помыслы, все таинства свои, 
Всю исповедь, всю быль свою передавали. 

На жизни также есть минувшего следы: 
Записаны на ней и жалобы, и пени, 
И на неё легла тень скорби и беды, 
Но прелесть грустная таится в этой тени. 

В ней есть предания, в ней отзыв наш родной 
Сердечной памятью ещё живёт в утрате, 
И утро свежее, и полдня блеск и зной 
Припоминаем мы и при дневном закате. 

Ещё люблю подчас жизнь старую свою 
С её ущербами и грустным поворотом, 
И, как боец свой плащ, простреленный в бою, 
Я холю свой халат с любовью и почётом. 

Между 1875 и 1877


[1]

***

Все сверстники мои давно уж на покое, 
И младшие давно сошли уж на покой: 
Зачем же я один несу ярмо земное, 
Забытый каторжник на каторге земной? 

Не я ли искупил ценой страданий многих 
Всё, чем пред промыслом я быть виновным мог? 
Иль только для меня своих законов строгих 
Не властен отменить злопамятливый бог? 

1872, Царское Село


[1]
Стихотворение написано в день, когда поэту исполнилось 80 лет.

Эпитафия себе заживо

Лампадою ночной погасла жизнь моя, 
Себя, как мёртвого, оплакиваю я. 
   На мне болезни и печали 
   Глубоко врезан тяжкий след; 
   Того, которого вы знали, 
   Того уж Вяземского нет. 

1871


Из письма Вяземского к жене его сына М. А. Вяземской от 9 января 1871 г.

Зимняя прогулка

Графине М. Б. Перовской 
Ждёт тройка у крыльца; порывом 
Коней умчит нас быстрый бег. 
Смотрите - месячным отливом 
Озолотился первый снег. 

Кругом серебряные сосны; 
Здесь северной Армиды сад: 
Роскошно с ветви плодоносной 
Висит алмазный виноград; 

Вдоль по деревьям арабеском 
Змеятся нити хрусталя; 
Серебряным, прозрачным блеском 
Сияют воздух и земля. 

И небо синее над нами - 
Звездами утканный шатёр, 
И в поле искрится звездами 
Зимой разостланный ковёр. 

Он, словно из лебяжьей ткани, 
Пушист и светит белизной; 
Скользя, как чёлн волшебный, сани 
Несутся с плавной быстротой. 

Всё так таинственно, так чудно; 
Глядишь - не верится глазам. 
Вчерашний мир спит беспробудно, 
И новый мир открылся нам. 

Гордяся зимнею обновой, 
Ночь блещет в светозарной тьме; 
Есть прелесть в сей красе суровой, 
Есть прелесть в молодой зиме, 

Есть обаянье, грусть и нега, 
Поэзия и чувств обман; 
Степь бесконечная и снега 
Необозримый океан. 

Вот леший - скоморох мохнатый, 
Кикимор пляска и игра, 
Вдали мерещатся палаты, 
Все из литого серебра. 

Русалок рой среброкудрявый, 
Проснувшись в сей полночный час, 
С деревьев резво и лукаво 
Стряхает иней свой на нас. 

Ноябрь 1868, Царское Село


Армида - изображённая в поэме итальянского поэта Торквато Тассо (1544-1595) «Освобождённый Иерусалим» волшебница, владеющая чудесным садом.

***

Сфинкс, не разгаданный до гроба, - 
О нём и ныне спорят вновь; 
В любви его роптала злоба, 
А в злобе теплилась любовь. 

Дитя осьмнадцатого века, 
Его страстей он жертвой был: 
И презирал он человека, 
И человечество любил. 

Сентябрь 1868


Речь, предположительно, идёт о Вольтере, которого Вяземский глубоко почитал всю свою жизнь.

Поминки

Дельвиг, Пушкин, Баратынский, 
Русской музы близнецы, 
С бородою бородинской 
Завербованный в певцы, 

Ты, наездник, ты, гуляка, 
А подчас и Жомини, 
Сочетавший песнь бивака 
С песнью нежною Парни! 

Ты, Языков простодушный, 
Наш заволжский соловей, 
Безыскусственно послушный 
Тайной прихоти своей! 

Ваши дружеские тени 
Часто вьются надо мной, 
Ваших звучных песнопений 
Слышен мне напев родной; 

Ваши споры и беседы, 
Словно шли они вчера, 
И весёлые обеды 
Вплоть до самого утра - 

Всё мне памятно и живо. 
Прикоснётесь вы меня, 
Словно вызовет огниво 
Искр потоки из кремня. 

Дни минувшие и речи, 
Уж замолкшие давно, 
В столкновеньи милой встречи 
Всё воспрянет заодно, - 

Дело пополам с бездельем, 
Труд степенный, неги лень, 
Смех и грусти за весельем 
Набегающая тень, 

Всё, чем жизни блеск наружный 
Соблазняет лёгкий ум, 
Всё, что в тишине досужной 
Пища тайных чувств и дум, 

Сходит всё благим наитьем 
В поздний сумрак на меня, 
И событьем за событьем 
Льётся памяти струя. 

В их живой поток невольно 
Окунусь я глубоко, - 
Сладко мне, свежо и больно, 
Сердцу тяжко и легко. 

1864 (?)


***

Мне нужны воздух вольный и широкий, 
Здесь рощи тень, там небосклон далёкий, 
Раскинувший лазурную парчу, 
Луга и жатва, холм, овраг глубокий 
С тропинкою к студёному ключу, 
И тишина, и сладость неги праздной, 
И день за днём всегда однообразный: 
Я жить устал, - я прозябать хочу. 

1864 (?)


***

«Зачем вы, дни?» - сказал поэт. 
А я спрошу: «Зачем вы, ночи?» 
Зачем ваш мрак сгоняет свет 
И занавешивает очи? 

И так жизнь наша коротка, 
И время годы быстро косит, 
А сон из этого клочка 
Едва ль не треть ещё уносит. 

Счастливцу - сон? Он у него 
Часы блаженства похищает, 
А на лету и без того 
Он их так мало насчитает. 

Счастливцу сон - разрыв со всем, 
Чем сердце радостью дышало: 
Как мёртвый, слеп он, глух и нем, 
Души как будто не бывало. 

Смерть называют вечным сном, 
А в здешнем - временно мертвеем. 
Зачем нам спать, когда потом 
Мы вдоволь выспаться успеем? 

Когда б я с счастьем был знаком, 
О, как бы сон я ненавидел! 
На клад мой, на святыню в нём 
Я посягателя бы видел. 

Страдальцу сон же не с руки, 
Средь тяжких дум, средь грозных мраков, 
На одр недуга и тоски 
Не сыплет он прохладных маков. 

Весь мутный ил, которым дни 
Заволокли родник душевный, 
Из благ - обломки их одни, 
Разбитые волною гневной, - 

Всплывает всё со дна души 
В тоске бессонницы печальной, 
Когда в таинственной тиши, 
Как будто отзыв погребальный, 

Несётся с башни бой часов; 
И мне в тревогу и смущенье 
Шум собственных моих шагов 
И сердца каждое биенье… 

Ум весь в огне; без сна горят 
Неосвежаемые очи, 
Злость и тоска меня томят… 
И вопию: «Зачем вы, ночи?» 

1863


К первой строке Вяземский сделал примечание: «Баратынский», имея в виду стихотворение, начинающееся словами:
«На что вы, дни! Юдольный мир явленья
Свои не изменит!»

Друзьям

Я пью за здоровье не многих, 
Не многих, но верных друзей, 
Друзей неуклончиво строгих 
В соблазнах изменчивых дней. 

Я пью за здоровье далёких, 
Далёких, но милых друзей, 
Друзей, как и я, одиноких 
Средь чуждых сердцам их людей. 

В мой кубок с вином льются слёзы, 
Но сладок и чист их поток; 
Так, с алыми - чёрные розы 
Вплелись в мой застольный венок. 

Мой кубок за здравье не многих, 
Не многих, но верных друзей, 
Друзей неуклончиво строгих 
В соблазнах изменчивых дней; 

За здравье и ближних далёких, 
Далёких, но сердцу родных, 
И в память друзей одиноких, 
Почивших в могилах немых. 

[1862]


[1]

***

Моя вечерняя звезда, 
Моя последняя любовь! 
На потемневшие года 
Приветный луч пролей ты вновь! 

Средь юных, невоздержных лет 
Мы любим блеск и пыл огня; 
Но полурадость, полусвет 
Теперь отрадней для меня. 

1855


[1]

Эперне

1

Икалось ли тебе, Давыдов, 
Когда шампанское я пил 
Различных вкусов, свойств и видов, 
Различных возрастов и сил, 

Когда в подвалах у Моэта 
Я жадно поминал тебя, 
Любя наездника-поэта, 
Да и шампанское любя? 

Здесь бьёт Кастальский ключ, питая 
Небаснословною струёй; 
Поэзия - здесь вещь ручная: 
Пять франков дай - и пей и пой! 

Моэт - вот сочинитель славный! 
Он пишет прямо набело, 
И стих его, живой и плавный, 
Ложится на душу светло. 

Живёт он славой всенародной; 
Поэт доступный, всем с руки, 
Он переводится свободно 
На все живые языки. 

Недаром он стяжал известность 
И в школу все к нему спешат: 
Его текущую словесность 
Все поглощают нарасхват. 

Поэм в стеклянном переплёте 
В его архивах миллион. 
Гомер! хоть ты в большом почёте, - 
Что твой воспетый Илион? 

Когда тревожила нас младость 
И жажда ощущений жгла, 
Его поэма, наша радость, 
Настольной книгой нам была. 

Как много мы ночей бессонных, 
Забыв все тягости земли, 
Ночей прозрачных, благосклонных, 
С тобой над нею провели. 

Прочтёшь поэму - и, бывало, 
Давай полдюжину поэм! 
Как ни читай, - кажись, всё мало… 
И зачитаешься совсем. 

В тех подземелиях гуляя, 
Я думой ожил в старине; 
Гляжу: биваком рать родная 
Расположилась в Эперне. 

Лихой казак, глазам и слуху, 
Предстал мне: песни и гульба! 
Пьют эпернейскую сивуху, 
Жалея только, что слаба. 

Люблю я русскую натуру: 
В бою он лев; пробьют отбой - 
Весельчаку и балагуру 
И враг всё тот же брат родной. 

Оставя боевую пику, 
Казак здесь мирно пировал, 
Но за Москву, французам в пику, 
Их погреба он осушал. 

Вином кипучим с гор французских 
Он поминал родимый Дон, 
И, чтоб не пить из рюмок узких, 
Пил прямо из бутылок он. 

Да и тебя я тут подметил, 
Мой бородинский бородач! 
Ты тут друзей давнишних встретил, 
И поцелуй твой был горяч. 

Дней прошлых свитки развернулись, 
Все поэтические сны 
В тебе проснулись, встрепенулись 
Из-за душевной глубины. 

Вот край, где радость льёт обильно 
Виноточивая лоза; 
И из очей твоих умильно 
Скатилась пьяная слеза! 

2

Так из чужбины отдаленной 
Мой стих искал тебя, Денис! 
А уж тебя ждал неизменный 
Не виноград, а кипарис. 

На мой привет отчизне милой 
Ответом скорбный голос был, 
Что свежей братскою могилой 
Дополнен ряд моих могил. 

Искал я друга в день возврата, 
Но грустен был возврата день! 
И собутыльника и брата 
Одну я с грустью обнял тень. 

Остыл поэта светлый кубок, 
Остыл и партизанский меч; 
Средь благовонных чаш и трубок 
Уж не кипит живая речь. 

С неё не сыплются, как звезды, 
Огни и вспышки острых слов, 
И речь наездника - наезды 
Не совершает на глупцов. 

Струёй не льётся вечно новой 
Бивачных повестей рассказ 
Про льды Финляндии суровой, 
Про огнедышащий Кавказ, 

Про год, запечатлённый кровью, 
Когда, под заревом Кремля, 
Пылая местью и любовью, 
Восстала русская земля. 

Когда, принесши безусловно 
Все жертвы на алтарь родной, 
Единодушно, поголовно 
Народ пошёл на смертный бой. 

Под твой рассказ народной были, 
Животрепещущий рассказ, 
Из гроба тени выходили, 
И блеск их ослеплял наш глаз. 

Багратион - Ахилл душою, 
Кутузов - мудрый Одиссей, 
Сеславин, Кульнев - простотою 
И доблестью муж древних дней! 

Богатыри эпохи сильной, 
Эпохи славной, вас уж нет! 
И вот сошёл во мрак могильный 
Ваш сослуживец, ваш поэт! 

Смерть сокрушила славы наши, 
И смотрим мы с слезой тоски 
На опрокинутые чаши, 
На упразднённые венки. 

Зову, - молчит припев бывалый; 
Ищу тебя, - но дом твой пуст; 
Не встретит стих мой запоздалый 
Улыбки охладевших уст. 

Но песнь мою, души преданье 
О светлых, безвозвратных днях, 
Прими, Денис, как возлиянье 
На прах твой, сердцу милый прах! 

1839 - 1854


Княгине Вере Аркадьевне Голицыной

Поздравить с пасхой вас спешу я, 
И, вместо красного яйца, 
Портрет курносого слепца 
Я к вашим ножкам, их целуя, 
С моим почтеньем приношу 
И вас принять его прошу. 
Гостинец мой не очень сладок, - 
Боюсь, увидя образ мой, 
Вы скажете: «Куда ты гадок, 
Любезнейший голубчик мой! 
Охота ж, и куда некстати, 
С такою рожею дрянной 
Себя выказывать в печати!» 
Чухонский, греческий ли нос 
Мне влеплен был? - не в том вопрос. 
Глаза ли мне иль просто щели 
Судьбы благие провертели - 
И до того мне дела нет! 
Но если скажет мой портрет, 
Что я вам предан всей душою, 
Что каждый день и каждый час 
Молю, с надеждой и тоскою, 
Чтоб ваш хранитель-ангел спас 
Вас от недуга и от скуки - 
Сидеть и ждать, поджавши руки, 
Сегодня так же, как вчера, 
Когда помогут доктора; 
Что я молю, чтобы с весною 
Опять босфорской красотою 
К здоровью, к радостям земли 
Вы благодатно расцвели; 
Молю, чтоб к Золотому Рогу 
Вам случай вновь открыл дорогу, 
Чтоб любоваться вновь могли 
Небес прозрачных ярким блеском 
И негой упоённым днём 
Там, где в сияньи голубом 
Пестреют чудным арабеском 
Гор разноцветных шишаки, 
Султанов пышные жилища, 
Сады, киоски и кладбища 
И минаретные штыки. 
Там пред Эюбом живописным, 
Венчаясь лесом кипарисным, 
Картина чудной красоты 
Свои раскинула узоры; 
И в неге цепенеют взоры, 
И на душу летят мечты, 
Там, как ваянья гробовые, 
И неподвижно и без слов, 
Накинув на себя покров, 
Сидят турчанки молодые 
На камнях им родных гробов. 
Волшебный край! Шехеразады 
Живая сказочная ночь! 
Дремоты сердца и услады 
Там ум не в силах превозмочь. 
Там вечно свежи сновиденья, 
Живёшь без цели, наобум, 
И засыпают сном забвенья 
Дней прежних суетность и шум. 
Когда всё то портрет вам скажет, 
Меня чрезмерно он обяжет, 
И я тогда скажу не ложь, 
Что список с подлинником схож. 

18 апреля 1853, Дрезден


Масленица на чужой стороне

Здравствуй, в белом сарафане 
Из серебряной парчи! 
На тебе горят алмазы, 
Словно яркие лучи. 

Ты живительной улыбкой, 
Свежей прелестью лица 
Пробуждаешь к чувствам новым 
Усыплённые сердца! 

Здравствуй, русская молодка, 
Раскрасавица-душа, 
Белоснежная лебёдка, 
Здравствуй, матушка-зима! 

Из-за льдистого Урала 
Как сюда ты невзначай, 
Как, родная, ты попала 
В бусурманский этот край? 

Здесь ты, сирая, не дома, 
Здесь тебе не по нутру; 
Нет приличного приёма 
И народ не на юру. 

Чем твою мы милость встретим? 
Как задать здесь пир горой? 
Не суметь им, немцам этим, 
Поздороваться с тобой. 

Не напрасно дедов слово 
Затвердил народный ум: 
«Что для русского здорово, 
То для немца карачун!» 

Нам не страшен снег суровый, 
С снегом - батюшка-мороз, 
Наш природный, наш дешёвый 
Пароход и паровоз. 

Ты у нас краса и слава, 
Наша сила и казна, 
Наша бодрая забава, 
Молодецкая зима! 

Скоро масленицы бойкой 
Закипит широкий пир, 
И блинами и настойкой 
Закутит крещёный мир. 

В честь тебе и ей Россия, 
Православных предков дочь, 
Строит горы ледяные 
И гуляет день и ночь. 

Игры, братские попойки, 
Настежь двери и сердца! 
Пышут бешеные тройки, 
Снег топоча у крыльца. 

Вот взвились и полетели, 
Что твой сокол в облаках! 
Красота ямской артели 
Вожжи ловко сжал в руках; 

В шапке, в синем полушубке 
Так и смотрит молодцом, 
Погоняет закадычных 
Свистом, ласковым словцом. 

Мать дородная в шубейке 
Важно в розвальнях сидит, 
Дочка рядом в душегрейке, 
Словно маков цвет горит. 

Яркой пылью иней сыплет 
И одежду серебрит, 
А мороз, лаская, щиплет 
Нежный бархатец ланит. 

И белее и румяней 
Дева блещет красотой, 
Как алеет на поляне 
Снег под утренней зарёй. 

Мчатся вихрем, без помехи 
По полям и по рекам, 
Звонко щёлкают орехи 
На веселие зубкам. 

Пряник, мой однофамилец, 
Также тут не позабыт, 
А наш пенник, наш кормилец, 
Сердце любо веселит. 

Разгулялись город, сёла, 
Загулялись стар и млад, - 
Всем зима родная гостья, 
Каждый масленице рад. 

Нет конца весёлым кликам, 
Песням, удали, пирам. 
Где тут немцам-горемыкам 
Вторить вам, богатырям? 

Сани здесь - подобной дряни 
Не видал я на веку; 
Стыдно сесть в чужие сани 
Коренному русаку. 

Нет, красавица, не место 
Здесь тебе, не обиход, 
Снег здесь - рыхленькое тесто, 
Вял мороз и вял народ. 

Чем почтят тебя, сударку? 
Разве кружкою пивной, 
Да копеечной сигаркой, 
Да копчёной колбасой. 

С пива только кровь густеет, 
Ум раскиснет и лицо; 
То ли дело, как прогреет 
Наше рьяное винцо! 

Как шепнёт оно в догадку 
Ретивому на ушко, - 
Не споет, ей-ей, так сладко 
Хоть бы вдовушка Клико! 

Выпьет чарку-чародейку 
Забубенный наш земляк: 
Жизнь копейка! - смерть-злодейку 
Он считает за пустяк. 

Немец к мудрецам причислен, 
Немец - дока для всего, 
Немец так глубокомыслен, 
Что провалишься в него. 

Но, по нашему покрою, 
Если немца взять врасплох, 
А особенно зимою, 
Немец - воля ваша!- плох. 

20 февраля 1853, Дрезден


***

За милой встречей вслед на жизненном пути 
Как часто близок день утрат и расставанья. 
И там, где молодость воскликнет: до свиданья! 
Там старость говорит печальное прости. 

1852, Карлсбад


Палестина

Свод безоблачно синий 
Иудейских небес, 
Беспредельность пустыни, 
Одиноких древес. 
Пальмы, маслины скудной 
Бесприютная тень, 
Позолотою чудной 
Ярко блещущий день. 

По степи - речки ясной 
Не бежит полоса, 
По дороге безгласной 
Не слыхать колеса. 
Только с ношей своею 
(Что ему зной и труд!), 
Длинно вытянув шею, 
Выступает верблюд. 

Ладия и телега 
Беспромышленных стран, 
Он идёт до ночлега; 
Вслед за ним караван. 
Иль, бурнусом обвитый, 
На верблюде верхом 
Бедуин сановитый, 
Знойно-смуглый лицом. 

Словно зыбью качаясь, 
Он торчит и плывёт, 
На ходу подаваясь 
То назад, то вперёд. 
Иль промчит кобылица 
Шейха с длинным ружьём, 
Иль кружится как птица 
Под лихим седоком. 

Помянув Магомета, 
Всадник, встретясь с тобой, 
К сердцу знаком привета 
Прикоснётся рукой. 
Полдень жаркий пылает, 
Воздух - словно огонь; 
Путник жаждой сгорает 
И томящийся конь. 

У гробницы с чалмою 
Кто-то вырыл родник; 
Путник жадной душою 
К хладной влаге приник. 
Благодетель смиренный! 
Он тебя от души 
Помянул, освеженный 
В опалённой глуши. 

Вот под сенью палаток 
Быт пустынных племён: 
Женский склад - отпечаток 
Первобытных времён. 
Вот библейского века 
Верный сколок: точь-в-точь 
Молодая Ревекка, 
Вафуилова дочь. 

Голубой пеленою 
Стан красивый сокрыт, 
Взор восточной звездою 
Под ресницей блестит. 
Величаво, спокойно 
Дева сходит к ключу; 
Водонос держит стройно, 
Прижимая к плечу. 

В поле кактус иглистый 
Распускает свой цвет. 
В дальней тьме - каменистый 
Аравийский хребет. 
На вершинах суровых 
Гаснет день средь зыбей, 
То златых, то лиловых, 
То зелёных огней. 

Чудно блещут картины 
Ярких красок игрой. 
Светлый край Палестины! 
Упоённый тобой, 
Пред рассветом, пустыней, 
Я несусь на коне 
Богомольцем к святыне, 
С детства родственной мне. 

Шейх с летучим отрядом 
Мой дозор боевой; 
Впереди, сзади, рядом 
Вьётся пёстрый их рой. 
Недоверчиво взгляды 
Озирают вокруг: 
Хищный враг из засады 
Не нагрянет ли вдруг? 

На пути, чуть пробитом 
Средь разорванных скал, 
Конь мой чутким копытом 
По обломкам ступал. 
Сон под звёздным намётом; 
Запылали костры; 
Сон тревожит полётом 
Вой шакалов с горы. 

Эпопеи священной 
Древний мир здесь разверст: 
Свиток сей неизменный 
Начертал божий перст. 
На Израиль с заветом 
Здесь сошла божья сень: 
Воссиял здесь рассветом 
Человечества день. 

Край святой Палестины, 
Край чудес искони! 
Горы, дебри, равнины, 
Дни и ночи твои, 
Внешний мир, мир подспудный, 
Всё, что было, что есть - 
Всё поэзии чудной 
Благодатная весть! 

И в ответ на призванье 
Жизнь горе возлетев, 
Жизнь - одно созерцанье 
И молитвы напев. 
Отблеск светлых видений 
На душе не угас; 
Дни святых впечатлений, 
Позабуду ли вас? 

1850 (?)


Ночь на Босфоре

На луну не раз любовался я, 
На жемчужный дождь светлых струй ея, 
Но другой луны, но других небес 
Чудный блеск раскрыл - новый мир чудес; 
Не луну я знал - разве тень луны, 
Красотам ночей я не знал цены. 

Я их здесь узнал; здесь сказалось мне 
Всё, что снится нам в баснословном сне; 
Смотришь - ночь не ночь, смотришь - день не день, 
Голубой зарёй блещет ночи тень. 
Разглядеть нельзя в голубой дали: 
Где конец небес, где рубеж земли? 

Вспыхнул свод небес под огнём лампад; 
Всех красавиц звёзд не обхватит взгляд; 
И одна другой веселей горит 
И на нас милей и нежней глядит. 
Вот одна звезда из среды подруг 
Покатилась к нам и погасла вдруг. 

Чешуёй огня засверкал Босфор, 
Пробежал по нём золотой узор. 
Средь блестящих скал великан утёс 
Выше всех чело и светлей вознёс; 
Кипарис в тени серебром расцвел, 
И блестят верхи минаретных стрел. 

Скорлупой резной чуть струю задев, 
Промелькнул каик. Перл восточных дев 
Невидимкой в нём по волнам скользит; 
С головы до ног тканью стан обвит; 
И, дремотой чувств услаждая лень, 
Пронеслась она, как немая тень. 

Золотые сны, голубые сны 
Сходят к нам с небес на лучах луны. 
Негой дышит ночь! что за роскошь в ней! 
Нет, нигде таких не видать ночей! 
И молчит она, и поёт она, 
И в душе одной ночи песнь слышна. 

1849


Босфор

У меня под окном, тёмной ночью и днём, 
Вечно возишься ты, беспокойное море; 
Не уляжешься ты, и, с собою в борьбе, 
Словно тесно тебе на свободном просторе. 

О, шуми и бушуй, пой и плачь, и тоскуй, 
Своенравный сосед, безумолкное море! 
Наглядеться мне дай, мне наслушаться дай, 
Как играешь волной, как ты мыкаешь горе. 

Всё в тебе я люблю. Жадным слухом ловлю 
Твой протяжный распев, волн дробящихся грохот, 
И подводный твой гул, и твой плеск, и твой рев, 
И твой жалобный стон, и твой бешеный хохот. 

Глаз с тебя не свожу, за волнами слежу; 
Тишь лежит ли на них, нежно веет ли с юга, - 
Всё слились в бирюзу; но, почуя грозу, 
Что с полночи летит, - почернеют с испуга. 

Всё сильней их испуг, и запрыгают вдруг, 
Как стада диких коз по горам и стремнинам; 
Ветер роет волну, ветер мечет волну, 
И беснуется он по кипящим пучинам. 

Но вот буйный уснул; волн смирился разгул, 
Только шаткая зыбь всё ещё бродит, бродит; 
Море вздрогнет порой - как усталый больной, 
Облегчившись от мук, дух с трудом переводит. 

Каждый день, каждый час новым зрелищем нас 
Манит в чудную даль голубая равнина: 
Там, в пространстве пустом, в углубленьи морском, 
Всё - приманка глазам, каждый образ - картина. 

Паруса распустив, как легок и красив 
Двух стихий властелин, величавый и гибкий, 
Бриг несётся - орлом средь воздушных равнин, 
Змий морской - он скользит по поверхности зыбкой. 

Закоптив неба свод, вот валит пароход, 
По покорным волнам он стучит и колотит; 
Огнедышащий кит, море он кипятит, 
Бой огромных колёс волны в брызги молотит. 

Не под тенью густой, - над прозрачной волной 
Собирается птиц среброперая стая; 
Все кружат на лету; то махнут в высоту, 
То, спустившись, нырнут, грустный крик испуская. 

От прилива судов со всемирных концов 
Площадь моря кипит многолюдным базаром; 
Здесь и север, и юг, запад здесь и восток - 
Все приносят оброк разнородным товаром. 

Вот снуют здесь и там - против волн, по волнам, 
Челноки, каики вереницей проворной; 
Лиц, одежд пестрота; всех отродий цвета, 
Кож людских образцы: белой, смуглой и чёрной. 

Но на лоно земли сон и мрак уж сошли; 
Только море не спит и рыбак с ним не праздный; 
Там на лодках, в тени, загорелись огни; 
Опоясалась ночь словно нитью алмазной. 

Нет пространству границ! Мыслью падаешь ниц - 
И мила эта даль, и страшна бесконечность! 
И в единый символ, и в единый глагол 
Совмещается нам - скоротечность и вечность. 

Море, с первого дня ты пленило меня! 
Как полюбишь тебя - разлюбить нет уж силы; 
Опостылит земля - и леса, и поля, 
Прежде милые нам, после нам уж не милы; 

Нужны нам: звучный плеск, разноцветный твой блеск, 
Твой прибой и отбой, твой простор и свобода; 
Ты природы душа! Как ни будь хороша, - 
Где нет жизни твоей - там бездушна природа! 

1849


Степь

Бесконечная Россия 
Словно вечность на земле! 
Едешь, едешь, едешь, едешь, 
Дни и вёрсты нипочём! 
Тонут время и пространство 
В необъятности твоей. 

Степь широко на просторе 
Поперёк и вдоль лежит, 
Словно огненное море 
Зноем пышет и палит. 

Цепенеет воздух сжатый, 
Не пахнёт на душный день 
С неба ветерок крылатый, 
Ни прохладной тучки тень. 

Небеса, как купол медный, 
Раскалились. Степь гола; 
Кое-где пред хатой бедной 
Сохнет бедная ветла. 

С кровли аист долгоногой 
Смотрит, верный домосед; 
Добрый друг семьи убогой, 
Он хранит её от бед. 

Шагом, с важностью спокойной 
Тащут тяжести волы; 
Пыль метёт метелью знойной, 
Вьюгой огненной золы. 

Как разбитые палатки 
На распутии племён - 
Вот курганы, вот загадки 
Неразгаданных времён. 

Пусто всё, однообразно, 
Словно замер жизни дух; 
Мысль и чувство дремлют праздно, 
Голодают взор и слух. 

Грустно! Но ты грусти этой 
Не порочь и не злословь: 
От неё в душе согретой 
Свято теплится любовь. 

Степи голые, немые, 
Всё же вам и песнь, и честь! 
Всё вы - матушка-Россия, 
Какова она ни есть! 

Июнь 1849


Зима

В дни лета природа роскошно, 
Как дева младая, цветёт 
И радостно денно и нощно 
Ликует, пирует, поёт. 

Красуясь в наряде богатом, 
Природа царицей глядит, 
Сафиром, пурпуром, златом 
Облитая, чудно горит. 

И пышные кудри и косы 
Скользят с-под златого венца, 
И утром и вечером росы 
Лелеют румянец лица. 

И полные плечи и груди - 
Всё в ней красота и любовь, 
И ею любуются люди, 
И жарче струится в них кровь. 

С приманки влечёт на приманку! 
Приманка приманки милей! 
И день с ней восторг спозаранку, 
И ночь упоительна с ней! 

Но поздняя осень настанет: 
Природа состарится вдруг; 
С днём каждым всё вянет, всё вянет, 
И ноет в ней тайный недуг. 

Морщина морщину пригонит, 
В глазах потухающих тьма, 
Ко сну горемычную клонит, 
И вот к ней приходит зима. 

Из снежно-лебяжьего пуху 
Спешит пуховик ей постлать, 
И тихо уложит старуху, 
И скажет ей: спи, наша мать! 

И спит она дни и недели, 
И полгода спит напролёт, 
И сосны над нею и ели 
Раскинули тёмный намёт. 

И вьюга ночная тоскует 
И воет над снежным одром, 
И месяц морозный целует 
Старушку, убитую сном. 

Ноябрь 1848


Сумерки

Чего в мой дремлющий тогда не входит ум? 
Державин 
Когда бледнеет день, и сумрак задымится, 
И молча на поля за тенью тень ложится, 
В последнем зареве сгорающего дня 
Есть сладость тайная и прелесть для меня, 
Люблю тогда один, без цели, тихим шагом, 
Бродить иль по полю, иль в роще за оврагом. 
Кругом утихли жизнь и бой дневных работ; 
Заботливому дню на смену ночь идёт, 
И словно к таинству природа приступила 
И ждёт, чтобы зажглись небес паникадила. 

Брожу задумчиво, и с сумраком полей 
Сольются сумерки немой мечты моей. 
И только изредка звук дальний, образ смутный 
По сонному уму прорежет след минутный 
И мир действительный напомнит мне слегка. 
Чу! песня звонкая лихого ямщика 
С дороги столбовой несётся. Парень бойкой, 
Поёт и правит он своей задорной тройкой. 
Вот тусклый огонёк из-за окна мелькнул, 
Тут голосов людских прошёл невнятный гул, 
Там жалобно завыл собаки лай нестройный - 
И всё опять замрёт в околице спокойной. 

А тут нежданный стих, неведомо с чего, 
На ум мой налетит и вцепится в него; 
И слово к слову льнёт, и звук созвучья ищет, 
И леший звонких рифм юлит, поёт и свищет. 

Сентябрь 1848, Лесная дача


***

На людской стороне, 
На жилом берегу, 
Грустно мне, тошно мне 
И сказать не могу. 

Убежал бы я прочь 
Под дремучую тень, 
Где в зелёную ночь 
Потонул яркий день. 

Там деревья сплелись 
Изумрудным шатром, 
Там цветы разрослись 
Благовонным ковром. 

От житейских тревог 
Я бы там отдохнул, 
На цветы бы прилёг 
И беспечно заснул. 

Апрель 1847


***

Смерть жатву жизни косит, косит 
И каждый день, и каждый час 
Добычи новой жадно просит 
И грозно разрывает нас. 

Как много уж имён прекрасных 
Она отторгла у живых, 
И сколько лир висит безгласных 
На кипарисах молодых. 

Как много сверстников не стало, 
Как много младших уж сошло, 
Которых утро рассветало, 
Когда нас знойным полднем жгло… 

А мы остались, уцелели 
Из этой сечи роковой, 
Но смертью ближних оскудели 
И уж не рвёмся в жизнь, как в бой. 

Печально век свой доживая, 
Мы запоздавшей смены ждём, 
С днём каждым сами умирая, 
Пока не вовсе мы умрём. 

Сыны другого поколенья, 
Мы в новом - прошлогодний цвет: 
Живых нам чужды впечатленья, 
А нашим - в них сочувствий нет. 

Они, что любим, разлюбили, 
Страстям их - нас не волновать! 
Их не было там, где мы были, 
Где будут - нам уж не бывать! 

Наш мир - им храм опустошенный, 
Им баснословье - наша быль, 
И то, что пепел нам священный, 
Для них одна немая пыль. 

Так, мы развалинам подобны, 
И на распутии живых 
Стоим, как памятник надгробный 
Среди обителей людских. 

1840


Любить. Молиться. Петь

Любить. Молиться. Петь. Святое назначенье 
Души, тоскующей в изгнании своём, 
Святого таинства земное выраженье, 
Предчувствие и скорбь о чём-то неземном, 
Преданье тёмное о том, что было ясным, 
И упование того, что будет вновь; 
Души, настроенной к созвучию с прекрасным, 
Три вечные струны: молитва, песнь, любовь! 
Счастлив, кому дано познать отраду вашу, 
Кто чашу радости и горькой скорби чашу 
Благословлял всегда с любовью и мольбой 
И песни внутренней был арфою живой! 

[1839]


На память

В края далёкие, под небеса чужие  
Хотите вы с собой на память перенесть  
О ближних, о стране родной живую весть,  
Чтоб стих мой сердцу мог, в минуты неземные, 
Как верный часовой, откликнуться: Россия! 
Когда беда придёт иль просто как-нибудь  
Тоской по родине заноет ваша грудь, 
Не ждите от меня вы радостного слова; 
Под свежим трауром печального покрова, 
Сложив с главы своей венок блестящих роз, 
От речи радостной, от песни вдохновенной 
Отвыкла муза: ей над урной драгоценной 
Отныне суждено быть музой вечных слёз. 
Одною думою, одним событьем полный, 
Когда на чуждый брег вас переносят волны 
И звуки родины должны в последний раз 
Печально врезаться и отозваться в вас, 
На память и в завет о прошлом в мире новом 
Я вас напутствую единым скорбным словом, 
Затем, что скорбь моя превыше сил моих; 
И, верный памятник сердечных слёз и стона, 
Вам затвердит одно рыдающий мой стих: 
Что яркая звезда с родного небосклона 
Внезапно сорвана средь бури роковой, 
Что песни лучшие поэзии родной 
Внезапно замерли на лире онемелой, 
Что пал во всей поре красы и славы зрелой 
Наш лавр, наш вещий лавр, услада наших дней, 
Который трепетом и сладкозвучным шумом 
От сна воспрянувших пророческих ветвей 
Вещал глагол богов на севере угрюмом, 
Что навсегда умолк любимый наш поэт, 
Что скорбь постигла нас, что Пушкина уж нет. 

1837


[1]

Ты светлая звезда

Ты светлая звезда таинственного мира, 
Куда я возношусь из тесноты земной, 
Где ждёт меня тобой настроенная лира, 
Где ждут меня мечты, согретые тобой. 

Ты облако моё, которым день мой мрачен, 
Когда задумчиво я мыслю о тебе, 
Иль измеряю путь, который нам назначен, 
И где судьба моя чужда твоей судьбе. 

Ты тихий сумрак мой, которым грудь свежеет, 
Когда на западе заботливого дня 
Мой отдыхает ум и сердце вечереет, 
И тени смертные снисходят на меня. 

1837


[1]

Я пережил

Я пережил и многое, и многих, 
И многому изведал цену я; 
Теперь влачусь в одних пределах строгих 
Известного размера бытия. 
Мой горизонт и сумрачен, и близок, 
И с каждым днём всё ближе и темней. 
Усталых дум моих полёт стал низок, 
И мир души безлюдней и бедней. 
Не заношусь вперёд мечтою жадной, 
Надежды глас замолк, - и на пути, 
Протоптанном действительностью хладной, 
Уж новых мне следов не провести. 
Как ни тяжёл мне был мой век суровый, 
Хоть житницы моей запас и мал, 
Но ждать ли мне безумно жатвы новой, 
Когда уж снег из зимних туч напал? 
По бороздам серпом пожатой пашни 
Найдёшь ещё, быть может, жизни след; 
Во мне найдёшь, быть может, след вчерашний, - 
Но ничего уж завтрашнего нет. 
Жизнь разочлась со мной; она не в силах 
Мне то отдать, что у меня взяла, 
И что земля в глухих своих могилах 
Безжалостно навеки погребла. 

1837


Вяземский потерял пятерых детей. Из близких ему людей в 1837 году погиб Пушкин и умер И. И. Дмитриев.

Ещё тройка

Тройка мчится, тройка скачет, 
Вьётся пыль из-под копыт, 
Колокольчик звонко плачет, 
И хохочет, и визжит. 

По дороге голосисто 
Раздаётся яркий звон, 
То вдали отбрякнет чисто, 
То застонет глухо он. 

Словно леший ведьме вторит 
И аукается с ней, 
Иль русалка тараторит 
В роще звучных камышей. 

Русской степи, ночи тёмной 
Поэтическая весть! 
Много в ней и думы томной, 
И раздолья много есть. 

Прянул месяц из-за тучи, 
Обогнул своё кольцо 
И посыпал блеск зыбучий 
Прямо путнику в лицо. 

Кто сей путник? И отколе, 
И далёк ли путь ему? 
По неволи иль по воле 
Мчится он в ночную тьму? 

На веселье иль кручину, 
К ближним ли под кров родной 
Или в грустную чужбину 
Он спешит, голубчик мой? 

Сердце в нём ретиво рвётся 
В путь обратный или вдаль? 
Встречи ль ждёт он не дождётся 
Иль покинутого жаль? 

Ждёт ли перстень обручальный, 
Ждут ли путника пиры 
Или факел погребальный 
Над могилою сестры? 

Как узнать? Уж он далёко! 
Месяц в облако нырнул, 
И в пустой дали глубоко 
Колокольчик уж заснул. 

[1834]


Разговор 7 апреля 1832 года

Графине Е. М. Завадовской 
Нет-нет, не верьте мне: я пред собой лукавил, 
Когда я вас на спор безумно вызывал; 
Ваш май, ваш Петербург порочил и бесславил 
И в ваших небесах я солнце отрицал. 

Во лжи речей моих глаза уликой были: 
Я вас обманывал - но мог ли обмануть? 
Взглянули б на меня, и первые не вы ли 
К тому, что мыслю я, легко нашли бы путь? 

Я Петербург люблю, с его красою стройной, 
С блестящим поясом роскошных островов, 
С прозрачной ночью - дня соперницей беззнойной, 
И с свежей зеленью младых его садов. 

Я Петербург люблю, к его пристрастен лету: 
Так пышно светится оно в волнах Невы; 
Но более всего как не любить поэту 
Прекрасной родины, где царствуете вы? 

Природы северной любуяся зерцалом, 
В вас любит он её величье, тишину, 
И жизнь цветущую под хладным покрывалом, 
И зиму яркую, и кроткую весну. 

Роскошен жаркий юг с своим сияньем знойным 
И чудно-знойными глазами жён и дев - 
Сим чутким зеркалом их думам беспокойным, 
В котором так кипят любви восторг и гнев. 

Обворожительны их прелестей зазывы, 
Их нега, их тоска, их пламенный покой, 
Их бурных прихотей нежданные порывы, 
Как вспышки молнии из душной тьмы ночной. 

Любовь беснуется под воспалённым югом; 
Не ангелом она святит там жизни путь - 
Она горит в крови отравой и недугом 
И уязвляет в кровь болезненную грудь. 

Но сердцу русскому есть красота иная, 
Сын севера признал другой любви закон: 
Любовью чистою таинственно сгорая, 
Кумир божественный лелеет свято он. 

Красавиц северных он любит безмятежность, 
Чело их, чуждое язвительных страстей, 
И свежесть их лица, и плеч их белоснежность, 
И пламень голубой их девственных очей. 

Он любит этот взгляд, в котором нет обмана, 
Улыбку свежих уст, в которой лести нет, 
Величье стройное их царственного стана 
И чистой прелести ненарушимый цвет. 

Он любит их речей и ласк неторопливость 
И в шуме светских игр приметные едва, 
Но сердцу внятные - чувствительности живость 
И, чувством звучные, немногие слова. 

Красавиц северных царица молодая! 
Чистейшей красоты высокий идеал! 
Вам глаз и сердца дань, вам лиры песнь живая 
И лепет трепетный застенчивых похвал! 

1832


Тоска

В. И. Бухариной 
Не знаю я - кого, чего ищу, 
Не разберу, чем мысли тайно полны; 
Но что-то есть, о чём везде грущу, 
Но снов, но слёз, но дум, желаний волны 
Текут, кипят в болезненной груди, 
И цели я не вижу впереди. 

Когда смотрю, как мчатся облака, 
Гонимые невидимою силой, - 
Я трепещу, меня берёт тоска, 
И мыслю я: «Прочь от земли постылой! 
Зачем нельзя мне к облакам прильнуть 
И с ними вдаль лететь куда-нибудь?» 

Шумит ли ветр? мне на ухо души 
Он тёмные нашёптывает речи 
Про чудный край, где кто-то из глуши 
Манит меня приветом тайной встречи; 
И сих речей отзывы, как во сне, 
Твердит душа с собой наедине. 

Когда под гром оркестра пляски зной 
Всех обдаёт весёлостью безумной, 
Обвитая невидимой рукой, 
Из духоты существенности шумной, 
Я рвусь в простор иного бытия, 
И до земли уж не касаюсь я. 

При блеске звёзд в таинственный тот час, 
Как ночи сон мир видимый объемлет 
И бодрствует то, что не наше в нас, 
Что жизнь души, - а жизнь земная дремлет, - 
В тот час один сдаётся мне: живу, 
И сны одни я вижу наяву. 

Весь мир, вся жизнь загадка для меня, 
Который нет обещанного слова. 
Всё мнится мне: я накануне дня, 
Который жизнь покажет без покрова; 
Но настаёт обетованный день, 
И предо мной всё та же, та же тень. 

[1831]


Хандра
(Песня)

Сердца томная забота, 
Безымянная печаль! 
Я невольно жду чего-то, 
Мне чего-то смутно жаль. 

Не хочу и не умею 
Я развлечь свою хандру: 
Я хандру свою лелею, 
Как любви своей сестру. 

Ей предавшись с сладострастьем, 
Благодарно помню я, 
Что сироткой под ненастьем 
Разрослась любовь моя; 

Дочь туманного созвездья, 
Красных дней и ей не знать, 
Ни сочувствий, ни возмездья 
Бесталанной не видать. 

Дети тайны и смиренья, 
Гости сердца моего 
Остаются без призренья 
И не просят ничего. 

Жертвы милого недуга, 
Им знакомого давно, 
Берегут они друг друга 
И горюют заодно. 

Их никто не приголубит, 
Их ничто не исцелит… 
Поглядишь: хандра всё любит, 
А любовь всегда хандрит. 

[1831]


Осень 1830 года

Il faisait beau en effet. Comment 
une idee sinistre aurait elle pu 
poindre parmi tant de gracieuses 
sensations? Rien ne m'apparaissait 
plus sous le meme aspect qu'auparavant. 
Ce beau soleil, ce ciel si pur, 
cette jolie freur, tout cela etait 
blanc et pale de la couleur d'un linceul. 
           Le dernier jour d'un condamne 
Творец зелёных нив и голубого свода! 
Как верить тяжело, чтобы твоя природа, 
Чтобы тот светлый мир, который создал ты, 
Который ты облек величьем красоты, 
Могли быть смертному таинственно враждебны; 
Чтоб воздух, наших сил питатель сей целебный, 
Внезапно мог на нас предательски дохнуть 
И язвой лютою проникнуть в нашу грудь; 
Чтобы земля могла, в благом твоём законе, 
Заразой нас питать на материнском лоне! 

Как осень хороша! как чисты небеса! 
Как блещут и горят янтарные леса 
В оттенках золотых, в багряных переливах! 
Как солнце светится в волнах, на свежих нивах! 
Как сердцу радостно раскрыться и дышать, 
Любуяся кругом на божью благодать. 
Средь пиршества земли, за трапезой осенней, 
Прощальной трапезой, тем смертным драгоценней, 
Что зимней ночи мрак последует за ней, 
Как веселы сердца доверчивых гостей. 

Но горе! тайный враг, незримый, неизбежный, 
Средь празднества потряс хоругвию мятежной. 
На ней начертано из букв кровавых: Мор. 
И что вчера ещё увеселяло взор, 
Что негу чистую по сердцу разливало: 
Улыбчивых небес лазурное зерцало, 
Воздушной синевы прозрачность, и лугов 
Последней зеленью играющий покров, 
И полные ещё дыханьем благовонным 
Леса, облитые как золотом червонным, - 

Весь этот пышный храм, святилище красот, 
Не изменившийся, сегодня уж не тот; 
Не в радость пёстрый лес и ярких гор вершина, 
Печальным облаком омрачена картина: 
Тень грозной истины лежит на ней. Она 
В хладеющую грудь проникнула до дна. 
Из истин, истина единая живая, 
Смерть воцарилась, жизнь во лжи изобличая, 
И сердце, сжатое боязнью и тоской, 
Слабеет и падёт под мыслью роковой. 

Не верьте небесам: им чувство доверялось, 
Но сардонически и небо улыбалось. 
Есть солнце на небе, а бедствует земля. 
Сияньем праздничным одеяны поля, 
И никогда пышней не зрелся нам мир божий; 
Но светлых сих полей владетель и прохожий, 
Земного царства царь, в владении своём, 
Один под бич поник униженным челом, 
Один, среди богатств цветущего наследства, 
Он предан на земле в добычу зла и бедства. 

Скорбь в разных образах грозит ему. В борьбе 
С Протеем нет ему убежища в себе. 
Один в минувшем он и в будущем несчастен, 
Один предвидит зло и забывать не властен, 
Один не страждущий, он страждет о других; 
То слёз своих родник, то в доле слёз чужих; 
Иль жертвой падает, иль из своих объятий 
На лютый жертвенник он отпускает братий. 
Во дни кровавые народных непогод, 
Когда предускорён природы мерный ход, 

Когда с небес падёт карательная клятва, 
И смерти алчущей сторицей зреет жатва 
Под знойной яростью убийственных страстей, - 
Так в жертвах, преданных секирам палачей, 
Последняя стоит, в живой кончине страха, 
И очереди ждет, чтоб упразднилась плаха. 
Отсрочка ей не жизнь, судьбы коварный дар; 
И вместо, чтоб пресёк в ней жизнь один удар, 
Над нею смерть, свои удары помножая, 
Страданий лестницей ведёт на край от края. 

1830


Il faisait beau en effet… - Всё вокруг в самом деле было прекрасно. Каким образом мрачная мысль могла бы возникнуть среди всех этих очаровательных впечатлений? Всё представлялось мне теперь в другом свете. Это прекрасное солнце, это ясное небо, этот прелестный цветок, - всё стало белым и бледным, как саван. - Последний день осуждённого (фр.).

Дорожная дума

Колокольчик однозвучный, 
Крик протяжный ямщика, 
Зимней степи сумрак скучный, 
Саван неба, облака! 
И простертый саван снежный 
На холодный труп земли! 
Вы в какой-то мир безбрежный 
Ум и сердце занесли. 

И в бесчувственности праздной, 
Между бдения и сна, 
В глубь тоски однообразной 
Мысль моя погружена. 
Мне не скучно, мне не грустно, - 
Будто роздых бытия! 
Но не выразить изустно, 
Чем так смутно полон я. 

1830


Слёзы

Сколько слёз я пролил, 
Сколько тайных слёз 
Скрыться приневолил 
В дни сердечных гроз! 

Слёзы, что пробились, 
Позабыты мной; 
Чувства освежились 
Сладкой их росой. 

Слёзы, что отсели 
На сердечном дне, 
К язвам прикипели 
Ржавчиной во мне. 

1829


Русский бог

Нужно ль вам истолкованье, 
Что такое русский бог? 
Вот его вам начертанье, 
Сколько я заметить мог. 

Бог метелей, бог ухабов, 
Бог мучительных дорог, 
Станций - тараканьих штабов, 
Вот он, вот он, русский бог. 

Бог голодных, бог холодных, 
Нищих вдоль и поперёк, 
Бог имений недоходных, 
Вот он, вот он, русский бог. 

Бог грудей и … отвислых, 
Бог лаптей и пухлых ног, 
Горьких лиц и сливок кислых, 
Вот он, вот он, русский бог. 

Бог наливок, бог рассолов, 
Душ, представленных в залог, 
Бригадирш обоих полов, 
Вот он, вот он, русский бог. 

Бог всех с анненской на шеях, 
Бог дворовых без сапог, 
Бог в санях при двух лакеях, 
Вот он, вот он, русский бог. 

К глупым полон благодати, 
К умным беспощадно строг, 
Бог всего, что есть некстати, 
Вот он, вот он, русский бог. 

Бог всего, что из границы, 
Не к лицу, не под итог, 
Бог по ужине горчицы, 
Вот он, вот он, русский бог. 

Бог бродяжных иноземцев, 
К нам зашедших за порог, 
Бог в особенности немцев, 
Вот он, вот он, русский бог. 

1828


Русский бог - идиоматическое выражение, приписываемое Мамаю после его поражения на Куликовом поле. Восходит к памятникам XI-XII вв. В николаевскую эпоху формула «русский бог» входит в официальный лексикон.
Душ, представленных в залог - т. е. имений с крепостными, заложенных в Опекунском совете.
Бригадирш обоих полов - Имеется в виду комедия Фонвизина «Бригадир», высмеивающая провинциальное дворянство.
С анненской на шеях - с орденом св. Анны 2-й степени, который носили на шейной орденской ленте.
Бог всего что есть некстати - пародийное использование цитаты из ст-ния К. Рюльера «L'a propos»: «C'est le Dieu de Га propos» (бог кстати, т. е. бог своевременности).
Бог в особенности немцев - Строфа отражает враждебность Вяземского к высшей бюрократии, в рядах которой видную роль играли прибалтийские немцы.

Зимние карикатуры
(отрывки из журнала зимней поездки
в степных губерниях. 1828)

1
Русская луна

Русак, поистине сказать, 
Не полунощник, не лунатик: 
Не любит ночью наш флегматик 
На звёзды и луну зевать. 
И если в лавках музы русской 
Луной торгуют наподхват, 
То разве взятой напрокат 
Луной немецкой иль французской. 

Когда ж в каникулы зимы 
Горит у нас мороз трескучий, 
И месяц в небе из-за тучи, 
Наверно, мёрзнет, как и мы. 

«Теперь-то быть в дороге славно!» 
Подхватит тут прямой русак. 
Да, чёрта с два! Как бы не так, 
Куда приятно и забавно! 

Нет, воля ваша, господа! 
Когда мороз дерёт по коже, 
Мне тёплая постель дороже, 
Чем ваша прыткая езда. 

2
Кибитка

Что за медвежие набеги 
Сам-друг с медведем на спине? 
Нет, нет, путь зимний не по мне: 
Мороз, ухабы, вьюги, снеги. 

А подвижной сей каземат, 
А подвижная эта пытка, 
Которую зовут: кибитка, 
А изобрёл нам зимний ад. 

Неволя, духота и холод; 
Нос зябнет, а в ногах тоска, 
То подтолкнёт тебя в бока, 
То головой стучишь, как молот. 

И всё, что небо обрекло 
На сон вещественныя смерти, 
Движеньем облекают черти 
Страдальцу горькому назло. 

Подушки, отдыха приюты, 
Неугомонною вознёй 
Скользят, вертятся под тобой, 
Как будто в них бесёнок лютый, 

Иль шерстью с зверя царства тьмы 
Набил их адский пересмешник, 
И, разорвав свой саван, грешник 
Дал ведьмам наволки взаймы. 

И в шапке дьявол колобродит: 
То лоб теснит, то с лба ползёт, 
То голова в неё уйдёт, 
То с головы она уходит. 

Что в платье шов, то уж рубец, 
В оковах словно руки, ноги, 
Их снаряжая для дороги, 
Твой камердинер был кузнец. 

Дремота липнет ли к реснице, 
Твой сон - горячки бред шальной: 
То обопрётся домовой 
На грудь железной рукавицей; 

То хочешь ты без крыл лететь, 
То падаешь в пучину с моста, 
То вдруг невиданного роста 
Идёт здороваться медведь; 

То новый враг перед страдальцем: 
С тетрадью толстой рифмодул 
Стихами в петлю затянул, 
Схватя за петлю мощным пальцем. 

3
Метель

День светит; вдруг не видно зги, 
Вдруг ветер налетел размахом, 
Степь поднялася мокрым прахом 
И завивается в круги. 

Снег сверху бьёт, снег прыщет снизу, 
Нет воздуха, небес, земли; 
На землю облака сошли, 
На день насунув ночи ризу. 

Штурм сухопутный: тьма и страх! 
Компас не в помощь, ни кормило: 
Чутьё заглохло и застыло 
И в ямщике и в лошадях. 

Тут выскочит проказник леший, 
Ему раздолье в кутерьме: 
То огонёк блеснёт во тьме, 
То перейдёт дорогу пеший, 

Там колокольчик где-то бряк, 
Тут добрый человек аукнет, 
То кто-нибудь в ворота стукнет, 
То слышен лай дворных собак. 

Пойдёшь вперёд, поищешь сбоку, 
Всё глушь, всё снег, да мёрзлый пар. 
И божий мир стал снежный шар, 
Где как ни шаришь, всё без проку. 

Тут к лошадям косматый враг 
Кувыркнется с поклоном в ноги, 
И в полночь самую с дороги 
Кибитка набок - и в овраг. 

Ночлег и тихий и с простором: 
Тут тараканам не залезть, 
И разве волк ночным дозором 
Придёт проведать: кто тут есть? 

4
Ухабы. Обозы

Какой враждебный дух, дух зла, дух разрушенья, 
   Какой свирепый ураган 
Стоячей качкою, волнами без движенья 
   Изрыл сей снежный океан? 

Кибитка-ладия шатается, ныряет: 
То вглубь ударится со скользкой крутизны, 
То дыбом на хребет замёрзнувшей волны 
   Её насильственно кидает. 

Хозяйство, урожай, плоды земных работ, 
В народном бюджете вы светлые итоги, 
Вы капитал земли стремите в оборот, 
Но жаль, что портите вы зимние дороги. 

На креслах у огня, не хуже чем Дюпень, 
Движенья сил земных я радуюсь избытку; 
Но рад я проклинать, как попаду в кибитку, 
Труды, промышленность и пользы деревень. 

Обозы, на Руси быть зимним судоходством 
Вас русский бог обрёк, - и милость велика: 
Помещики от вас и с деньгой и с дородством, 
Но в проезжающих болят от вас бока. 

Покажется декабрь - и тысяча обозов 
Из пристаней степных пойдут за барышом, 
И путь, уравненный от снега и морозов, 
   Начнут коверкать непутём; 

   Несут к столицам ненасытным 
Что целый год росло, а люди в день съедят: 
Богатства русские под видом первобытным 
Гречихи, ржи, овса и мёрзлых поросят, 

И сельских прихотей запас разнообразный, 
Ко внукам бабушек гостинцы из села, 
И городским властям невинные соблазны: 
Солёные грибы, наливки, пастила. 

Как муравьи, они копышатся роями, 
Как муравьям, им счёта не свести; 
Как змии длинные, во всю длину пути 
Перегибаются ленивыми хребтами. 

То разрывают снег пронзительным ребром, 
И застывает след, прорезанный глубоко; 
       То разгребают снег хвостом, 
Который с бока в бок волочится широко. 

       Уж хлебосольная Москва 
       Ждёт сухопутные флотильи, 
       В гостеприимном изобильи 
       Её повысились права. 

Всю душу передав заботливому взору, 
К окну, раз десять в день, подходит бригадир, 
Глядит и думает: придёт ли помощь в пору? 
Задаст ли с честью он свой именинный пир? 

С умильной радостью, с слезой мягкосердечья 
Уж исчисляет он гостей почётных съезд, 
       И сколько блюд и сколько звёзд 
Украсят пир его в глазах Замоскворечья. 

Уж предначертан план, как дастся сытный бой, 
Чтоб быть ему гостей и дня того достойным; 
       Уж в тесной зале стол большой 
Рисуется пред ним покоем беспокойным. 

Простор локтям! - изрёк французской кухни суд, 
Но нам он не указ, благодарим покорно! 
Друг друга поприжав, нам будет всем просторно; 
   Ведь люди в тесноте живут. 

И хриплым голосом, и брюхом на виду 
Рождённый быть вождём в служительских фалангах, 
Дворецкий с важностью в лице и на ходу 
Разносит кушанья по табели о рангах. 

Дверь настежь: с торжеством, как витязь на щитах, 
Толпой рабов осётр выносится картинно; 
За ним, салфеткою спелёнутую чинно, 
Несут вдову Клико, согретую в руках. 

Молю, в желанный срок да не придёт обоз, 
И за мои бока молю я мщенья! Мщенья! 
А если и придёт, да волей провиденья 
День именин твоих днём будет горьких слёз. 

Испорченный судьбой, кухмистром и дворецким, 
Будь пир твой в стыд тебе, гостям твоим во вред; 
Будь гость, краса и честь пирам замоскворецким, 
       Отозван на другой обед! 

Но если он тебя прибытьем удостоит, 
Пусть не покажется ему твоя хлеб-соль 
   И что-нибудь нечаянно расстроит 
Устроенный ему за месяц рокамболь. 

1828


Написано зимой 1828 г., когда Вяземский жил в Саратовской губернии, наезжая в Пензу.
Мёрзлый пар - цитата из оды Ломоносова «Вечернее размышление о божием величестве при случае великого северного сияния» (1743).
Не хуже чем Дюпень и т. д. - Речь идёт о книге французского математика и экономиста Шарля Дюпена (1784-1873) «Производственные и торговые силы Франции» (1827).
Зимним судоходством - «Подражание князю Потёмкину, который называл жидов судоходством Польши» (примечание Вяземского).
Русский бог - об этой формуле подробнее см. в примечании к стихотворению «Русский бог».
И сколько звезд - орденских.
Покоем беспокойным - Покой - старославянское название буквы П.
Простор локтям! - изрёк французской кухни суд - намёк на стихотворениение Ж. Ф. Панара «Законы стола», в подражание которому Вяземский написал стихотворение «Устав столовой».
По табели о рангах - по чинам; Табель о рангах - уложение Петра I о гражданских, военных и придворных чинах, разделённых на четырнадцать классов.
Клико - марка французского шампанского по имени владелицы виноградников.
Рокамболь - карточная игра.

Того-сего

Того-сего пленительную смесь 
  Всегда люблю, везде желаю; 
  Однообразием скучаю, 
  И за столом прошу и здесь 
     Того-сего. 

Старик Вольтер дар угождать имел 
  Царям, философам, повесам, 
  Он рассыпался мелким бесом 
  И кстати подносить умел 
     Того-сего. 

Фирс жил в гостях; теперь домком живёт, 
  Фирс, верно, получил наследство? 
  Нет! Он нашёл вернее средство: 
  В суде устроился насчёт 
     Того-сего. 

Куда как пуст Лужницкого журнал! 
  Какой он тощий и тяжелой, 
  Ни то ни сё в тетради целой, 
  Хотя он в ней и обобрал 
     Того-сего. 

Смотрите: льстец в сенях у бар больших, 
  Вертится он, как флюгер гибкой, 
  Торгует вздохами, улыбкой, 
  Всегда придерживаться лих 
     Того-сего. 

И сам Творец, дав волю процветать 
  Злым, добрым, хмелю и крапиве, 
  Хотел, чтоб на житейской ниве 
  Пришлося нам поиспытать 
     Того-сего. 

[1824]


Старик Вольтер дар угождать имел - Вяземский имеет в виду те кратковременные периоды придворных успехов в жизни Вольтера, когда он стал камергером, затем историографом, сочинял парадные пьесы и любезные оды и в то же время клеймил церковь и деспотическую монархию
Царям - Вероятно, подразумевается не только Людовик XIV, но и Фридрих II, при дворе которого Вольтер жил, и Екатерина II, с которой он переписывался
Куда как пуст Лужницкого журнал - Речь идёт о «Bестнике Eвропы», редактор которого М. Т. Каченовский подписывал некоторые статьи псевдонимом «Лужницкий»

***

Пусть остряков союзных тупость 
Готовит на меня свой нож: 
Против меня глупцы! - так что ж? 
   Да за меня их глупость. 

1820


***

Василий Львович милый! здравствуй! 
Я бью челом на новый год! 
Веселье, мир с тобою царствуй, 
Подагру чёрт пусть поберёт. 
Пусть смотрят на тебя красотки 
Как за двадцать смотрели лет, 
И говорят - на зов твой ходки - 
Что не стареется поэт. 
Пусть цедится рукою Вакха 
В бокал твой лучший виноград, 
И будешь пить с Толстым * без страха, 
Что за плечами Гиппократ. 
Пусть Феб умножит в двадцать первый 
На рифмы у тебя расход, 
И кляп наложится Минервой 
Всем русским Вральманам на рот. 
Пусть Вестник, будто бы Европы, 
По-европейски говорит, 
И разных глупостей потопы 
Рассудка солнце осушит. 
Пусть нашим ценсорам дозволят 
Дозволить мысли вход в печать; 
Пусть баре варварства не холят 
И не невежничает знать. 
Будь в этот год, другим не равный: 
Все наши умники умны, 
Менандры невские забавны, 
А Еврипиды не смешны, 
Исправники в судах исправны, 
Полковники не палачи, 
Министры не самодержавны, 
А стражи света не сычи. 
Пусть щук поболе народится, 
Чтоб не дремали караси; 
Пусть белых негров прекратится 
Продажа на святой Руси. 
Но как ни будь и в слове прыток, 
Всего нельзя спустить с пера; 
Будь в этот год нам в зле убыток 
И прибыль в бюджете добра. 

1820


Стихотворение обращено к поэту Василию Львовичу Пушкину (1766-1830), дяде А. Пушкина.
* Который, между прочим, женился на своей цыганке (примечание автора).

Послание к М. Т. Каченовскому

Перед судом ума сколь, Каченовский! жалок 
Талантов низкий враг, завистливый зоил. 
Как оный вечный огнь при алтаре весталок, 
Так втайне вечный яд, дар лютый адских сил, 
В груди несчастного неугасимо тлеет. 
На нём чужой успех, как ноша, тяготеет; 
Счастливца свежий лавр - колючий терн ему; 
Всегда он ближнего довольством недоволен 
И, вольный мученик, чужим здоровьем болен. 
Где жертв не обрекла господству своему 
Слепая зависть, дочь надменности ничтожной? 
Известности боясь, змеёю осторожной 
Ползёт, роняя вслед яд гнусной клеветы. 
В шатрах, в дому царей, в уборной красоты 
Свирепствует во тьме коварная зараза; 
Но в мирной муз семье, средь всадников Пегаса 
Господствует она свирепей во сто крат; 
В Элизий скромных дев внесён мятежный ад. 
Будь музы сёстры, так! но авторы не братья; 
Им с Каином равно на лбу печать проклятья 
У многих врезала ревнивая вражда. 
Достойным похвала - ничтожеству обида. 
«Скучаю слушать я, как он хвалим всегда!» - 
Вопрошенный, сказал гонитель Аристида, 
Не зная, как судить, ничтожные бранят 
И, понижая всех, возвыситься хотят. 
От Кяхты до Афин, от Лужников до Рима 
Вражда к достоинству была непримирима. 
Она в позор желез от почестей двора 
Свергает Миниха, сподвижника Петра, 
И, обольщая ум Екатерины пылкой, 
Радищева она казнит почётной ссылкой. 
На Велисария дерзает меч простерть, 
И Старцу-мудрецу в тюрьме подносит смерть. 
Внемлите, как теперь пугливые невежды 
Поносят клеветой высоких душ надежды. 
На светлом поприще гражданского ума 
Для них лежит ещё предубеждений тьма, 
Враги того, что есть, и новых бед пророки 
Успехам наших дней старинных лет пороки 
Дерзают предпочесть в безумной слепоте 
И правдой жертвовать обманчивой тщете. 
В превратном их уме свобода - своевольство! 
Глас откровенности - бесстыдное крамольство! 
Свет знаний - пламенник кровавый мятежа! 
Паренью мысли есть извечная межа, 
И, к ней невежество приставя стражей хищной, 
Хотят сковать и то, что разрешил всевышний. 
«Заброшен я в пыли, как старый календарь, - 
Его наперерыв читают чернь и царь; 
Разнообразен он в роскошестве таланта - 
Я сухостью сожжён бесплодного педанта. 
Чем отомщу ему? Орудьем клеветы!» - 
Сказал подённый враль и тискать стал листы. 
Но может ли вредить ревнивый пустомеля? 
Пусть каждый следует примеру Фонтенеля. 
«Взгляни на сей сундук, - он другу говорил, 
Которого враньём ругатель очернил. - 
Он полон на меня сатир и небылицы, 
Но в них я ни одной не развернул страницы». 
Зачем искать чужих примеров? - скажешь ты, 
Нас учит Карамзин презренью клеветы. 
На вызов крикунов - со степени изящной 
Сходил ли он в ряды, где битвой рукопашной 
Пред праздною толпой, как жадные бойцы, 
Свой унижают сан прекрасного жрецы? 
Нет! Презря слабых душ корыстные управы, 
Он мелкой личностью не затмевает славы; 
Пусть скукой и враньём торгующий зоил, 
Бессильный поражать плод зрелый зрелых сил, 
Что день, под остриё кладёт тупого жала 
Досугов молодых счастливые начала; 
Пусть сей оценщик слов и в азбуке знаток 
Теребит труд ума с профессорских досок, 
Как поседевшая в углах архивы пыльной 
Мышь хартии грызёт со злостью щепетильной. 
На славу опершись, не занятый молвой, 
Он с площадным врагом не входит в низкий бой; 
На рубеже веков наш с предками посредник, 
Заветов опыта потомкам проповедник, 
О суточных вралях ему ли помышлять? 
Их жалкий жребий - чернь за деньги забавлять, 
Его - в потомстве жить, взывая к жизни древность. 
Ты прав. Ещё пойму соперничества ревность: 
Корнелию бы мог завидовать Расин, 
Жуковский Байрону, Фонвизину Княжнин. 
В безбрежных областях надоблачной державы 
Орёл не поделит с другим участка славы, 
На солнце хочет он один отважно зреть; 
Иль смерть, иль воздуха господство бессовместно, 
И при сопернике ему под небом тесно. 
У льва кровавый тигр оспоривает снедь. 
Но кто, скажите мне, видал, чтоб черепаха 
Кидалась тяжело с неловкого размаха 
И силилась орлу путь к солнцу заслонить? 
Нам должно бы умней тупых животных быть, 
А каждый день при нас задорные пигмеи, 
В союзе с глупостью, сообразя затеи, 
Богатырей ума зовут на бой чернил, 
Нахальством ополчась за недостатком сил. 
Ошибки замечай: ошибки людям сродны; 
Но в поучении пусть голос благородный 
И благородство чувств показывает нам. 
Ты хочешь исправлять, но будь исправен сам. 
Уважен будешь ты, когда других уважишь. 
Когда ж и правду ты языком злости скажешь, 
То правды светлый луч, как в зеркале кривом, 
Потускнет под твоим завистливым пером. 
Случалось и глупцу отыскивать пороки, 
Но взвесить труд ума лишь может ум высокий, 
Насмешки резкие - сатиры личной зло: 
Цветами увивал их стрелы Боало. 
В ком нравиться есть дар, тот пусть один злословит, 
Пчела и жалит нас, и сладкий мёд готовит; 
Но из вреда вредить комар досадный рад. 
Докучного ушам, презренного на взгляд, 
Его без жалости охотно давит каждый. 
Слепцы! К чему ведёт тоска завистной жажды, 
Какой богатый плод приносит вам раздор? 
Таланту блеск двойной, а вам двойной позор, 
Успех есть общая достоинств принадлежность; 
К нему вожатые - дар свыше и прилежность. 
Врагов не клеветой, искусством победи; 
Затми их светлый лавр, и лавр твой впереди: 
Соревнованья жар источник дел высоких, 
Но ревность - яд ума и страсть сердец жестоких. 
Лишь древо здравое дать может здравый плод, 
Лишь пламень чистый в нас таланта огнь зажжёт. 
Счастлив, кто мог сказать: «Друзей я в славе нажил, 
Врагов своих не знал, соперников уважил. 
Искусства нас в одно семейство сопрягли, 
На ровный жребий благ и бедствий обрекли. 
Причастен славе их, они моей причастны: 
Их днями ясными мои дни были ясны». 
Так рядом щедрая земля из влажных недр 
Растит и гордый дуб и сановитый кедр. 
Их чела в облаках, стопы их с адом смежны; 
Природа с каждым днём крепит союз надежный, 
И, сросшийся в один, их корень вековый 
Смеётся наглости бунтующих стихий. 
Столетья зрят они, друг другом огражденны, 
Тогда как в их тени, шипя, змеи презренны, 
Междоусобных ссор питая гнусный яд, 
Нечистой кровию подошвы их багрят. 

1820


Каченовский Михаил Трофимович (1775-1842) - историк, журналист, профессор Московского университета. Выступление Вяземского было вызвано грубыми нападками Каченовского на Н. М. Карамзина: в статье «К господам издателям «Украинского Вестника»» он издевательски охарактеризовал «Записку о достопамятностях Москвы», а в статье «От киевского жителя к его другу» критиковал «Историю…». Начало и конец послания - вольный перевод третьей части (под заглавием «О зависти») трактата Вольтера «Рассуждение в стихах о человеке» (1738).
Алтарь весталок - В Древнем Риме весталки (жрицы богини Весты) поддерживали в храме священный огонь.
Элизий (греч. миф.) - загробная страна вечного блаженства; здесь: приют муз.
Гонитель Аристида - Следуя древним историкам (Плутарху, Корнелию Непоту), Вяземский трактует борьбу двух партий (демократической и аристократической) в древних Афинах, как личную вражду их вождей: архонта Аристида (540-467 до н. э.), прозванного «справедливым», и тщеславного полководца Фемистокла (ок. 525 - ок. 467 до и. э.), который добился изгнания Аристида из Афин.
Кяхта - город в Бурятии. Предположительно, упоминание этого города содержит намёк на судьбу А. Н. Радищева, написавшего в ссылке статью об экономическом значении Кяхты.
Лужники - в этой части Москвы жил Каченовский.
Миних Бурхард Кристоф (1683-1767) - русский фельдмаршал, сосланный Елизаветой в Пелым по подозрению в заговоре.
Велисарий (Велизарий) (ок. 504-565) - византийский полководец, подвергшийся опале императора Юстиниана, что породило легенду о его ослеплении.
Старцу-мудрецу в тюрьме подносит смерть - Речь идёт о Сократе, который был осуждён на смертную казнь (принял яд) по обвинению в оскорблении богов и развращении нравов.
Пугливые невежды - «Прекрасное выражение Ломоносова» (примечание Вяземского); цитата из первой главы поэмы Ломоносова «Пётр Великий» (1756-1761).
Фонтенель Бернар (1657-1757) - французский писатель.
Хартии - здесь: рукописи, манускрипты.
Корнелий (Корнель) Пьер (1606-1684) - французский драматург.
Уважен будешь ты и т. д. - Строка в слегка изменённом виде замыкает статью Пушкина «О г-же Сталь и о г. А. М-ве» (1825).
И гордый дуб и сановитый кедр - Карамзин и Дмитриев, которых связывала многолетняя дружба.

Негодование

К чему мне вымыслы? к чему мечтанья мне 
   И нектар сладких упоений? 
Я раннее прости сказал младой весне, 
   Весне надежд и заблуждений! 
Не осушив его, фиал волшебств разбил; 
При первых встречах жизнь в обманах обличил 
И призраки принёс в дань истине угрюмой; 
Очарованья цвет в руках моих поблёк, 
И я сорвал с чела, наморщенного думой, 
   Бездушных радостей венок. 
Но, льстивых лжебогов разоблачив кумиры, 
Я правде посвятил свой пламенный восторг; 
   Не раз из непреклонной лиры 
   Он голос мужества исторг. 
   Мой Аполлон - негодованье! 
При пламени его с свободных уст моих 
   Падёт бесчестное молчанье 
   И загорится смелый стих. 
Негодование! огонь животворящий! 
Зародыш лучшего, что я в себе храню, 
   Встревоженный тобой, от сна встаю 
И, благородною отвагою кипящий, 
   В волненьи бодром познаю 
Могущество души и цену бытию. 
Всех помыслов моих виновник и свидетель, 
Ты от немой меня бесчувственности спас; 
В молчаньи всех страстей меня твой будит глас: 
   Ты мне и жизнь и добродетель! 
   Поклонник истины в лета, 
   Когда мечты ещё приятны, - 
Взывали к ней мольбой и сердце и уста, 
Но ветер разносил мой глас, толпе невнятный. 
Под знаменем её владычествует ложь; 
Насильством прихоти потоптаны уставы; 
С ругательным челом бесчеловечной славы 
Бесстыдство председит в собрании вельмож. 
Отцов народов зрел господствующих страхом, 
Советницей владык - губительную лесть; 
Печальную главу посыпав скорбным прахом, 
Я зрел: изгнанницей поруганную честь, 
Доступным торжищем - святыню правосудья, 
Служенье истине - коварства торжеством, 
Законы, правоты священные орудья, 
Щитом могучему и слабому ярмом. 
Зрел промышляющих спасительным глаголом, 
Ханжей, торгующих учением святым, 
В забвеньи бога душ - одним земным престолам 
Кадящих трепетно, одним богам земным. 
   Хранители казны народной, 
   На правый суд сберитесь вы; 
Ответствуйте: где дань отчаянной вдовы? 
   Где подать сироты голодной? 
Корыстною рукой заграбил их разврат. 
Презрев укор людей, забыв небес угрозы, 
Испили жадно вы средь пиршеских прохлад 
Кровавый пот труда и нищенские слёзы; 
На хищный ваш алтарь в усердии слепом 
Народ имущество и жизнь свою приносит; 
Став ваших прихотей угодливым рабом, 
Отечество от чад вам в жертву жертвы просит. 
Но что вам? Голосом алкающих страстей 
Мать вопиющую вы дерзко заглушили; 
От стрел раскаянья златым щитом честей 
Ожесточённую вы совесть оградили. 
Дни ваши без докук и ночи без тревог. 
   Твердыней, правде неприступной, 
Надменно к облакам вознёсся ваш чертог, 
И непорочность, зря дней ваших блеск преступный, 
Смущаясь, говорит: «Где ж он? где ж казни бог? 
   Где ж судия необольстимый? 
Что ж медлит он земле суд истины изречь? 
Когда ж в руке его заблещет ярый меч 
И поразит порок удар неотразимый?» 
   Здесь у подножья алтаря, 
   Там у престола в вышнем сане 
   Я вижу подданных царя, 
   Но где ж отечества граждане? 
   Для вас отечество - дворец, 
   Слепые властолюбья слуги! 
   Уступки совести - заслуги! 
   Взор власти - всех заслуг венец! 
Нет! нет! не при твоём, отечество! зерцале 
На жизнь и смерть они произнесли обет: 
   Нет слёз в них для твоих печалей, 
   Нет песней для твоих побед! 
   Им слава предков без преданий, 
   Им нем заветный гроб отцов! 
   И колыбель твоих сынов 
   Им не святыня упований! 
   Ищу я искренних жрецов 
   Свободы, сильных душ кумира - 
   Обширная темница мира 
   Являет мне одних рабов. 
   О ты, которая из детства 
   Зажгла во мне священный жар, 
   При коей сносны жизни бедства, 
   Без коей счастье - тщетный дар, 
   Свобода! пылким вдохновеньем, 
   Я первый русским песнопеньем 
   Тебя приветствовать дерзал; 
   И звучным строем песней новых 
   Будил молчанье скал суровых 
   И слух ничтожных устрашал. 
   В век лучший вознесясь от мрачной сей юдоли, 
   Свидетель нерождённых лет - 
Свободу пел одну на языке неволи, 
   В оковах был я, твой поэт! 
   Познают песнь мою потомки! 
   Ты свят мне был, язык богов! 
   И мира гордые обломки 
   Переживут венцы льстецов! 
Но где же чистое горит твоё светило? 
Здесь плавает оно в кровавых облаках, 
Там бедственным его туманом обложило, 
И светится едва в мерцающих лучах. 
   Там нож преступный изуверства 
   Алтарь твой девственный багрит; 
   Порок с улыбкой дикой зверства 
   Тебя злодействами честит. 
   Здесь власть в дремоте закоснелой, 
   Даров небесных лютый бич, 
   Грозит цепьми и мысли смелой, 
   Тебя дерзающей постичь. 
   Здесь стадо робкое ничтожных 
   Витии поучений ложных 
   Пугают именем твоим; 
   И твой сообщник - просвещенье 
   С тобой, в их наглом ослепленье, 
   Одной секирою разим. 
   Там хищного господства страсти 
   Последнею уловкой власти 
   Союз твой гласно признают; 
   Но под щитом твоим священным 
   Во тьме народам обольщенным 
   Неволи хитрой цепь куют. 
   Свобода! о младая дева! 
   Посланница благих богов! 
   Ты победишь упорство гнева 
   Твоих неистовых врагов. 
   Ты разорвёшь рукой могущей 
   Насильства бедственный устав 
   И на досках судьбы грядущей 
   Снесёшь нам книгу вечных прав, 
   Союз между граждан и троном, 
   Вдохнёшь в царей ко благу страсть, 
   Невинность примиришь с законом, 
   С любовью подданного власть. 
   Ты снимешь роковую клятву 
   С чела поникшего к земле 
   И пахарю осветишь жатву, 
   Темнеющую в рабской мгле. 
   Твой глас, будитель изобилья, 
   Нагие степи утучнит, 
   Промышленность распустит крылья 
   И жизнь в пустыне водворит; 
   Невежество, всех бед виновник, 
   Исчезнет от твоих лучей, 
   Как ночи сумрачный любовник 
   При блеске утренних огней. 
Он загорится, день, день торжества и казни, 
День радостных надежд, день горестной боязни! 
Раздастся песнь побед, вам, истины жрецы, 
      Вам, други чести и свободы! 
Вам плач надгробный! вам, отступники природы! 
Вам, притеснители! вам, низкие льстецы! 
Но мне ли медлить? Грязную их братью 
Карающим стихом я ныне поражу; 
На их главу клеймо презренья положу 
      И обреку проклятью. 
   Пусть правды мстительный Перун 
   На терпеливом небе дремлет, 
Но мужественный строй моих свободных струн 
   Их совесть ужасом объемлет. 
   Пот хладный страха и стыда 
   Пробьёт на их челе угрюмом, 
   И честь их распадётся с шумом 
   При гласе правого суда. 
Страж пепла их, моя недремлющая злоба 
Их поглотивший мрак забвенья разорвёт 
И, гневною рукой из недр исхитив гроба, 
Ко славе бедственной их память прикуёт. 

1820


Мой Аполлон - негодованье! - Перекличка этой строки с известным полустишием из первой сатиры Ювенала «Негодование рождает стих» отмечена в статье Ю. М. Лотмана «П. А. Вяземский и движение декабристов».
Зрел промышляющих спасительным глаголом - намёк на засилие мистических и религиозных обществ в последние годы царствования Александра I.
Я вижу подданных царя, Но где ж отечества граждане? - парафраз слов Фонвизина из его «Рассуждения о непременных государственных законах» (1783). Сравните строку в стихотворении «Петербург»: «Пётр создал подданных, ты образуй граждан!».
Свидетель нерождённых лет - перевод реплики маркиза Позы из трагедии Шиллера «Дон Карлос»; более близка к подлиннику эта фраза в авторском переводе «Негодования» на французский язык.
Здесь плавает оно в кровавых облаках… Там нож преступный изуверства - возможно, намёк на убийство П.-А. Лувелем герцога Беррийского 13 февраля 1820 г.
Витии поучений ложных… Одной секирою разим. - Возможно, Вяземский имеет в виду М. Л. Магницкого и Д. П. Рунича - инициаторов разгрома Казанского и Петербургского университетов за «безбожие».
Там хищного господства страсти… Неволи хитрой цепь куют. - Строки содержат «оценку либеральных обещаний царя в 1818 г. в свете решений конгресса в Троппау-Лайбахе».

Катай-валяй
(Партизану-поэту)

Какой-то умник наше тело 
С повозкой сравнивать любил, 
И говорил всегда: «В том дело, 
Чтобы вожатый добрый был». 
Вожатым шалость мне досталась, 
Пускай несёт из края в край, 
Пока повозка не сломалась, 
     Катай-валяй! 

Когда я приглашён к обеду, 
Где с чванством голод за столом, 
Или в учёную беседу, 
Пускай везут меня шажком. 
Но еду ль в круг, где ум с фафошкой, 
Где с дружбой ждёт меня токай, 
Иль вдохновенье с женской ножкой, - 
     Катай-валяй! 

По нивам, по коврам цветистым 
Не тороплюсь в дальнейший путь: 
В тени древес, под небом чистым 
Готов беспечно я заснуть, - 
Спешит от счастья безрассудный! 
Меня, о время, не замай; 
Но по ухабам жизни трудной 
     Катай-валяй!

Издатели сухих изданий, 
Творцы, на коих Север спит, 
Под вьюком ваших дарований 
Пегас как вкопанный стоит. 
Но ты, друг музам и Арею, 
Пегаса на лету седлай 
И к славе, как на батарею, 
     Катай-валяй!

Удача! шалость! правьте ладно! 
Но долго ль будет править вам? 
Заимодавец-время жадно 
Бежит с расчётом по пятам! 
Повозку схватит и с поклажей 
Он втащит в мрачный свой сарай. 
Друзья! покамест песня та же: 
     Катай-валяй!

1820


Посвящено Д. Давыдову.
Фафошка - вероятно, образовано от слова фофан (дурак, шут); здесь: дурачество, шутка.
Токай - вино.
Арей (греч. миф.) - бог войны.

Уныние

   Уныние! вернейший друг души! 
   С которым я делю печаль и радость, 
Ты лёгким сумраком мою одело младость, 
   И расцвела весна моя в тиши. 

   Я счастье знал, но молнией мгновенной 
Оно означило туманный небосклон, 
Его лишь взвидел взор, блистаньем ослепленный, 
Я не жалел о нём: не к счастью я рождён. 

   В душе моей раздался голос славы: 
Откликнулась душа волненьям на призыв; 
Но, силы испытав, я дум смирил порыв, 
И замерли в душе надежды величавы. 

Не оправдала ты честолюбивых снов, 
О слава! Ты надежд моих отвергла клятву, 
Когда я уповал пожать бессмертья жатву 
И яркою браздой прорезать мглу веков! 

Кумир горящих душ! меня не допустила 
Судьба переступить чрез твой священный праг, 
И, мой пожравшая уединённый прах, 
Забвеньем зарастёт безмолвная могила. 

Но слава не вотще мне голос подала! 
Она вдохнула мне свободную отвагу, 
Святую ненависть к бесчестному зажгла - 
И чистую любовь к изящному и благу. 

Болтливыя молвы не требуя похвал, 
Я подвиг бытия означил тесным кругом: 
Пред алтарём души в смиреньи клятву дал 
Тирану быть врагом и жертве верным другом. 

С улыбкою любви, в венках из свежих роз, 
На пир роскошества влекли меня забавы; 
Но сколько в нектар их я пролил горьких слёз, 
И чаша радости была сосуд отравы. 

Унынье! всё с тобой крепило мой союз; 
Неверность льстивых благ была мне поученьем; 
Ты сблизило меня с полезным размышленьем 
И привело под сень миролюбивых муз. 

   Сопутник твой, сердечных ран целитель, 
Труд, благодатный труд их муки усыпил. 
   Прошедшего - весёлый искупитель! 
      Живой источник новых сил! 

Всё изменило мне! ты будь не безответен! 
С утраченным моё грядущее слилось; 
   Грядущее со мною разочлось, 
   И новый иск на нём мой был бы тщетен. 

      Сокровищницу бытия 
Я истощил в одном незрелом ощущеньи; 
Небес изящное наследство прожил я 
      В неполном шумном наслажденьи. 

Наследство благ земных холодным оком зрю. 
Пойду ль на поприще позорных состязаний 
Толпы презрительной соперником, в бою 
Оспоривать успех, цель низких упований? 

В победе чести нет, когда бесчестен бой, 
Раскройте новый круг, бойцов сзовите новых, 
Пусть лавр, не тронутый корыстною рукой, 
Пусть мета высшая самих венков лавровых 

Усердью чистому явит достойный дар! 
И честолюбие, источник дел высоких, 
Когда не возмущён грозой страстей жестоких, 
Вновь пламенной струёй прольёт по мне свой жар. 

Но скройся от меня, с коварным обольщеньем, 
Надежд несбыточных испытанный обман! 
Почто тревожишь ум бесплодным сожаленьем 
И разжигаешь ты тоску заснувших ран? 

Унынье! с коим я делю печаль и радость, 
   Единый друг обманутой души, 
Под сумраком твоим моя угасла младость, 
Пускай и полдень мой прокрадется в тиши. 

1819


Первый снег
(В 1817-м году)

Пусть нежный баловень полуденной природы, 
Где тень душистее, красноречивей воды, 
Улыбку первую приветствует весны! 
Сын пасмурных небес полуночной страны, 
Обыкший к свисту вьюг и рёву непогоды, 
Приветствую душой и песнью первый снег. 
С какою радостью нетерпеливым взглядом 
Волнующихся туч ловлю мятежный бег, 
Когда с небес они на землю веют хладом! 
Вчера ещё стенал над онемевшим садом 
Ветр скучной осени, и влажные пары 
Стояли над челом угрюмыя горы 
Иль мглой волнистою клубилися над бором. 
Унынье томное бродило тусклым взором 
По рощам и лугам, пустеющим вокруг. 
Кладбищем зрелся лес; кладбищем зрелся луг. 
Пугалище дриад, приют крикливых вранов, 
Ветвями голыми махая, древний дуб 
Чернел в лесу пустом, как обнажённый труп. 
И воды тусклые, под пеленой туманов, 
Дремали мёртвым сном в безмолвных берегах. 
Природа бледная, с унылостью в чертах, 
Поражена была томлением кончины. 
Сегодня новый вид окрестность приняла, 
Как быстрым манием чудесного жезла; 
Лазурью светлою горят небес вершины; 
Блестящей скатертью подёрнулись долины, 
И ярким бисером усеяны поля. 
На празднике зимы красуется земля 
И нас приветствует живительной улыбкой. 
Здесь снег, как лёгкий пух, повис на ели гибкой; 
Там, тёмный изумруд посыпав серебром, 
На мрачной сОсне он разрисовал узоры. 
Рассеялись пары, и засверкали горы, 
И солнца шар вспылал на своде голубом. 
Волшебницей зимой весь мир преобразован; 
Цепями льдистыми покорный пруд окован 
И синим зеркалом сравнялся в берегах. 
Забавы ожили; пренебрегая страх, 
Сбежались смельчаки с брегов толпой игривой 
И, празднуя зимы ожиданный возврат, 
По льду свистящему кружатся и скользят. 
Там ловчих полк готов; их взор нетерпеливый 
Допрашивает след добычи торопливой, - 
На бегство робкого нескромный снег донёс; 
С неволи спущенный за жертвой хищный пёс 
Вверяется стремглав предательскому следу, 
И довершает нож кровавую победу. 
Покинем, милый друг, темницы мрачный кров! 
Красивый выходец кипящих табунов, 
Ревнуя на бегу с крылатоногой ланью, 
Топоча хрупкий снег, нас по полю помчит. 
Украшен твой наряд лесов сибирских данью, 
И соболь на тебе чернеет и блестит. 
Презрев мороза гнев и тщетные угрозы, 
Румяных щёк твоих свежей алеют розы, 
И лилия свежей белеет на челе. 
Как лучшая весна, как лучшей жизни младость, 
Ты улыбаешься утешенной земле, 
О, пламенный восторг! В душе блеснула радость, 
Как искры яркие на снежном хрустале. 
Счастлив, кто испытал прогулки зимней сладость! 
Кто в тесноте саней с красавицей младой, 
Ревнивых не боясь, сидел нога с ногой, 
Жал руку, нежную в самом сопротивленье, 
И в сердце девственном впервой любви смятенья, 
И думу первую, и первый вздох зажёг, 
В победе сей других побед прияв залог. 
Кто может выразить счастливцев упоенье? 
Как вьюга лёгкая, их окрилённый бег 
Браздами ровными прорезывает снег 
И, ярким облаком с земли его взвевая, 
Сребристой пылию окидывает их. 
Стеснилось время им в один крылатый миг. 
По жизни так скользит горячность молодая, 
И жить торопится, и чувствовать спешит! 
Напрасно прихотям вверяется различным; 
Вдаль увлекаема желаньем безграничным, 
Пристанища себе она нигде не зрит. 
Счастливые лета! Пора тоски сердечной! 
Но что я говорю? Единый беглый день, 
Как сон обманчивый, как привиденья тень, 
Мелькнув, уносишь ты обман бесчеловечный! 
И самая любовь, нам изменив, как ты, 
Приводит к опыту безжалостным уроком 
И, чувства истощив, на сердце одиноком 
Нам оставляет след угаснувшей мечты. 
Но в памяти души живут души утраты. 
Воспоминание, как чародей богатый, 
Из пепла хладного минувшее зовёт 
И глас умолкшему и праху жизнь даёт. 
Пусть на омытые луга росой денницы 
Красивая весна бросает из кошницы 
Душистую лазурь и свежий блеск цветов; 
Пусть, растворяя лес очарованьем нежным, 
Влечёт любовников под кровом безмятежным 
Предаться тихому волшебству сладких снов! - 
Не изменю тебе воспоминаньем тайным, 
Весны роскошныя смиренная сестра, 
О сердца моего любимая пора! 
С тоскою прежнею, с волненьем обычайным, 
Клянусь платить тебе признательную дань; 
Всегда приветствовать тебя сердечной думой, 
О первенец зимы, блестящей и угрюмой! 
Снег первый, наших нив о девственная ткань! 

Ноябрь 1819


Дриады (греч. миф.) - лесные нимфы
И жить торопится, и чувствовать спешит! - Эта строка поставлена эпиграфом к первой главе «Евгения Онегина». О стихотворении «Первый снег» Пушкин писал в пятой главе своего романа в стихах:
Согретый вдохновенья богом,
Другой поэт роскошным слогом
Живописал нам первый снег
И все оттенки зимних нег;
Он вас пленит, я в том уверен,
Рисуя в пламенных стихах
Прогулки тайные в санях…
Кошница - корзина.

Сибирякову

Рождённый мирты рвать и спящий на соломе, 
В отечестве поэт, кондитор в барском доме! 
Другой вельможам льстит, а я пишу к тебе, 
Как смел, Сибиряков, ты, вопреки судьбе, 
Опутавшей тебя веригами насилья, - 
Отважно развернуть воображенью крылья? 
И, званьем раб, душой - к свободе вознестись? 
«Ты мыслить вздумал? Ты? Дружок! перекрестись, - 
Кричит тебе сын тьмы, сиятельства наследник, - 
Не за перо берись: поди надень передник; 
Нам леденцы вкусней державинских стихов. 
О век! Злосчастный век разврата и грехов! 
Всё гибнет, и всему погибель - просвещенье: 
С трудом давно ль скреплял в суде определенье 
Приявший от небес дворянства благодать, 
А ныне: уж и чернь пускается в печать! 
Нет! нет! Дворянских глаз бесчестить я не буду. 
Другой тебя читай: я чести не забуду. 
Нам памятен ещё примерный тот позор, 
Как призрен был двором беглец из Холмогор. 
Пожалуй, и тебе, в сей век столь ненавистный, 
В вельможах сыщется заступник бескорыстный, 
И мимо нас, дворян, как дерзкий тот рыбарь, 
Ты попадёшь и в честь, и в адрес-календарь». 
Так бредит наяву питомец предрассудка 
За лакомым столом, где тяжестью желудка 
Отяжелела в нём пустая голова. 
Тебя, Сибиряков! не тронут те слова. 
Стыдя спесь общества, ты оправдал природу; 
В неволе ты душой уразумел свободу, 
И целью смелою начертанный твой стих 
Векам изобличит гонителей твоих. 
Свобода не в дворцах, неволя не в темницах; 
Достоинство в душе - пустые званья в лицах. 
Пред взором мудреца свет - пёстрый маскерад, 
Где жребием слепым дан каждому наряд; 
Ходули подхватя, иной глядит вельможей, 
А с маскою на бал он выполз из прихожей. 
Сорви одежду! - пыль под мишурой честей, 
И первый из вельмож последний из людей. 
Природа не знаток в науке родословной 
И раздаёт дары рукой скупой, но ровной. 
Жалею я, когда судьбы ошибкой злой 
Простолюдин рождён с возвышенной душой 
И свойств изящных блеск в безвестности тускнеет; 
Но злобою мой ум кипит и цепенеет, 
Когда на казнь земле и небесам в укор 
Судьба к честям порок возводит на позор. 
Кто мыслит, тот могущ, а кто могущ - свободен. 
Пусть рабствует в пыли лишь тот, кто к рабству сроден. 
Свобода в нас самих: небес святый залог, 
Как собственность души, её нам вверил бог! 
И не её погнёт ярмо земныя власти; 
Одни тираны ей: насильственные страсти. 
Пусть дерзостный орёл увяз в плену силка, 
Невольник на земле, он смотрит в облака; 
Но червь презрительный, отверженец природы, 
Случайно взброшенный порывом непогоды 
В соседство к небесам, на верх Кавказских гор 
Ползёт и в гнусный прах вперяет робкий взор. 
И ты, Сибиряков, умерь прискорбья пени, 
Хотя ты в обществе на низшие ступени 
Засажен невзначай рождением простым, 
Гордись собой! А спесь ты предоставь другим. 
Пусть барин чванится дворянским превосходством, 
Но ты довольствуйся душевным благородством. 
Взгляни на многих бар, на гордый их разврат, 
И тёмный жребий свой благослови стократ. 
Быть может, в их чреде светильник дарованья 
Потухнул бы в тебе под гнётом воспитанья. 
Утратя бодрость чувств, заимствовал бы ты, 
Быть может, праздность их и блажь слепой тщеты. 
Ты стал бы, как они, в бесчувствии глубоком 
На участь братиев взирать холодным оком 
И думать, что творец на то и создал знать, 
Чтоб кровью ближнего ей нагло торговать; 
Что черни дал одни он спины, барству - души, 
Как дал рога быку, а зайцу только уши; 
Что жизнь он в дар послал для бар и богача, 
Другим взвалил её, как ношу на плеча; 
И что всё так в благом придумано совете, 
Чтоб был немногим рай, а многим ад на свете. 
Счастлив, кто сам собой взошёл на высоту: 
Рождённый на верхах всё видит на лету; 
Надменность или даль его туманит зренье, 
За правду часто он приемлет заблужденье; 
Обманываясь сам, страстями ослеплён, 
Доверчивость других обманывает он. 
Но ты страшись его завидовать породе, 
Ты раб свободный, он - раб жалкий на свободе. 

Август 1819


Сибиряков Иван Семёнович (ум. 1848) - поэт-самоучка, крепостной кондитер рязанского губернского предводителя дворянства Д. Н. Маслова.
Мирты рвать - В Древней Греции ветвями мирта украшали победителя в состязаниях и играх.
Беглец из Холмогор - Ломоносов.
Адрескалендарь - ежегодное издание (1765-1916), содержащее перечень должностных лиц Российской империи.
На позор - здесь: на обозрение.

Два живописца

В столицу съехались портретны мастера, 
   Пётр плох, но с деньгами; соперник Рафаэлю - 
Иван, но без гроша. От утра до утра 
   То женщин, то мужчин малюет кисть Петра; 
Иван едва ли кисть и раз возьмёт в неделю. 
За что ж им от судьбы не равен так делёж? 
Портрет Петра был льстив, портрет Ивана - схож. 

[1819]


Перевод с польского басни И. Красицкого "Malarze".

Петербург
(Отрывок)

Я вижу град Петров чудесный, величавый, 
По манию Петра воздвигшийся из блат, 
Наследный памятник его могущей славы, 
Потомками его украшенный стократ! 
Повсюду зрю следы великия державы, 
И русской славою след каждый озарён. 
Се Петр, ещё живый в меди красноречивой! 
Под ним полтавский конь, предтеча горделивый 
Штыков сверкающих и веющих знамён. 
Он царствует ещё над созданным им градом, 
Приосеня его державною рукой, 
Народной чести страж и злобе страх немой. 
Пускай враги дерзнут, вооружаясь адом, 
Нести к твоим брегам кровавый меч войны, 
Герой! Ты отразишь их неподвижным взглядом, 
Готовый пасть на них с отважной крутизны. 
Бегут - и где они? - (и) снежные сугробы 
В пустынях занесли следы безумной злобы. 
Так, Петр! ты завещал свой дух сынам побед, 
И устрашённый враг зрел многие Полтавы. 
Питомец твой, громов метатель двоеглавый, 
На поприще твоём расширил свой полет. 
Рымникский пламенный и Задунайский твёрдый! 
Вас здесь согражданин почтит улыбкой гордой. 

Но жатвою ль одной меча страна богата? 
Одних ли громких битв здесь след запечатлен? 
Иные подвиги, к иным победам ревность 
Поведает нам глас красноречивых стен, - 
Их юная краса затмить успела древность. 
Искусство здесь везде вело с природой брань 
И торжество своё везде знаменовало; 
Могущество ума - мятеж стихий смиряло, 
И мысль, другой Алкид, с трудов взыскала дань. 
Ко славе из пелён Россия возмужала 
И из безвестной тьмы к владычеству прешла. 
Так ты, о дщерь её, как манием жезла, 
Честь первенства, родясь в столицах, восприяла. 
Искусства Греции и Рима чудеса - 
Зрят с дивом над собой полночны небеса. 
Чертоги кесарей, сады Семирамиды, 
Волшебны острова Делоса и Киприды! 
Чья смелая рука совокупила вас? 
Чей повелительный, назло природе, глас 
Содвинул и повлёк из дикия пустыни 
Громады вечных скал, чтоб разостлать твердыни 
По берегам твоим, рек северных глава, 
Великолепная и светлая Нева? 
Кто к сим брегам склонил торговли алчной крылья 
И стаи кораблей, с дарами изобилья, 
От утра, вечера и полдня к нам пригнал? 
Кто с древним Каспием Бельт юный сочетал? 
Державный дух Петра и ум Екатерины 
Труд медленных веков свершили в век единый. 
На Юге меркнул день - у нас он рассветал. 
Там предрассудков меч и светоч возмущенья 
Грозились ринуть в прах святыню просвещенья. 
Убежищем ему был Север, и когда 
В Европе зарево крамол зажгла вражда 
И древний мир вспылал, склонясь печальной выей, - 
Дух творческий парил над юною Россией 
И мощно влёк её на подвиг бытия. 
Художеств и наук блестящая семья 
Отечеством другим признала нашу землю. 
Восторгом смелый путь успехов их объемлю 
И на рассвете зрю лучи златого дня. 
Железо, покорясь влиянию огня, 
Здесь лёгкостью дивит в прозрачности ограды, 
За коей прячется и смотрит сад прохлады. 
Полтавская рука сей разводила сад! 
Но что в тени его мой привлекает взгляд? 
Вот скромный дом, ковчег воспоминаний славных! 
Свидетель он надежд и замыслов державных! 
Здесь мыслил Петр об нас. Россия! Здесь твой храм! 
О, если жизнь придать бесчувственным стенам 
И тайны царских дум извлечь из хладных сводов, 
Какой бы мудрости тот глас отзывом был, 
Каких бы истин гром незапно поразил 
Благоговейный слух властителей народов! 
Там зодчий, силясь путь бессмертию простерть, 
Возносит дерзостно красивые громады. 
Полночный Апеллес, обманывая взгляды, 
Дарует кистью жизнь, обезоружив смерть. 
Ваятели, презрев небес ревнивых мщенье, 
Вдыхают в вещество мысль, чувство и движенье. 
Природу испытав, Невтонов ученик 
Таинственных чудес разоблачает лик 
Иль с небом пламенным в борьбе отъемлет, смелый, 
Из гневных рук богов молниеносны стрелы! 
Мать песней, смелая царица звучных дум, 
Смягчает дикий нрав и возвышает ум. 
Здесь друг Шувалова воспел Елисавету, 
И, юных русских муз блистательный рассвет, 
Его счастливее - как русский и поэт - 
Екатеринин век Державин предал свету. 
Минервы нашей ум Европу изумлял: 
С успехом равным он по свету рассылал 
Приветствие в Ферней, уставы самоедам 
Иль на пути в Стамбул открытый лист победам, 
Полсветом правила она с брегов Невы 
И утомляла глас стоустныя молвы. 
Блестящий век! И ты познал закат условный! 
И твоего певца уста уже безмолвны! 
Но нам ли с завистью кидать ревнивый взгляд 
На прошлые лета и славных действий ряд? 
Наш век есть славы век, наш царь - любовь вселенной! 
Земля узрела в нём небес залог священный, 
Залог благих надежд, залог святых наград! 
С народов сорвал он оковы угнетенья, 
С царей снимает днесь завесу заблужденья, 
И с кроткой мудростью свой соглася язык, 
С престола учит он народы и владык; 
Уж зреет перед ним бессмертной славы жатва! - 
Счастливый вождь тобой счастливых россиян! 
В душах их раздалась души прекрасной клятва: 
Пётр создал подданных, ты образуй граждан! 
Пускай уставов дар и оных страж - свобода. 
Обетованный брег великого народа, 
Всех чистых доблестей распустит семена. 
С благоговеньем ждёт, о царь, твоя страна, 
Чтоб счастье давший ей дал и права на счастье! 
«Народных бед творец - слепое самовластье», - 
Из праха падших царств сей голос восстаёт. 
Страстей преступных мрак проникнувши глубоко, 
Закона зоркий взгляд над царствами блюдёт, 
Как провидения недремлющее око. 
Предвижу: правды суд - страх сильных, слабых щит - 
Небесный приговор земле благовестит. 
С чела оратая сотрётся пот неволи. 
Природы старший сын, ближайший братьев друг 
Свободно проведёт в полях наследный плуг, 
И светлых нив простор, приют свободы мирной, 
Не будет для него темницею обширной. 
Как искра под золой, скрывая блеск и жар, 
Мысль смелая, богов неугасимый дар, 
Молчанья разорвёт постыдные оковы. 
Умы воспламенит ко благу пламень новый. 
К престолу истина пробьёт отважный ход. 
И просвещение взаимной пользы цепью 
Тесней соединит владыку и народ. 
Присутствую мечтой торжеств великолепью, 
Свободный гражданин свободныя земли! 
О царь! Судьбы своей призванию внемли. 
И Александров век светилом незакатным 
Торжественно взойдёт на русский небосклон, 
Приветствуя, как друг, сияньем благодатным 
Грядущего ещё не пробуждённый сон. 

Август 1818 - август 1819


Се Петр - Далее в тексте следует описание памятника Петру I М. Э. Фальконе («Медного всадника»).
Бегут - и где они - Речь идёт об отступлении армии Наполеона.
Питомец твой, громов метатель двоеглавый - Двуглавый орёл изображался на русском гербе.
Рымникский - почётное наименование, присвоенное А. В. Суворову за победу над турками в 1789 г. при реке Рымник.
Задунайский - почётное наименование, присвоенное П. А. Румянцеву за победы в русско-турецкой войне 1768-1774 гг.
Алкид (греч. миф.) - Геракл.
Дщерь её - Имеется в виду «дщерь» России - столица Петербург.
Сады Семирамиды - «висячие сады» вавилонской царицы Семирамиды (наст. имя Шаммурат); считались одним из семи чудес света.
Острова Делоса и Киприды - Делос - греческий остров, на котором находился знаменитый храм Аполлона и Артемиды. Культ богини Афродиты (Киприды) особо чтили в городе Пафосе на острове Крит.
С древним Каспием Бельт юный сочетал - Вяземский имеет в виду начатое при Петре I и законченное при Екатерине II строительство каналов, открывавших (через систему рек и озёр, в том числе Неву и Волгу) важнейшее в XIX в. водное сообщение между Балтийским (Бельтом) и Каспийским морями.
Там предрассудков меч и светоч возмущенья - Речь идёт о событиях французской революции конца XVIII века.
Выя - шея.
Полтавская рука сей разводила сад… Вот скромный дом - Имеется в виду Летний сад, который в петровские времена был частью обширного парка; в саду был построен небольшой Летний дворец Петра.
Апеллес (2-я пол. IV в. до н. э.) - древнегреческий живописец.
Невтонов ученик - Ломоносов (Невтон - И. Ньютон).
Из гневных рук богов молниеносны стрелы - Ломоносов первым в России дал правильное физическое объяснение таким явлениям природы, как молния и гром.
Друг Шувалова воспел Елисавету - Имеются в виду оды Ломоносова, посвящённые Елизавете Петровне.
Шувалов Иван Иванович (1727-1797) - вельможа, покровительствовавший Ломоносову.
Приветствие в Ферней - Екатерина II переписывалась с Вольтером, в последние годы жизни обосновавшимся в Фернее (Швейцария).
В Стамбул открытый лист победам - Подразумеваются победоносные войны, которые Россия вела с Турцией в 1768-1774 и 1787-1791 гг.
И твоего певца уста уже безмолвны - Речь идёт о Державине, скончавшемся в 1816 г.
Наш век есть славы век - Начиная с этого и следующие стихи (до конца стихотворенияния) содержат прямое обращение к Александру I.
С народов сорвал он оковы угнетенья - Речь идёт о победе над Наполеоном.
С престола учит он народы и владык - намёк на ведущую роль Александра I в «Священном союзе».
Оратай - пахарь.

***

Наш свет - театр; жизнь - драма; содержатель - 
Судьба; у ней в руке всех лиц запас: 
Министр, богач, монах, завоеватель 
В условный срок выходит напоказ. 
Простая чернь, отброшенная знатью, 
В последний ряд отталкивает нас. 
Но платим мы издержки их проказ, 
И уж зато подчас, без дальних справок, 
Когда у них в игре оплошность есть, 
Даём себе потеху с задних лавок 
За свой алтын освистывать их честь. 

[1818 ?]


Вольный перевод эпиграммы Ж.-Б. Руссо «Се monde-ci n'est qu'une oeuvre comique»

Ухаб

Над кем судьбина не шутила, 
И кто проказ её не раб? 
Слепая приговор скрепила - 
И с бала я попал в ухаб! 

В ухабе сидя, как в берлоге, 
Я на досуге рассуждал 
И в свете, как и на дороге, 
Ухабов много насчитал. 

Ухабист путь к столице счастья, 
Но случай будь на облучке - 
Ни ям не бойся, ни ненастья! 
Засни - проснёшься, сон в руке! 

Тебя до места, друг убогий, 
Достоинство не довезёт: 
Наедет случай - и с дороги 
Как раз в ухаб тебя столкнёт. 

Чем груза более в поклаже, 
Чем выше ход твоих саней, 
Тем путь опасней! Яма та же 
В смиренных розвальнях сносней! 

Рифмач! Когда в тебе есть совесть, 
В чужие сани не садись: 
Ты Фаэтона вспомни повесть 
И сесть в ухаб поберегись! 

Иной по Липецкому тракту 
Доехать к Талии хотел, 
Но с первого он сбился акту, 
В ухаб попался и - засел. 

Февраль 1818


Историю создания стихотворениния поэт рассказал в «Автобиографическом введении» к ПСС. Он выехал из Москвы в Варшаву, к месту службы, на рассвете после бала, который его тёща давала в честь Александpa I
Ты Фаэтона вспомни повесть - т. е. не берись не за своё дело
Фаэтон (греч. миф.) - сын бога солнца Гелиоса; управляя колесницей отца, он не смог сдержать лошадей и едва не зажёг землю; чтобы предотвратить катастрофу, Зевс поразил его ударом молнии
Иной по Липецкому тракту - намёк на Шаховского и его комедию «Липецкие воды»

Прощание с халатом

Прости, халат! товарищ неги праздной, 
Досугов друг, свидетель тайных дум! 
С тобою знал я мир однообразный, 
Но тихий мир, где света блеск и шум 
Мне в забытьи не приходил на ум. 
Искусства жить недоучённый школьник, 
На поприще обычаев и мод, 
Где прихоть-царь тиранит свой народ, 
Кто не вилял? В гостиной я невольник, 
В углу своём себе я господин, 
Свой меря рост не на чужой аршин. 
Как жалкий раб, платящий дань злодею, 
И день и ночь, в неволе изнурясь, 
Вкушает рай, от уз освободясь, 
Так, сдёрнув с плеч гостиную ливрею 
И с ней ярмо взыскательной тщеты, 
Я оживал, когда, одет халатом, 
Мирился вновь с покинутым Пенатом; 
С тобой меня чуждались суеты, 
Ласкали сны и нянчили мечты. 
У камелька, где яркою струёю 
Алел огонь, вечернею порою, 
Задумчивость, красноречивый друг, 
Живила сон моей глубокой лени. 
Минувшего проснувшиеся тени 
В прозрачной тьме толпилися вокруг; 
Иль в будущем, мечтаньем окрилённый, 
Я рассекал безвестности туман, 
Сближая даль, жил в жизни отдалённой 
И, с истиной перемешав обман, 
Живописал воздушных замков план. 
Как я в твоём уступчивом уборе 
В движеньях был портного не рабом, 
Так мысль моя носилась на просторе 
С надеждою и памятью втроём. 
В счастливы дни удачных вдохновений, 
Когда легко, без ведома труда, 
Стих под перо ложился завсегда 
И рифма, враг невинных наслаждений, 
Хлыстовых бич, была ко мне добра; 
Как часто, встав с Морфеева одра, 
Шёл прямо я к столу, где Муза с лаской 
Ждала меня с посланьем или сказкой 
И вымыслом, нашёптанным вчера. 
Домашний мой наряд ей был по нраву: 
Приём её, чужд светскому уставу, 
Благоволил небрежности моей. 
Стих вылетал свободней и простей; 
Писал шутя, и в шутке легкокрылой 
Работы след улыбки не пугал. 
Как жалок мне любовник муз постылый, 
Который нег халата не вкушал! 
Поклонник мод, как куколка одетый 
И чопорным восторгом подогретый, 
В свой кабинет он входит, как на бал. 
Его цветы - румяны и белила, 
И, обмакнув в душистые чернила 
Перо своё, малюет мадригал. 
Пусть грация жеманная в уборной 
Дарит его улыбкою притворной 
За то, что он выказывал в стихах 
Слог расписной и музу в завитках; 
Но мне пример: бессмертный сей неряха - 
Анакреон, друг красоты и Вакха, 
Поверьте мне, в халате пил и пел; 
Муз баловень, харитами изнежен 
И к одному веселию прилежен, 
Играя, он бессмертие задел. 
Не льщусь его причастником быть славы, 
Но в лени я ему не уступлю: 
Как он, люблю беспечности забавы, 
Как он, досуг и тихий сон люблю. 
Но скоро след их у меня простынет: 
Забот лихих меня обступит строй, 
И ты, халат! товарищ лучший мой, 
Прости! Тебя неверный друг покинет. 
Теснясь в рядах прислуженцев властей, 
Иду тропой заманчивых сетей. 
Что ждёт меня в пути, где под туманом 
Свет истины не различишь с обманом? 
Куда, слепец, неопытный слепец, 
Я набреду? Где странствию конец? 
Как покажусь я перед трон мишурный 
Владычицы, из своенравной урны 
Кидающей подкупленной рукой 
Дары свои на богомольный рой, 
Толпящийся с кадилами пред нею? 
Заветов я её не разумею, - 
Притворства чужд и принужденья враг, 
От юных дней ценитель тихих благ. 
В неловкости, пред записным проворством 
Искусников, воспитанных притворством, 
Изобличит меня мой каждый шаг. 
Я новичок ещё в науке гибкой: 
Всем быть подчас и вместе быть ничем 
И шею гнуть с запасною улыбкой 
Под золотой, но тягостный ярем; 
На поприще, где беспрестанной сшибкой 
Волнуются противников ряды, 
Оставлю я на торжество вражды, 
Быть может, след моей отваги тщетной 
И неудач постыдные следы. 
О мой халат, как в старину приветный! 
Прими тогда в объятия меня. 
В тебе найду себе отраду я. 
Прими меня с досугами, мечтами, 
Венчавшими весну мою цветами. 
Сокровище благ прежних возврати; 
Дай радость мне, уединясь с тобою, 
В тиши страстей, с спокойною душою 
И не краснев пред тайным судиёю, 
Бывалого себя в себе найти. 
Согрей во мне в холодном принужденье 
Остывший жар к благодеяньям муз, 
И гений мой, освободясь от уз, 
Уснувшее разбудит вдохновенье. 
Пусть прежней вновь я жизнью оживу 
И, сладких снов в волшебном упоенье 
Переродясь, пусть обрету забвенье 
Всего того, что видел наяву. 

21 сентября 1817, Остафьево


В стихотворении отразились настроения Вяземского, связанные с назначением его на службу в Варшаву в августе 1817 г., куда поэт выехал лишь в феврале 1818 г
Образ халата как символа беззаботности, материальной независимости и дилетантизма в определённой мере восходит к прозаической миниатюре Дидро "Сожаление о моём халате" (1772), которую впоследствии Вяземский перевёл на русский язык
Хлыстовых бич - О Д. И. Хвостове (прозвища - Хлыстов, Графов)
Морфеев одр - постель
Трон… Владычицы - Фортуны

Д. В. Давыдову

Давыдов! где ты? что ты? сроду 
Таких проказ я не видал; 
Год канул вслед другому году… 
Или, перенимая моду 
Певцов конфект и опахал 
И причесав для них в угоду 
Жеманной музе мадригал, 
Скажу: май два раза природу 
Зелёным бархатом постлал, 
И разогрел дыханьем воду, 
И вечных граций хороводу 
Резвиться в рощах заказал, - 
С тех пор, как от тебя ни строчки, 
Ни двоеточия, ни точки 
Хоть на смех я не получал. 
Чем мне почесть твоё забвенье? 
Теряюсь я в недоуменье. 
Иль, как мундирный идеал, 
Под ношей тучных эполетов, 
Ты вместо речи и ответов 
Плечом да шпорой говоришь, 
И лучшего пера не знаешь, 
Как то, которым щеголяешь 
И гордо с шляпы шевелишь? 
Иль дружба, может быть, в отставке, 
Отбитая сестрой своей, 
Сидит печально на прилавке 
У непризнательных дверей. 
И для отсутственных друзей 
Помина нет в походной ставке 
Непостоянных усачей? 
Ты наслаждайся с новой гостью, 
Но берегись, чтоб наконец, 
Платя за хлеб-соль сердца злостью, 
Не захозяйничал жилец. 
Иль, может быть, мудрец угрюмый, 
На светлое своё чело 
Ты, розам радостей назло, 
Навёл бразды спесивой думы; 
Оценщик строгий строгих благ, 
Страшась любви и дружбы ныне, 
От двух сердечных побродяг 
Ты держишь сердце в карантине. 
Чем не пошутит хитрый враг? 
Уж верить ли моим гаданьям? 
Сказав прости очарованьям, 
Назло пленительных грехов, 
И упоительным мечтаньям 
Весны, веселий и стихов, 
Любви призыву ты не внемлешь, 
Но в клире нравственных певцов 
Перо Хераскова приемлешь 
И мысленно заране дремлешь 
В академических венках! 
В твоём камине на кострах 
Пылают: красоты угодник - 
Роскошный Душеньки певец, 
Теоса мудрый греховодник 
И соблазнительный мудрец - 
Наставник счастия Гораций; 
И окаянного Парни, 
Поклонника единых граций, 
Которому и ты сродни 
(Сказать не в гнев, а мимоходом), 
Уж не заставишь в оны дни 
Ожить под русским переводом. 
Простясь и чувством и умом, 
Не знаешь прежних мясоедов, 
Ни шумных дружеских обедов, 
Ни тайных ужинов вдвоём, 
Где с полночи до ранней зори 
Веселье бодро спорит с сном. 
Теперь живой memento mori, 
Мороча и себя и нас, 
Не испугавшись Молиера, 
Играешь ролю лицемера; 
Иль, может… но на этот раз 
Моим поклёпам и догадкам 
И стихотворческим нападкам 
Пора мне положить конец. 
Лихого Бурцова знакомец, 
Тройного хмеля будь питомец - 
Вина, и песен, и любви, 
Или, мудрец тяжеловесный, 
Свой стих весёлый протрезви 
Водою нравственности пресной, - 
До этого мне дела нет: 
Рядись как хочешь на досуге, 
Но мне на голос дай ответ, 
И, помня о старинном друге, 
Ты будь Денисом прежних лет! 

1816


Перо Хераскова приемлешь… - М. М. Херасков (1733-1807) - писатель, автор дидактических поэм, написанных высоким слогом.
Роскошной Душеньки певец… - Имеется в виду И. Ф. Богданович (1743-1803), автор поэмы «Душенька», переиначивший на русский лад античный миф о любви Амура и Психеи.
Теоса мудрый греховодник… - Анакреон (ок. 570-478 гг. до н. э.), древнегреческий поэт, воспевавший любовь, вино и праздную жизнь.
И окаянного Парни… - Эварист Парни (1753-1814) - французский поэт, известный своими элегиями, эротическими стихотворениями и антиклерикальной поэмой «Битва старых и новых богов». В России Парни становится популярным с конца XVIII в. Влияние его в той или иной мере сказалось на творчестве Ю. А. Нелединского-Мелецкого, В. Л. Пушкина, Д. В. Давыдова, К. Н. Батюшкова, А. С. Пушкина.
Memento mori - Помни о смерти (лат.).
Не испугавшись Молиера, // Играешь ролю лицемера… - Намёк на комедию Мольера (1622-1673) «Тартюф».

К друзьям

Кинем печали! 
Боги нам дали 
Радость на час; 
Радость от нас 
Молний быстрее 
Быстро парит, 
Птичек резвее 
Резво летит. 
Неумолимый 
Неумолим, 
Невозвратимый 
Невозвратим. 
Утром гордится 
Роза красой; 
Утром свежится 
Роза росой. 
Ветер не смеет 
Тронуть листков, 
Флора лелеет 
Прелесть садов! 
К ночи прелестный 
Вянет цветок; 
Други! Безвестно, 
Сколько здесь рок 
Утр нам отложит, - 
Вечер, быть может, 
Наш недалёк. 

1815


К партизану-поэту

Давыдов, баловень счастливый 
Не той волшебницы слепой, 
И благосклонной и спесивой, 
Вертящей мир своей клюкой, 
Пред коею народ трусливый 
Поник просительной главой, - 
Но музы острой и шутливой 
И Марса, ярого в боях! 
Пусть грудь твоя, противным страх, 
Не отливается игриво 
В златистых и цветных лучах, 
Как радуга на облаках; 
Но мне твой ус красноречивый, 
Взращённый, завитый в полях 
И дымом брани окуренный, - 
Повествователь неизменный 
Твоих набегов удалых 
И ухарских врагам приветов, 
Колеблющих дружины их! 
Пусть генеральских эполетов 
Не вижу на плечах твоих, 
От коих часто поневоле 
Вздымаются плеча других; 
Не все быть могут в равной доле, 
И жребий с жребием несхож! 
Иной, бесстрашный в ратном поле, 
Застенчив при дверях вельмож; 
Другой, застенчивый средь боя, 
С неколебимостью героя 
Вельможей осаждает дверь; 
Но не тужи о том теперь! 
На барскую ты половину 
Ходить с поклоном не любил, 
И скромную свою судьбину 
Ты благородством золотил. 
Врагам был грозен не по чину, 
Друзьям ты не по чину мил! 
Спеши в объятья их без страха 
И, в соприсутствии нам Вакха, 
С друзьями здесь возобнови 
Союз священный и прекрасный, 
Союз и братства и любви, 
Судьбе могущей неподвластный!.. 
Где чаши светлого стекла? 
Пускай их в ряд, в сей день счастливый, 
Уставит грозно и спесиво 
Обширность круглого стола! 
Сокрытый в них рукой целебной, 
Дар благодатный, дар волшебной 
Благословенного Аи 
Кипит, бьёт искрами и пеной! - 
Так жизнь кипит в младые дни! 
Так за столом непринужденно 
Родятся искры острых слов, 
Друг друга гонят, упреждают 
И, загоревшись, угасают 
При шумном смехе остряков! 
Ударим радостно и смело 
Мы чашу с чашей в звонкий лад!.. 
Но твой, Давыдов, беглый взгляд 
Окинул круг друзей веселый, 
И, среди нас осиротелый, 
Ты к чаше с грустью приступил, 
И вздох невольный и тяжелый 
Поверхность чаши заструил!.. 
Вздох сердца твоего мне внятен, - 
Он скорбной траты тайный глас; 
И сей бродящий взор понятен - 
Он ищет Бурцова средь нас. 
О Бурцов! Бурцов! честь гусаров, 
По сердцу Вакха человек! 
Ты не поморщился вовек 
Ни с блеска сабельных ударов, 
Светящих над твоим челом, 
Ни с разогретого арака, 
Желтеющего за стеклом 
При дымном пламени бивака! 
От сиротствующих пиров 
Ты был оторван смертью жадной! 
Так резкий ветр, посол снегов, 
Сразившись с лозой виноградной, 
Красой и гордостью садов, 
Срывает с корнем, повергает, 
И в ней надежду убивает 
Усердных Вакховых сынов! 
Не удалось судьбой жестокой 
Ударить робко чашей мне 
С твоею чашею широкой, 
Всегда потопленной в вине! 
Я не видал ланит румяных, 
Ни на челе следов багряных 
Побед, одержанных тобой; 
Но здесь, за чашей круговой, 
Клянусь Давыдовым и Вакхом: 
Пойду на холм надгробный твой 
С благоговением и страхом; 
Водяных слёз я не пролью, 
Но свежим плющем холм украшу, 
И, опрокинув полну чашу, 
Я жажду праха утолю! 
И мой резец, в руке дрожащий, 
Изобразит от сердца стих: 
«Здесь Бурцов, друг пиров младых; 
Сном вечности и хмеля спящий. 
Любил он в чашах видеть дно, 
Врагам казать лицо средь боя. - 
Почтите падшего героя 
За честь, отчизну и вино!» 

1814


Обращено к Д. В. Давыдову, независимый нрав которого мешал его продвижению по службе. За кампанию 1812 г. он был произведён лишь в полковники. Несмотря на участие в 1813 г. в сражениях при Калише, Бауцене, Лейпциге, ему не было присвоено генеральское звание. Лишь в начале кампании 1814 г. «за отличие в сражении 20 января при Ларотьере был произведён в генерал-майоры и во главе гусарской бригады вступил в Париж». Когда в мае 1814 г. Давыдов вернулся на родину, его ждал неприятный «сюрприз»; он получил уведомление от Генерального штаба, что с присвоением ему генеральского чина произошла якобы ошибка: его спутали с каким-то однофамильцем. Прошло несколько месяцев, пока всё разъяснилось в его пользу.
Не той волшебницы слепой… - Имеется в виду Фортуна, богиня судьбы.
Аи - марка шампанского.
Он ищет Бурцева средь нас. - «Величайший гуляка и самый отчаянный забулдыга из всех гусарских поручиков», по словам современника С. П. Жихарева, А. П. Бурцев, сослуживец Давыдова по Белорусскому гусарскому полку, воспетый им в ряде стихотворений. Бурцов «умер в 1813 году вследствие пари, заключённого в пьяном виде. Наскакал со всего бегу на околицу и раздробил себе череп».

К партизану-поэту

Анакреон под дуломаном, 
Поэт, рубака, весельчак! 
Ты с лирой, саблей иль стаканом 
Равно не попадёшь впросак. 

Носи любви и Марсу дани! 
Со славой крепок твой союз: 
В день брани - ты любитель брани! 
В день мира - ты любимец муз! 

Душа, двойным огнём согрета, 
В тебе не может охладеть: 
На пламенной груди поэта 
Георгия приятно зреть. 

Воинским соблазнясь примером, 
Когда б Парнас давал кресты, 
И Аполлона кавалером 
Давно, конечно, был бы ты. 

1814


Обращено к Д. В. Давыдову.
Анакреон (ок. 570-478 гг. до н. э.) - древнегреческий поэт, воспевавший любовь, вино и праздную жизнь.
Дуломан (доломан) - гусарская куртка.
Георгия приятно зреть… - Давыдов был награждён Георгиевским крестом четвёртой степени.

***

Картузов - сенатор, 
Картузов - куратор, 
Картузов - поэт. 
Везде себе равен, 
Во всём равно славен, 
Оттенков в нём нет: 
Худой он сенатор, 
Худой он куратор, 
Худой он поэт. 

1813


Направлено против поэта, масона, сенатора и попечителя (куратора) Московского университета Павла Ивановича Голенищева-Кутузова (1767-1829), прославившегося обскурантизмом, а также доносами на Карамзина

На некоторую поэму

Отечество спаслось Кутузова мечом 
От мстительной вражды новейшего Батыя, 
Но от твоих стихов, враждующих с умом, 
       Ах! не спаслась Россия! 

1813


В эпиграмме речь идёт о поэме А. Н. Грузинцева (1779-1840-е гг.) «Спасённая и победоносная Россия в девятомнадесять веке» (1813)
Батый - здесь: Наполеон

Сравнение Петербурга с Москвой

У вас Нева, 
У нас Москва. 
У вас Княжнин, 
У нас Ильин. 
У вас Хвостов, 
У нас Шатров. 
У вас плутам, 
У вас глупцам, 
Больным…… 
Дурным стихам 
И счету нет. 
Боюсь, и здесь 
Не лучше смесь: 
Здесь вор в звезде, 
Монах в….. 
Осел в суде, 
Дурак везде. 
У вас Совет, 
Его здесь нет - 
Согласен в том, 
Но желтый дом 
У нас здесь есть. 
В чахотке честь, 
А с брюхом лесть - 
Как на Неве, 
Так и в Москве. 
Мужей в рогах, 
Девиц в родах, 
Мужчин в чепцах, 
А баб в портках 
Найдешь у вас, 
Как и у нас, 
Не пяля глаз. 
У вас «авось» 
России ось 
КрутИт, вертит, 
А кучер спит. 

1811


Княжнин Александр Яковлевич (1771-1829) и Ильин Николай Иванович (1777-1823) - второстепенные драматурги; первый - сын Я. Б. Княжнина
Хвостов Дмитрий Иванович (1756/57-1835) - поэт, баснописц, член «Беседы любителей русского слова»
Шатров Николай Михайлович (1765/67-1841) - поэт, автор духовных песен и переложений псалмов
А кучер спит - намёк на императора Александра I

Семья. Образование

Потомок старинного дворянского рода, Вяземский получил блестящее домашнее образование, позднее завершённое в петербургских пансионах (1805-07).

В московском доме Вяземских и в их подмосковном имении Остафьево бывали И. И. Дмитриев, В. А. Жуковский и др.; большое влияние на юного князя оказал Н. М. Карамзин, ставший его опекуном после смерти отца.

«Декабрист без декабря»

В 1812 Вяземский вступил в ополчение, участвовал в Бородинском сражении. С 1818 служил чиновником в Варшаве. Однако вскоре попал в опалу, чему немало способствовали независимость личного поведения и политическое фрондёрство; в 1821 уехал в Москву, где за ним был установлен полицейский надзор. В стихах этого времени, распространявшихся в списках, - «Петербург» (1818), «Негодование» (1820; в анонимном доносе было названо «катехизисом заговорщиков») - нашли выражение оппозиционные взгляды Вяземского, выступавшего за «просвещённую» конституционную монархию, гражданские права, «законные» свободы. Отказавшись, однако, от участия в тайных обществах, Вяземский вошёл в историю декабристского движения как «декабрист без декабря» (С. Н. Дурылин). Тяжело переживший расправу над декабристами поэт остался привержен радикальным убеждениям (сатирическое стихотворение «Русский бог», 1828).

Литературные баталии. Вяземский-критик

Острый ум и полемический темперамент Вяземского в полной мере проявились в литературных баталиях. Стоявший у истоков «Арзамаса», он в едких и насмешливых эпиграммах, афоризмах, письмах боролся с литературными староверами - членами «Беседы любителей русского слова». В изданиях пушкинского круга 1820-30-х гг. - «Северных цветах», «Литературной газете», «Современнике» и др. - Вяземский выступал против Ф. В. Булгарина, «торгового направления» в словесности, вставал на защиту писателей, обвинённых в «литературном аристократизме».

Деятельность Вяземского-критика способствовала становлению романтизма в России (статьи 1820-х гг. о Пушкине, Жуковском, А. Мицкевиче), сыграла значительную роль в самоопределении русской литературы (статьи о «Ревизоре» Н. В. Гоголя, 1836; «Взгляд на литературу нашу в десятилетие после смерти Пушкина», 1847). Свыше 20 лет Вяземский работал над книгой о Д. И. Фонвизине (1848), явившейся первой отечественной литературоведческой монографией.

«Я пережил и многое и многих…». Вяземский-поэт

В поэзии Вяземского 1810-20-х гг. культивировались жанры дружеского послания и медитативной элегии («Первый снег», «Уныние», оба 1819); в ряде случаев он шёл вразрез с пушкинской школой гармонического стиха, вводил бытовую лексику и разговорную интонацию, способствуя тем самым обновлению поэтического языка («Ухаб», 1821, «Того-сего», 1825, и др.).

В ином ключе написаны лучшие стихи позднего Вяземского, который после смерти Пушкина, всё сильнее ощущая себя «обломком» прошедшего, создавал образ своего «золотого века»: это поэзия воспоминаний с доминирующим мотивом необратимости прошлого, его несовместимости с измельчавшим настоящим. Драматизм мироощущения Вяземского усугублялся семейными горестями - из восьми его детей лишь один П. П. Вяземский дожил до зрелых лет. Темы смерти, покорности промыслу, верности памяти ушедших, мотивы душевной усталости и трагического одиночества пронзительно звучат в стихах «Я пережил и многое и многих» (1837), «Все сверстники мои давно уж на покое» (1872), «Жизнь наша в старости - изношенный халат» (1875-77) и др.

Придворный, сенатор, министр

Между тем поэтический «расчёт» с прошлым происходит на фоне успешной служебной карьеры Вяземского: поднимаясь всё выше по ступеням чиновной лестницы, он становится товарищем министра народного просвещения (1855-58), членом Главного управления цензуры, с 1859 - сенатором, обер-шенком двора, членом Государственного совета. Переход в «правительственный лагерь» не погашает в нём внутренней оппозиционной установки. Переживая глубокий разлад с современностью, Вяземский демонстрирует неприятие всего народившегося нового - от нигилистов до крайних славянофилов.

Летописец эпохи

В последние десятилетия, большей частью проведённые за границей, Вяземский пишет мемуары о дворянском быте «допожарной», «грибоедовской» Москвы. «Записная книжка», которую он вёл с 1813 до конца жизни, - ценнейший документ, зафиксировавший «устную летопись эпохи»: свидетельства неименитых современников, анекдоты, крылатые речения и т. п.

Не только разносторонняя деятельность, многообразное участие в литературном процессе, но и сама личность Вяземского, «звезды разрозненной плеяды» (Е. А. Баратынский), вечного полемиста, ипохондрика и язвительного острослова, собеседника Пушкина, Жуковского, Баратынского, Д. Давыдова, - неотъемлемая часть культуры пушкинской эпохи.

Л. М. Щемелева


ВЯЗЕМСКИЙ, Пётр Андреевич [12(23).VII.1792, Москва, - 10(22).XI.1878, Баден-Баден], князь, - русский поэт и критик. Родился в богатой дворянской семье. Получил отличное домашнее образование. С 1807, оставшись сиротой, находился на попечении Н. М. Карамзина (женатого на старшей сестре Вяземского), что обусловило литературные интересы и связи Вяземского. В 1812 вступил в ряды ополчения; участвовал в Бородинском сражении. После окончания войны у Вяземского возникло критическое отношение к правительственной политике. Он принимал участие в составлении записки об освобождении крестьян, поданной царю в 1820, а находясь на службе в Варшаве, Вяземский участвовал в подготовке проекта конституции (1820), общался с вольнолюбиво настроенными кругами польского дворянства и будущими декабристами. В 1821-29 Вяземский, отстранённый от службы за оппозиционные настроения, жил в Москве и в родовом подмосковном имении Остафьево. После поражения декабристов Вяземский продолжал отрицательно относиться к царской бюрократии, о чём свидетельствует его сатира «Русский бог» (1828), опубликованная А. И. Герценом в Лондоне (1854); она была переведена на немецкий язык для К. Маркса и сохранилась в его бумагах. Однако это не помешало Вяземскому искать путей к примирению с самодержавием, и в 1830 он вновь поступил на службу. В 1830-55 служил в министерстве финансов. В 1856-58 - товарищ министра народного просвещения; возглавлял цензуру. Был близок к царскому двору. С 1863 почти постоянно жил за границей, где и умер.

Первые стихи Вяземский напечатал в 1808. Обратившись в 10-е гг. к жанру гражданской лирики, он создал стихи, близкие к революционной поэзии декабристов. В своих вольнолюбивых стихотворениях «Петербург» (1818), «Сибирякову» (1819), «Негодование» (1820) и других Вяземский обличал деспотизм, «неистовых врагов» свободы, бесчеловечность крепостников - «угодников самовластья», в своих сатирах высмеивал петербургскую чиновную знать. Некоторые стихи Вяземского печатались в «Полярной звезде» К. Ф. Рылеева и А. А. Бестужева. В 10-20-е гг. Вяземский вместе с А. С. Пушкиным принимал активное участие в литературной борьбе «Арзамаса» против «Беседы любителей русского слова», выступая сторонником карамзинистов. В «Послании к М. Т. Каченовскому» (1820) Вяземский защищал Карамзина от нападок его литературных врагов. В 1825-28 Вяземский участвовал в издании журнала «Московский телеграф», где выступал как критик в защиту романтизма, против классицизма и литературных староверов. В статьях «Разговор между издателем и классиком с Выборгской стороны или с Васильевского острова» (помещена в виде предисловия к изданию «Бахчисарайского фонтана») и в «Письмах из Парижа» (1826-27) Вяземский рассматривал романтизм как утверждение исторического и национального начала в поэзии, как утверждение независимости личности. Позднее активно сотрудничал вместе с Пушкиным в «Литературной газете» и «Современнике», выступал против реакционно-охранительной литературы, Ф. В. Булгарина и Н. И. Греча. В 1848 Вяземский опубликовал написанную ещё в 1830 книгу о Д. И. Фонвизине, явившуюся первым опытом обстоятельного исследования жизни и творчества писателя. В 40-е гг. литературно-критические статьи Вяземского, носившие реакционный характер, были направлены против идей В. Г. Белинского («Взгляд на литературу нашу в десятилетие после смерти Пушкина», 1847, «Языков и Гоголь», 1847, и др.). Революция 1848 в Европе вызвала стихотворение Вяземского «Святая Русь» (1848), проникнутое враждой к революции и преданностью монархии. Политические стихи Вяземского 50-70-х гг. носили официозный характер и нередко подвергались осмеянию в передовых сатирических журналах. Некоторые его поздние лирические стихи отражали грустные настроения поэта, ощутившего свой разрыв с современностью. В 1855 в Лозанне были изданы «Письма русского ветерана 1812 года». В течение многих лет Вяземский печатал эпизодически отрывки из «Старой записной книжки» (в 20-30-е гг. - в «Московском телеграфе», «Северных цветах», в 70-е гг. - в «Русском архиве»). Сводная их публикация, в т. ч. неизданных (32 книжки из 37, хранящихся в Остафьевском архиве), помещена в Полном собрании сочинений Вяземского (тт. 8, 9, 10, 1883-86). В них Вяземский включил свои анекдоты, афоризмы, стихи, меткие зарисовки политического и литературного быта своего времени и портреты современников.

Вяземский - поэт высокой художественной культуры, владевший различными жанрами. В его лирике встречаются интонации торжественной оды, продолжающей державинские традиции; они сменяются тонкими зарисовками природы («Первый снег», 1819); негодующая публицистическая речь чередуется с изящной записью в великосветском альбоме или наброском народной песни («Тройка мчится, тройка скачет…»). Для поэтического языка Вяземского характерны свободные переходы от романтического пейзажа к куплетной форме («Зимние карикатуры», 1828), от высокого пафоса к языку «газетного стихотворения» фельетонного типа и к обиходной разговорной речи. «Поэту должно искать иногда вдохновения в газетах. Прежде поэты терялись в метафизике; теперь чудесное, сей великий помощник поэзии, на земле», - писал Вяземский в 1821 («Остафьевский архив кн. Вяземских»). Певучей музыкальности поэтической речи Вяземский предпочитал прозаическую резкость стиха, отражающего точность острой мысли. Ради создания «поэзии мысли» Вяземский порой наушал грамматические нормы языка, жертвовал лёгкостью и правильностью стиха. Его мастерство сатирика, автора острых эпиграмм и салонных каламбуров дало повод для пушкинской характеристики Вяземского: «Язвительный поэт, остряк замысловатый, и блеском колких слов, и шутками богатый…». В. Г. Белинский, ценивший Вяземского за «блестящий талант и важные литературные заслуги» в деле освобождения русской литературы «…от предрассудков французского псевдоклассицизма», выступил, однако, в «Письме к Гоголю» против Вяземского-реакционера.

Соч.: Полн. собр. соч., т. 1-12, СПБ, 1878-96; Избр. стихотворения, [вступ. ст. В. С. Нечаевой], М. - Л., 1935; Стихотворения, [вступ. ст., подгот. текста, примеч. Л. Я. Гинзбург], Л., 1958; Остафьевский архив князей Вяземских, т. 1-5, СПБ, 1899-1913; Переписка Александра Ивановича Тургенева с кн. Петром Андреевичем Вяземским, т. 1, 1814-1833, П., 1921 (Архив братьев Тургеневых, в. 6); Старая записная книжка, Ред. и примеч. Л. Гинзбург, Л., 1929.

Лит.: Белинский В. Г., Полн. собр. соч. в 13 тт., М., 1953-59 (см. Указатель); Спасович В. Д., Князь Пётр Андреевич Вяземский и его польские отношения и знакомства, Соч., т. 8, СПБ, 1896; Розанов И. Н., Князь Вяземский и Пушкин, М., 1915; Кутанов Н., Декабрист без декабря, в кн.: Декабристы и их время, т. 2, М., 1932, с. 201-90; Гинзбург Л. Я., Вяземский, в кн.: История рус. лит-ры, т. 6, М. - Л., 1953; Мордовченко Н. И., П. А. Вяземский, в его кн.: Русская критика первой четверти XIX века, М. - Л., 1959; Лотман Ю. М., П. А. Вяземский и движение декабристов, «Уч. зап. Тартуского гос. ун-та», в. 98. Труды по рус. и слав. филологии, т. 3, 1960; Wytrzens G., P. A. Vjazemskij…, W., 1961

А. А. Белкин

Краткая литературная энциклопедия: В 9 т. - Т. 1. - М.: Советская энциклопедия, 1962


ВЯЗЕМСКИЙ Пётр Андреевич [1792-1878] - поэт и критик. Происходил из древнего княжеского рода; в ранней молодости остался единственным наследником большого состояния и занял блестящее положение в высших кругах столичного дворянства. Служебную карьеру Вяземский начал в Варшаве [1819-1821], где присутствовал при открытии первого сейма, переводил речь Александра I, известную своими либеральными обещаниями, и участвовал в составлении Н. Н. Новосильцевым проекта конституции для России. Либеральная атмосфера Варшавы того времени была воспринята легко увлекающимся Вяземским особенно горячо, тем более, что сам он, как представитель когда-то влиятельного древнего рода, тяготился деспотизмом самодержавия, возвышением новоиспеченной аристократии и изолированным положением, в котором находилось старинное родовитое дворянство. Его переживания этого периода близко совпали с назревшим настроением декабристов. Свои убеждения Вяземский демонстративно высказывал в стихах, частных письмах и беседах. В 1820 он подписал записку об освобождении крестьян, поданную Александру I гр. Воронцовым. В результате - Вяземский был отстранён от службы и прожил несколько лет в опале, под тайным надзором. Лишь в 1830 году, освободившись от либеральных «увлечений молодости», Вяземский примирился с правительством и вновь поступил на службу. Во вторую половину жизни достиг высших чинов, званий и положения при дворе Александра II и умер ярым консерватором и реакционером.

Как поэт Вяземский может быть назван блестящим представителем так называемого «светского стиля» в русской поэзии. Воспитанный на французской литературе XVII и XVIII вв., он оставался всю жизнь под сильным влиянием французского классицизма, хотя и выступал в 20-х гг. защитником романтизма против его врагов. Стиль его многочисленных посланий, стихов «на случай», эпиграмм, мадригалов, куплетов для пения и т. п. свидетельствует об их близкой связи с теми же жанрами в французской «лёгкой поэзии» конца XVIII века. Отличаясь язвительным, хотя и не глубоким умом, чрезвычайной находчивостью и остроумием, Вяземский сосредоточивал всё своё внимание, как в поэзии, так и в прозе, на заострённой мысли, на блестящей игре словами, часто игнорируя красоту и отделку формы. Слабая сторона его поэзии - внешнее остроумие и отсутствие художественной простоты. Стремление Вяземского обновить русский литературный язык введением малоупотребительных или заново сочинённых слов и оборотов речи придавало его стилю лишь бОльшую претенциозность и туманность. В поэтической деятельности Вяземского можно различать несколько периодов. Он вступил в литературу певцом наслаждения жизнью, счастливой любви, беспечного бытия в кругу близких, понимающих друзей (см. например его «Послание к халату», 1817). Наряду с эпикурейской поэзией мы видим у него сатирические произведения, басни, эпиграммы и пр., осмеивавшие как отдельных лиц, так и общие пороки и свойства людей (например «Да как бы не так», 1822, цикл эпиграмм на Шаликова, Шаховского и другие). Годы политического либерализма вдохновили его на «свободолюбивые» стихотворения. Лучшие из них: «Петербург» [1818], заканчивающийся воззванием к царю дать конституцию России и уничтожить крепостное право, и «Негодование» [1820 г.], грозящее местью деспотам за угнетение народа. Эти стихотворения отражали настроения известной части дворянства накануне декабрьского восстания и по содержанию были близки Пушкинским («Деревне» и «Вольности»). В эти же годы политических надежд и разочарований Вяземский пережил увлечение поэзией Байрона, наложившей отпечаток на некоторые его произведения (например, «Уныние», 1819). Стихотворения второй половины жизни Вяземского, в поэтическом отношении очень продуктивной, отличаются значительно более художественной формой - результат влияния поэзии Пушкина и его плеяды. По настроению они полны грустного лиризма, а иногда свидетельствуют о тяжёлой меланхолии и пессимизме автора. Пережив всех близких ему людей, дотянув до эпохи разложения дворянства, наблюдая быстрый рост буржуазии и выступление на общественную сцену ненавистной ему демократической интеллигенции, Вяземский чувствовал себя одиноким и чужим всему, что окружало его в последние десятилетия жизни. В стихах он иногда издевался над враждебной ему современностью, но чаще уходил в далёкие воспоминания о прошлом или с тоской изображал своё безотрадное существование.

Литературная деятельность для Вяземского была лишь занятием дилетанта, а не насущным трудом. Несмотря на это, трудно найти человека, более преданного литературным интересам, тщательнее следившего за жизнью русской литературы. Вяземский был связан личными дружескими отношениями с большей частью писателей, принадлежавших к тому же высшему дворянскому слою общества: Карамзин, Дмитриев, Батюшков, Жуковский, Пушкин и Баратынский - его ближайшие друзья. Он принимал горячее участие в борьбе «Арзамаса» против «Беседы», в начале 20-х гг. выступил в защиту романтизма и в особых статьях явился толкователем ранних поэм Пушкина. Особенно развернул он своё полемическое дарование на страницах «Московского телеграфа» Полевого. Однако, разойдясь с идеологическим направлением этого журнала, он перешёл в 1830 в «Литературную газету» Дельвига и позднее в «Современник» Пушкина. Вместе с своими друзьями - редакторами этих органов - он выступил на защиту «литературной аристократии» против нападок Булгарина, Греча и того же Полевого. Не удовлетворяясь журнальной деятельностью, Вяземский попробовал свои силы в серьёзной историко-литературной работе, результатом чего явилась до сих пор не потерявшая значения книга о Фонвизине (написана - 1830, напечана - 1848). В этой книге, как и в предшествовавших ей работах об Озерове и Дмитриеве, Вяземский противопоставил формально-эстетическому разбору творчества писателя его историко-культурное и биографическое изучение. Это было первое применение в России методов, выработанных европейской критикой (M-me де Сталь, Шлегель и др.). После смерти Пушкина Вяземский почти прекратил журнальную деятельность, относясь с глубоким презрением к новым демократическим течениям в художественной литературе и критике. Особенно вызывали его негодование Белинский и его школа. В старости Вяземский пытался иногда выступать с ярыми патриотическими и реакционными статьями («Письма русского ветерана», 1865), но чаще уходил от неприятной современности к «образам прошлого». В своей «Старой записной книжке» он собрал интересные клочки воспоминаний, относящихся к лицам и событиям высшего светского круга конца XVIII и начала XIX вв., а также оставил ряд небольших статей-монографий, посвящённых наиболее дорогим для него умершим людям.

Библиография: I. Собр. сочин. Вяземского в 12 тт., СПБ., 1878-1886; его переписка, «Остафьевский архив», т. I-V.

II. Статьи Грота Я., Сухомлинова М., Пономарёва С., в Сборн. 2 отд. Ак. наук, т. XX, 1880; Трубачёв С. С., Вяземский как писатель 20-х гг., «Истор. вестн.», № 8, 1892; Спасович В., Вяземский и его польские отношения и знакомства, Сочин. Спасовича, т. VIII, 1896; Языков Д., П. Вяземский, М., 1904; Кульман H., Вяземский как критик, Изв. Ак. наук, кн. 1, 1904; Гинзбург А., Вяземский литератор, Сборн. «Русская проза», под ред. Б. Эйхенбаума и Ю. Тынянова, Л., 1926; Венгеров С. А., Источники словаря русских писателей, т. I, СПБ., 1900.

В. Нечаева

Литературная энциклопедия: В 11 т. - [М.], 1929-1939

Стихотворения взяты из книги:

1. Русская лирика XIX века. - М.: Художественная литература, 1986.