Главное меню

Константин Батюшков

Батюшков Константин Николаевич [18 (29) мая 1787, Вологда - 7 (19) июля 1855, там же], русский поэт.
Константин Батюшков. Constantin Batyushkov

Глава анакреонтического направления в русской лирике («Весёлый час», «Мои пенаты», «Вакханка»). Позже пережил духовный кризис («Надежда», «К другу»); в жанре элегии - мотивы неразделённой любви «Разлука», «Мой гений»), высокий трагизм («Умирающий Тасс», «Изречение Мельхиседека»).

Подробнее

Фотогалерея (14)

Статьи (2) о К. Батюшкове

Стихи (40):

***

       Ты знаешь, что изрек, 
Прощаясь с жизнию, седой Мельхиседек? 
   Рабом родится человек, 
       Рабом в могилу ляжет, 
   И смерть ему едва ли скажет, 
Зачем он шёл долиной чудной слез, 
   Страдал, рыдал, терпел, исчез. 

1824


Мельхиседек (Мелхиседек) - упоминаемый в Библии человек, приобретший мудрость, пройдя через многие страдания.

***

Ты хочешь мёду, сын? - так жала не страшись;
   Венца победы? - смело к бою!
   Ты перлов жаждешь? - так спустись
На дно, где крокодил зияет под водою.
Не бойся! Бог решит. Лишь смелым он отец,
Лишь смелым перлы, мёд,
                        иль гибель… иль венец.

Июнь 1821


[2]
Из «Подражаний древним», №6
Батюшков подражал прежде всего тем, что избрал традиционный антологический жанр, но также и в использовании отдельных мотивов античной и восточной поэзии.

***

Взгляни: сей кипарис,
                      как наша степь, бесплоден -
   Но свеж и зелен он всегда.
Не можешь, гражданин,
                      как пальма, дать плода?
   Так буди с кипарисом сходен:
Как он, уединен, осанист и свободен.

Июнь 1821


[2]
Из «Подражаний древним», №3

***

     Скалы чувствительны к свирели; 
Верблюд прислушивать умеет песнь любви, 
Стеня под бременем; румянее крови - 
     Ты видишь - розы покраснели 
В долине Йемена от песней соловья… 
А ты, красавица… Не постигаю я. 

Июнь 1821


[2]
Из «Подражаний древним», №2
Скалы чувствительны к свирели - напоминание об Орфее.

***

Есть наслаждение и в дикости лесов, 
   Есть радость на приморском бреге, 
И есть гармония в сем говоре валов, 
   Дробящихся в пустынном беге. 
Я ближнего люблю, но ты, природа-мать, 
   Для сердца ты всего дороже! 
С тобой, владычица, привык я забывать 
   И то, чем был, как был моложе, 
И то, чем ныне стал под холодом годов. 
   Тобою в чувствах оживаю: 
Их выразить душа не знает стройных слов, 
   И как молчать об них - не знаю. 

Июль или август 1819


[1,2]
Один из первых русских переводов из Байрона (178-я строфа IV песни «Паломничества Чайльд-Гарольда»).
Романс на музыку Кашперова.

***

Ты пробуждаешься, о Байя, из гробницы 
При появлении Аврориных лучей, 
Но не отдаст тебе багряная денница 
      Сияния протекших дней, 
   Не возвратит убежищей прохлады, 
      Где нежились рои красот, 
И никогда твои порфирны колоннады 
      Со дна не встанут синих вод. 

Май или июнь 1819


Байя - старинный город близ Неаполя; во времена Римской империи в нём жила аристократия, построившая себе роскошные дворцы. Развалины древней Байи частью затоплены морем.

***

Изнемогает жизнь в груди моей остылой; 
Конец борению; увы, всему конец! 
Киприда и Эрот, мучители сердец! 
Услышьте голос мой последний и унылый. 
Я вяну и ещё мучения терплю: 
      Полмертвый, но сгораю. 
Я вяну, но ещё так пламенно люблю 
   И без надежды умираю! 
   Так, жертву обхватив кругом, 
На алтаре огонь бледнеет, умирает 
   И, вспыхнув ярче пред концом, 
      На пепле погасает. 

1817 - 1818


***

Тебе ль оплакивать утрату юных дней? 
   Ты в красоте не изменилась 
      И для любви моей 
От времени ещё прелестнее явилась. 
Твой друг не дорожит неопытной красой, 
Незрелой в таинствах любовного искусства. 
Без жизни взор её - стыдливый и немой, 
   И робкий поцелуй без чувства. 
   Но ты, владычица любви, 
   Ты страсть вдохнёшь и в мёртвый камень; 
И в осень дней твоих не погасает пламень, 
   Текущий с жизнию в крови. 

1817 - 1818


[2]
Из греческой антологии

Явор к прохожему

Смотрите, виноград кругом как вьётся! 
Как любит мой полуистлевший пень! 
Я некогда давал ему отрадну тень; 
Завял… Но виноград со мной не расстаётся. 
      Зевеса умоли, 
Прохожий, если ты для дружества способен, 
Чтоб друг твой моему был некогда подобен 
И пепел твой любил, оставшись на земли. 

1817 - 1818


[2]
Из греческой антологии

***

Числа по совести не знаю, 
Здесь время сковано стоит, 
И скука только говорит: 
   «Пора напиться чаю, 
Пора нам кушать, спать пора, 
   Пора в санях кататься…» 
«Пора вам с рифмами расстаться!» - 
Рассудок мне твердит сегодня и вчера. 

[1817]


Умирающий Тасс

Какое торжество готовит древний Рим? 
   Куда текут народа шумны волны? 
К чему сих аромат и мирры сладкий дым, 
   Душистых трав кругом кошницы полны? 
До Капитолия от Тиоровых валов, 
   Над стогнами всемирныя столицы, 
К чему раскинуты средь лавров и цветов 
   Бесценные ковры и багряницы? 
К чему сей шум? к чему тимпанов звук и гром?
   Веселья он или победы вестник? 
Почто с хоругвией течёт в молитвы дом 
   Под митрою апостолов наместник? 
Кому в руке его сей зыблется венец, 
   Бесценный дар признательного Рима; 
Кому триумф? - Тебе, божественный певец!
   Тебе сей дap… певец Ерусалима! 

И шум веселия достиг до кельи той, 
   Где борется с кончиною Торквато, 
Где над божественной страдальца головой
   Дух смерти носится крылатой. 
Ни слёзы дружества, ни иноков мольбы, 
   Ни почестей столь поздние награды, - 
Ничто не укротит железныя судьбы, - 
   Не знающей к великому пощады. 
Полуразрушенный, он видит грозный час. 
   С веселием его благословляет,
И, лебедь сладостный, ещё в последний раз
   Он, с жизнию прощаясь, восклицает: 

«Друзья, о! дайте мне
                      взглянуть на пышный Рим,
   Где ждёт певца безвременно кладбище.
Да встречу взорами холмы твои и дым,
   О, древнее Квиритов пепелище!
Земля священная героев и чудес!
   Развалины и прах красноречивый!
Лазурь и пурпуры безоблачных небес,
   Вы, тополы, вы, древние оливы,
И ты, о, вечный Тибр, поитель всех племен,
   Засеянный костьми граждан вселенной,
Вас, вас приветствует из сих унылых стен
   Безвременной кончине обреченной!

Свершилось! Я стою над бездной роковой
   И не вступлю при плесках в Капитолий;
И лавры славные над дряхлой головой
   Не усладят певца свирепой доли.
От самой юности игралище людей,
   Младенцем был уже изгнанник;
Под небом сладостным Италии моей
   Скитался я, как бедный странник,
Каких не испытал превратностей судеб?
   Где мой челнок волнами не носился?

Где успокоился? где мой насущный хлеб
   Слезами скорби не кропился?
Соренто! Колыбель моих несчастных дней.
   Где я в ночи, как трепетный Асканий
Отторжен был судьбой от матери моей,
   От сладостных объятий и лобзаний, -
Ты помнишь сколько слёз
                        младенцем пролил я?
   Увы! с тех пор добыча злой судьбины
Все горести узнал, всю бедность бытия.
   Фортуною изрытые пучины
Разверзлись подо мной, и гром не умолкал!
   Из веси в весь, из стран в страну гонимый
Я тщетно на земли пристанища искал:
   Повсюду перст её неотразимый!
Повсюду молнии карающей певца!
   Ни в хижине оратая простова,
Ни под защитою Альфонсова дворца,
   Ни в тишине безвестнейшего крова,
Ни в дебрях, ни в горах не спас главы моей
   Бесславием и славой удручённой,
Главы изгнанника, от колыбельных дней
   Карающей богине обречённой…

Друзья! но что мою стесняет страшно грудь?
   Что сердце так и ноет и трепещет?
Откуда я? какой прошёл ужасный путь,
   И что за мной ещё во мраке блещет?

Ферара… Фурии… и зависти змия!..
   Куда? куда, убийцы дарованья!
Я в пристани. Здесь Рим.
                         Здесь братья и семья,
   Вот слёзы их и сладки лобызанья…
И в Капитолии - Виргилиев венец!
   Так, я свершил назначенное Фебом.
От первой юности его усердный жрец,
   Под молнией, под разъярённым небом
Я пел величие и славу прежних дней,
   И в узах я душой не изменился.
Муз сладостный восторг не гас в душе моей.
   И Гений мой в страданьях укрепился.
Он жил в стране чудес, у стен твоих, Сион.
   На берегах цветущих Иордана;
Он вопрошал тебя, мутящийся Кедрон,
   Вас, мирные убежища Ливана!
Пред ним воскресли вы, герои древних дней.
   В величии и в блеске грозной славы:
Он зрел тебя, Готфред, владыка, вождь царей,
   Под свистом стрел спокойный, величавый:
Тебя, младый Ринальд, кипящий, как Ахилл
   В любви, в войне счастливый победитель.
Он зрел, как ты летал по трупам вражьих сил
   Как огнь, как смерть, как ангел-истребитель…

И тартар низложён сияющим крестом! 
   О, доблести неслыханной примеры! 
О, наших праотцев, давно почивших сном, 
   Триумф святой! победа чистой веры! 
Торквато вас исторг из пропасти времён: 
   Он пел - и вы не будете забвенны, - 
Он пел: ему венец бессмертья обречён, 
   Рукою Муз и славы соплетенный. 

Но поздно! я стою над бездной роковой 
   И не вступлю при плесках в Капитолий,
И лавры славные над дряхлой головой 
   Не усладят певца свирепой доли!» - 

Умолк. Унылый огнь в очах его горел. 
   Последний луч таланта пред кончиной;
И умирающий, казалося, хотел 
   У Парки взять триумфа день единой, 
Он взором всё искал Капитолийских стен,
   С усилием ещё приподнимался; 
Но мукой страшною кончины изнурен, 
   Недвижимый на ложе оставался. 
Светило дневное уж к западу текло 
   И в зареве багряном утопало; 
Час смерти близился… и мрачное чело 
   В последний раз страдальца просияло. 
С улыбкой тихою на запад он глядел… 
   И, оживлён вечернею прохладой, 
Десницу к небесам внимающим воздел,
   Как праведник, с надеждой и отрадой.
«Смотрите, - он сказал рыдающим друзьям, -
   Как царь светил на западе пылает!
Он, он зовёт меня к безоблачным странам,
   Где вечное светило засияет…
Уж ангел предо мной, вожатай оных мест;
   Он осенил меня лазурными крылами…
Приближте знак любви,
                      сей таинственный крест…
   Молитеся с надеждой и слезами…
Земное гибнет всё… и слава, и венец…
   Искусств и Муз творенья величавы,
Но там всё вечное, как вечен сам творец,
   Податель нам венца небренной славы!
Там всё великое, чем дух питался мой,
   Чем я дышал от самой колыбели.
О, братья! о, друзья! не плачьте надо мной:
   Ваш друг достиг давно желанной цели.
Отыдет с миром он и, верой укреплён,
   Мучительной кончины не приметит:
Там, там… о, счастие!.. средь непорочных жён;
   Средь ангелов, Элеонора встретит!».

И с именем любви божественный погас;
   Друзья над ним в безмолвии рыдали,
День тихо догорал… и колокола глас
   Разнёс кругом по стогнам весть печали.
«Погиб Торквато наш! - 
                       воскликнул с плачем Рим. -
   Погиб Певец, достойный лучшей доли!..»
На утро факелов узрели мрачный дым;
   И трауром покрылся Капитолий.

1817


Пробуждение

Зефир последний свеял сон 
С ресниц, окованных мечтами, 
Но я - не к счастью пробуждён 
Зефира тихими крылами. 
Ни сладость розовых лучей 
Предтечи утреннего Феба, 
Ни кроткий блеск лазури неба, 
Ни запах, веющий с полей, 
Ни быстрый лёт коня ретива 
По скату бархатных лугов 
И гончих лай и звон рогов 
Вокруг пустынного залива - 
Ничто души не веселит, 
Души, встревоженной мечтами, 
И гордый ум не победит 
Любви - холодными словами. 

Вторая половина 1815 (?)


Таврида

Друг милый, ангел мой! сокроемся туда,
Где волны кроткие Тавриду омывают,
И Фебовы лучи с любовью озаряют
Им древней Греции священные места.
       Мы там, отверженные роком,
Равны несчастием, любовию равны,
Под небом сладостным полуденной страны
Забудем слёзы лить о жребии жестоком;
Забудем имена фортуны и честей.
В прохладе ясеней, шумящих над лугами,
Где кони дикие стремятся табунами
На шум студёных струй, кипящих под землей,
Где путник с радостью от зноя отдыхает
Под говором древес, пустынных птиц и вод, -
Там, там нас хижина простая ожидает,
Домашний ключ, цветы и сельский огород.
Последние дары фортуны благосклонной,
Вас пламенны сердца приветствуют стократ!
Вы краше для любви и мраморных палат
       Пальмиры Севера огромной!
Весна ли красная блистает средь полей,
Иль лето знойное палит иссохши злаки,
Иль, урну хладную вращая, Водолей
Валит шумящий дождь, седой туман и мраки, -
О радость! Ты со мной встречаешь солнца свет
И, ложе счастия с денницей покидая,
Румяна и свежа, как роза полевая,
Со мною делишь труд, заботы и обед.
Со мной в час вечера, под кровом тихой ночи
Со мной, всегда со мной; твои прелестны очи
Я вижу, голос твой я слышу, и рука
       В твоей покоится всечасно.
Я с жаждою ловлю дыханье сладострастно
       Румяных уст, и если хоть слегка
Летающий Зефир власы твои развеет
И взору обнажит снегам подобну грудь,
       Твой друг не смеет и вздохнуть:
   Потупя взор, дивится и немеет.

Вторая половина 1815


Таврида - древнее название Крыма.
Урну хладную вращая, Водолей… - Созвездие Водолея изображалось в виде человека, наливающего из сосуда воду в пасть рыбы.

К другу

Скажи, мудрец младой, что прочно на земли? 
      Где постоянно жизни счастье?
Мы область призраков обманчивых прошли,
      Мы пили чашу сладострастья.

Но где минутный шум веселья и пиров?
      В вине потопленные чаши?
Где мудрость светская сияющих умов?
      Где твой фалерн и розы наши?

Где дом твой, счастья дом?..
                             Он в буре бед исчез,
      И место поросло крапивой;
Но я узнал его; я сердца дань принес
      На прах его красноречивый.

На нём, когда окрест замолкнет шум градской
      И яркий Веспер засияет 
На тёмном севере, твой друг в тиши ночной
      В душе задумчивость питает.

От самой юности служитель алтарей
      Богини неги и прохлады,
От пресыщения, от пламенных страстей
      Я сердцу в ней ищу отрады.

Поверишь ли? Я здесь, на пепле храмин сих,
      Венок веселия слагаю
И часто в горести, в волненьи чувств моих,
      Потупя взоры, восклицаю:

Минутны странники, мы ходим по гробам,
      Все дни утратами считаем,
На крыльях радости летим к своим друзьям -
      И что ж?.. их урны обнимаем.

Скажи, давно ли здесь, в кругу твоих друзей,
      Сияла Лила красотою?
Благие небеса, казалось, дали ей
      Всё счастье смертной под луною:

Нрав тихий ангела, дар слова, тонкий вкус,
      Любви и очи, и ланиты,
Чело открытое одной из важных муз
      И прелесть девственной хариты.

Ты сам, забыв и свет, и тщетный шум пиров,
      Её беседой наслаждался
И в тихой радости, как путник средь песков,
      Прелестным цветом любовался.

Цветок, увы! исчез, как сладкая мечта!
      Она в страданиях почила
И, с миром в страшный час прощаясь навсегда,
      На друге взор остановила.

Но, дружба, может быть, её забыла ты!..
      Веселье слёзы осушило,
И тень чистейшую дыханье клеветы
      На лоне мира возмутило.

Так всё здесь суетно в обители сует!
      Приязнь и дружество непрочно!
Но где, скажи, мой друг, прямой сияет свет?
      Что вечно чисто, непорочно?

Напрасно вопрошал я опытность веков
      И Клии мрачные скрижали,
Напрасно вопрошал всех мира мудрецов:
      Они безмолвьем отвечали.

Как в воздухе перо кружится здесь и там,
      Как в вихре тонкий прах летает,
Как судно без руля стремится по волнам
      И вечно пристани не знает, -

Так ум мой посреди сомнений погибал.
      Все жизни прелести затмились:
Мой гений в горести светильник погашал,
      И музы светлые сокрылись.

Я с страхом вопросил глас совести моей…
      И мрак исчез, прозрели вежды:
И вера пролила спасительный елей
      В лампаду чистую надежды.

Ко гробу путь мой весь как солнцем озарен:
      Ногой надёжною ступаю
И, с ризы странника свергая прах и тлен,
      В мир лучший духом возлетаю.

1815


Обращено к П. А. Вяземскому.
Фалерн - фалернское вино, прославленное римскими поэтами; здесь - вино вообще.
Где дом твой, счастья дом? - Имеется в виду московский дом Вяземского, в котором часто собирались поэты, пострадавший в 1812 г. во время наполеоновского нашествия.
Веспер - вечерняя звезда Венера.
Как в воздухе перо кружится здесь и там, Как в вихре тонкий прах летает - перефразировка строк «Вечернего размышления о божием величестве, при случае великого северного сияния» Ломоносова (1743): «Как в сильном вихре тонкий прах, в свирепом как перо огне».
Риза странника - слова из песни Жуковского «Путешественник» (1809).

Надежда

Мой дух! доверенность к творцу! 
Мужайся; будь в терпеньи камень. 
Не он ли к лучшему концу 
Меня провёл сквозь бранный пламень? 
На поле смерти чья рука 
Меня таинственно спасала 
И жадный крови меч врага, 
И град свинцовый отражала? 
Кто, кто мне силу дал сносить 
Труды, и глад, и непогоду, - 
И силу - в бедстве сохранить 
Души возвышенной свободу? 
Кто вёл меня от юных дней 
К добру стезёю потаенной 
И в буре пламенных страстей 
Мой был вожатый неизменной? 

Он! Он! Его всё дар благой! 
Он есть источник чувств высоких, 
Любви к изящному прямой 
И мыслей чистых и глубоких! 
Всё дар его, и краше всех 
Даров - надежда лучшей жизни! 
Когда ж узрю спокойный брег, 
Страну желанную отчизны? 
Когда струёй небесных благ 
Я утолю любви желанье, 
Земную ризу брошу в прах 
И обновлю существованье? 

1815


Разлука

Напрасно покидал страну моих отцов, 
    Друзей души, блестящие искусства 
И в шуме грозных битв, под тению шатров 
Старался усыпить встревоженные чувства. 
Ах! небо чуждое не лечит сердца ран! 
         Напрасно я скитался 
    Из края в край, и грозный океан 
         За мной роптал и волновался; 
Напрасно от брегов пленительных Невы 
         Отторженный судьбою, 
Я снова посещал развалины Москвы, 
Москвы, где я дышал свободою прямою! 
Напрасно я спешил от северных степей, 
         Холодным солнцем освещённых, 
В страну, где Тирас бьёт излучистой струёй, 
Сверкая между гор, Церерой позлащённых, 
И древние поит народов племена. 
Напрасно: всюду мысль преследует одна 
         О милой, сердцу незабвенной, 
         Которой имя мне священно, 
Которой взор один лазоревых очей 
Все - неба на земле - блаженства отверзает, 
И слово, звук один, прелестный звук речей, 
         Меня мертвит и оживляет. 

1815


Тирас - древнегреческое название реки Днестр.
Церера (римск.) - богиня жизни, плодов, земледелия.

Мой Гений

О, память сердца! Ты сильней 
Рассудка памяти печальной 
И часто сладостью своей 
Меня в стране пленяешь дальной. 
Я помню голос милых слов, 
Я помню очи голубые, 
Я помню локоны златые 
Небрежно вьющихся власов. 
Моей пастушки несравненной 
Я помню весь наряд простой, 
И образ милой, незабвенной, 
Повсюду странствует со мной. 
Хранитель Гений мой - любовью 
В утеху дан разлуке он: 
Засну ль? приникнет к изголовью 
И усладит печальный сон. 

1815


[1,2]
Гений (греч.) - добрый дух, с рождения сопутствующий человеку и охраняющий его.
Память сердца - выражение, заимствованное, по признанию самого Батюшкова, в статье "О лучших свойствах сердца" у француского педагога Массье; проникло в повседневную русскую речь.
На музыку положили - Глинка, Габель, Лобанов.

Вакханка

Все на праздник Эригоны 
Жрицы Вакховы текли; 
Ветры с шумом разнесли 
Громкий вой их, плеск и стоны. 
В чаще дикой и глухой 
Нимфа юная отстала; 
Я за ней - она бежала 
Легче серны молодой. 
Эвры волосы взвевали, 
Перевитые плющом; 
Нагло ризы поднимали 
И свивали их клубком. 
Стройный стан, кругом обвитый 
Хмеля жёлтого венцом, 
И пылающи ланиты 
Розы ярким багрецом, 
И уста, в которых тает 
Пурпуровый виноград - 
Всё в неистовой прельщает! 
В сердце льёт огонь и яд! 
Я за ней… она бежала 
Легче серны молодой. 
Я настиг - она упала! 
И тимпан под головой! 
Жрицы Вакховы промчались 
С громким воплем мимо нас; 
И по роще раздавались 
Эвоэ! и неги глас! 

[1815]


На развалинах замка в Швеции

Уже светило дня на западе горит 
      И тихо погрузилось в волны!.. 
Задумчиво луна сквозь тонкий пар глядит 
      На хляби и брега безмолвны. 
И всё в глубоком сне поморие кругом. 
Лишь изредка рыбарь к товарищам взывает, 
Лишь эхо глас его протяжно повторяет 
         В безмолвии ночном. 

Я здесь, на сих скалах, висящих над водой, 
      В священном сумраке дубравы 
Задумчиво брожу и вижу пред собой 
      Следы протекших лет и славы: 
Обломки, грозный вал, поросший злаком ров, 
Столбы и ветхий мост с чугунными цепями, 
Твердыни мшистые с гранитными зубцами 
         И длинный ряд гробов. 

Всё тихо: мёртвый сон в обители глухой. 
      Но здесь живёт воспоминанье: 
И путник, опершись на камень гробовой, 
      Вкушает сладкое мечтанье. 
Там, там, где вьётся плющ по лестнице крутой, 
И ветр колышет стебль иссохшия полыни, 
Где месяц осребрил угрюмые твердыни 
         Над спящею водой, - 

Там воин некогда, Одена храбрый внук, 
      В боях приморских поседелый, 
Готовил сына в брань, и стрел пернатых пук, 
      Броню заветну, меч тяжелый 
Он юноше вручил израненной рукой, 
И громко восклицал, подъяв дрожащи длани: 
«Тебе он обречён, о бог, властитель брани, 
         Всегда и всюду твой! 

А ты, мой сын, клянись мечом своих отцов 
      И Гелы клятвою кровавой 
На западных струях быть ужасом врагов 
      Иль пасть, как предки пали, с славой!» 
И пылкий юноша меч прадедов лобзал 
И к персям прижимал родительские длани, 
И в радости, как конь при звуке новой брани, 
         Кипел и трепетал. 

Война, война врагам отеческой земли! - 
      Суда наутро восшумели. 
Запенились моря, и быстры корабли 
      На крыльях бури полетели! 
В долинах Нейстрии раздался браней гром, 
Туманный Альбион из края в край пылает, 
И Гела день и ночь в Валкалу провождает 
         Погибших бледный сонм. 

Ах, юноша! спеши к отеческим брегам, 
      Назад лети с добычей бранной; 
Уж веет кроткий ветр вослед твоим судам, 
      Герой, победою избранный! 
Уж скальды пиршество готовят на холмах. 
Зри: дубы в пламени, в сосудах мёд сверкает, 
И вестник радости отцам провозглашает 
         Победы на морях. 

Здесь, в мирной пристани, с денницей золотой 
      Тебя невеста ожидает, 
К тебе, о юноша, слезами и мольбой 
      Богов на милость преклоняет… 
Но вот в тумане там, как стая лебедей, 
Белеют корабли, несомые волнами; 
О, вей, попутный ветр, вей тихими устами 
         В ветрила кораблей! 

Суда у берегов, на них уже герой 
      С добычей жён иноплеменных; 
К нему спешит отец с невестою младой 
      И лики скальдов вдохновенных. 
Красавица стоит, безмолвствуя, в слезах, 
Едва на жениха взглянуть украдкой смеет, 
Потупя ясный взор, краснеет и бледнеет, 
         Как месяц в небесах… 

И там, где камней ряд, седым одетый мхом, 
      Помост обрушенный являет, 
Повременно сова в безмолвии ночном 
      Пустыню криком оглашает, - 
Там чаши радости стучали по столам, 
Там храбрые кругом с друзьями ликовали, 
Там скальды пели брань, и персты их летали 
         По пламенным струнам. 

Там пели звук мечей и свист пернатых стрел, 
      И треск щитов, и гром ударов, 
Кипящу брань среди опустошенных сел 
      И грады в зареве пожаров; 
Там старцы жадный слух склоняли к песне сей, 
Сосуды полные в десницах их дрожали, 
И гордые сердца с восторгом вспоминали 
         О славе юных дней. 

Но всё покрыто здесь угрюмой ночи мглой, 
      Всё время в прах преобратило! 
Где прежде скальд гремел на арфе золотой, 
      Там ветер свищет лишь уныло! 
Где храбрый ликовал с дружиною своей, 
Где жертвовал вином отцу и богу брани, 
Там дремлют, притаясь, две трепетные лани 
         До утренних лучей. 

Где ж вы, о сильные, вы, галлов бич и страх, 
      Земель полнощных исполины, 
Роальда спутники, на бренных челноках 
      Протекши дальные пучины? 
Где вы, отважные толпы богатырей, 
Вы, дикие сыны и брани и свободы, 
Возникшие в снегах, средь ужасов природы, 
         Средь копий, средь мечей? 

Погибли сильные! Но странник в сих местах 
      Не тщетно камни вопрошает 
И руны тайные, преданья на скалах 
      Угрюмой древности, читает. 
Оратай ближних сел, склонясь на посох свой, 
Гласит ему: «Смотри, о сын иноплеменный, 
Здесь тлеют праотцов останки драгоценны: 
         Почти их гроб святой!» 

Июнь или июль 1814


Нейстрия - западная часть средневекового государства франков.
Дубы в пламени. Речь идёт об обычае северных народов зажигать дубы во время празднеств.
Руны - древнейшие скандинавские письмена.

Тень друга

Sunt aliquid manes: letum non omnia finit; 
Luridaque evictos effugit umbra rogos. 
Propert *
   Я берег покидал туманный Альбиона:
Казалось, он в волнах свинцовых утопал.
   За кораблём вилася Гальциона,
И тихий глас её пловцов увеселял.
   Вечерний ветр, валов плесканье, 
Однообразный шум и трепет парусов,
   И кормчего на палубе взыванье
Ко страже, дремлющей под говором валов, -
   Всё сладкую задумчивость питало.
Как очарованный, у мачты я стоял
   И сквозь туман и ночи покрывало
Светила Севера любезного искал.
   Вся мысль моя была в воспоминанье
Под небом сладостным отеческой земли,
   Но ветров шум и моря колыханье
На вежды томное забвенье навели.
   Мечты сменялися мечтами,
И вдруг… то был ли сон?..
                          предстал товарищ мне,
   Погибший в роковом огне
Завидной смертию над плейсскими струями.
   Но вид не страшен был; чело
   Глубоких ран не сохраняло,
Как утро майское, веселием цвело
И всё небесное душе напоминало.
«Ты ль это, милый друг, товарищ лучших дней!
Ты ль это? - я вскричал, - о воин вечно милой!
Не я ли над твоей безвременной могилой,
При страшном зареве Беллониных огней,
   Не я ли с верными друзьями
Мечом на дереве твой подвиг начертал
И тень в небесную отчизну провождал
   С мольбой, рыданьем и слезами?
Тень незабвенного! ответствуй, милый брат!
Или протекшее всё было сон, мечтанье;
Всё, всё - и бледный труп, могила и обряд,
Свершённый дружбою в твоё воспоминанье?
О! молви слово мне! пускай знакомый звук
   Ещё мой жадный слух ласкает,
Пускай рука моя, о незабвенный друг!
   Твою с любовию сжимает…»
И я летел к нему… Но горний дух исчез
В бездонной синеве безоблачных небес,
Как дым, как метеор, как призрак полуночи,
   И сон покинул очи.
Всё спало вкруг меня под кровом тишины.
Стихии грозные казалися безмолвны.
При свете облаком подёрнутой луны
Чуть веял ветерок, едва сверкали волны,
Но сладостный покой бежал моих очей,
   И всё душа за призраком летела,
Всё гостя горнего остановить хотела:
Тебя, о милый брат! о лучший из друзей!

Июнь 1814


* 
Души усопших - не призрак:
                           не всё кончается смертью;
Бледная тень ускользает,
                         скорбный костёр победив.
Проперций (лат.).
Написано по пути из Англии и посвящено памяти И. А. Петина, офицера, погибшего в «битве народов» под Лейпцигом недалеко от реки Плейссы. Поэт оставил о нём и прозаические воспоминания, в которых рассказал о своём посещении свежей могилы Петина.
Гальциона (греч.) - дочь бога ветров Эола, превращённая в морскую птицу; чайка, зимородок.
Беллона (римск.) - богиня войны, жена Марса.

Переход через Рейн

Меж тем как воины вдоль идут по полям,
Завидя вдалеке твои, о, Реин, волны,
   Мой конь, веселья полный,
От строя отделясь, стремится к берегам,
   На крыльях жажды прилетает,
   Глотает хладную струю
   И грудь усталую в бою
   Желанной влагой обновляет…

О, радость! я стою при Реинских водах!
И жадные с холмов в окрестность брося взоры,
   Приветствую поля и горы,
И замки рыцарей в туманных облаках,
   И всю страну обильну славой.
   Воспоминаньем древних дней,
   Где с Альпов вечною струей
   Ты льёшься, Реин величавой!
Свидетель древности, событий всех времён,
О, Реин, ты поил несчетны легионы,
   Мечом писавшие законы
Для гордых Германа кочующих племён;
   Любимец счастья, бич свободы,
   Здесь Кесарь бился, побеждал,
   И конь его переплывал
   Твои священны Реин, воды.

Века мелькнули: мир крестом преображён,
Любовь и честь
               в душах суровых пробудились -
   Здесь витязи вооружились
Копьём за жизнь сирот,
                       за честь прелестных жён
   Тут совершались их турниры,
   Тут бились храбрые - и здесь
   Не умер, мнится, и поднесь
   Звук сладкой Трубадуров лиры.
Так, здесь под тению смоковниц и дубов,
При шуме сладостном нагорных водопадов,
   В тени цветущих сел и градов
Восторг живёт ещё средь избранных сынов.
   Здесь всё питает вдохновенье:
   Простые нравы праотцов,
   Святая к родине любовь
   И праздной роскоши презренье.

Всё, всё - и вид полей и вид священных вод,
Туманной древности и Бардам современных,
   Для чувств и мыслей дерзновенных
И силу новую, и крылья придаёт.
   Свободны, горды, полудики,
   Природы верные жрецы,
   Тевтонски пели здесь певцы…
   И смолкли их волшебны лики.
Ты сам, родитель вод, свидетель всех времен
Ты сам, до наших дней, спокойный, величавый,
   С падением народной славы,
Склонил чело, увы! познал и стыд и плен…
   Давно ли брег твой под орлами
   Аттилы нового стонал,
   И ты уныло протекал
   Между враждебными полками?

Давно ли земледел вдоль красных берегов,
Средь виноградников заветных и священных,
   Полки встречал иноплеменных
И ненавистный взор зареинских сынов?
   Давно ль они, кичася, пили
   Вино из синих хрусталей,
   И кони их среди полей
   И зрелых нив твоих бродили?
И час судьбы настал! Мы здесь, сыны снегов,
Под знаменем Москвы
                    с свободой и с громами!..
   Стеклись с морей, покрытых льдами,
От струй полуденных, от Каспия валов,
   От волн Улеи и Байкала,
   От Волги, Дона и Днепра,
   От града нашего Петра,
   С вершин Кавказа и Урала!..

Стеклись, нагрянули за честь твоих граждан,
За честь твердынь и сёл, и нив опустошенных
   И берегов благословенных
Где расцвело в тиши блаженство Россиян,
Где ангел мирный, светозарной
   Для стран полуночи рождён
   И провиденьем обречён
   Царю, отчизне благодарной.
Мы здесь, о, Реин, здесь!
                          ты видишь блеск мечей!
Ты слышишь шум полков
                      и новых коней ржанье,
   Ура победы и взыванье
Идущих, скачущих к тебе богатырей.
   Взвивая к небу прах летучий,
   По трупам вражеским летят
   И вот - коней лихих поят,
   Кругом заставя дол зыбучий.

Какой чудесный пир для слуха и очей!
Здесь пушек светла медь сияет за конями,
   И ружья длинными рядами,
И стяги древние средь копий и мечей.
   Там шлемы воев оперенны,
   Тяжёлой конницы строи,
   И лёгких всадников рои -
   В текучей влаге отраженны!
Там слышен стук секир - и пал угрюмый лес!
Костры над Реином дымятся и пылают!
   И чаши радости сверкают,
И клики воинов восходят до небес!
   Там ратник ратника объемлет;
   Там точит пеший штык стальной;
   И конный грозною рукой
   Крылатый дротик свой колеблет.

Там всадник, опершись на светлу сталь копья,
Задумчив и один, на береге высоком
   Стоит и жадным ловит оком
Реки излучистой последние края.
   Быть может, он воспоминает
   Реку своих родимых мест -
   И на груди свой медный крест
   Невольно к сердцу прижимает…
Но там готовится, по манию вождей,
Бескровный жертвенник
                      средь гибельных трофеев,
   И богу сильных Маккавеев
Коленопреклонён служитель алтарей:
   Его, шумя, приосеняет
   Знамён отчизны грозный лес;
   И солнце юное с небес
   Алтарь сияньем осыпает.

Все крики бранные умолкли, и в рядах
Благоговение внезапу воцарилось
   Оружье долу преклонилось,
И вождь, и ратники чело склонили в прах:
   Поют владыке вышней силы,
   Тебе, подателю побед,
   Тебе, незаходимый свет!
   Дымятся мирные кадилы.
И се подвигнулись - валит за строем строй!
Как море шумное, волнуется всё войско;
   И это вторит клик геройской,
Досель неслышанный, о, Реин, над тобой!
   Твой стонет брег гостеприимной,
   И мост под воями дрожит!
   И враг, завидя их, бежит
   От глаз в дали теряясь дымной!..

1814


К Дашкову

Мой друг! Я видел море зла 
И неба мстительного кары: 
Врагов неистовых дела, 
Войну и гибельны пожары. 
Я видел сонмы богачей, 
Бегущих в рубищах издранных, 
Я видел бледных матерей, 
Из милой родины изгнанных! 
Я на распутьи видел их, 
Как, к персям чад прижав грудных, 
Они в отчаяньи рыдали 
И с новым трепетом взирали 
На небо рдяное кругом. 
Трикраты с ужасом потом 
Бродил в Москве опустошенной, 
Среди развалин и могил; 
Трикраты прах её священной 
Слезами скорби омочил; 
И там, где зданья величавы 
И башни древние царей, 
Свидетели протекшей славы 
И новой славы наших дней; 
И там, где с миром почивали 
Останки иноков святых 
И мимо веки протекали, 
Святыни не касаясь их; 
И там, где роскоши рукою, 
Дней мира и трудов плоды, 
Пред златоглавою Москвою 
Воздвиглись храмы и сады, - 
Лишь угли, прах и камней горы, 
Лишь груды тел кругом реки, 
Лишь нищих бледные полки 
Везде мои встречали взоры!.. 
А ты, мой друг, товарищ мой, 
Велишь мне петь любовь и радость, 
Беспечность, счастье и покой 
И шумную за чашей младость! 
Среди военных непогод, 
При страшном зареве столицы, 
На голос мирныя цевницы 
Сзывать пастушек в хоровод! 
Мне петь коварные забавы 
Армид и ветреных Цирцей 
Среди могил моих друзей, 
Утраченных на поле славы!.. 
Нет, нет! талант погибни мой 
И лира, дружбе драгоценна, 
Когда ты будешь мной забвенна, 
Москва, отчизны край златой! 
Нет, нет! пока на поле чести 
За древний град моих отцов 
Не понесу я в жертву мести 
И жизнь, и к родине любовь; 
Пока с израненным героем, 
Кому известен к славе путь, 
Три раза не поставлю грудь 
Перед врагов сомкнутым строем, - 
Мой друг, дотоле будут мне 
Все чужды Музы и Хариты, 
Венки, рукой любови свиты, 
И радость шумная в вине! 

Март 1813


Послепожарную Москву Батюшков трижды посетил в 1812-13 г. Поэт был свидетелем страданий беженцев, когда в сентябре 1812 г. совершил поездку в Нижний Новгород, передав позже в стихах те впечатления, которые первоначально он сам и его спутник А. М. Муравьёв-Апостол (отец будущих декабристов) сообщали в письмах друзьям.
Дашков Д. В. (1788-1839) - член литературного общества «Арзамас», дипломат, государственный деятель.
Армида - героиня поэмы Т. Тассо.
Цирцея (греч.) - обольстительная и жестокая волшебница в «Одиссее» Гомера.
Израненный герой - герой Отечественной войны 1812 г. генерал А. Н. Бахметев, потерявший ногу под Бородином; из-за этого его ранения Батюшков переназначен адьютантом к Н. Н. Раевскому.
Хариты (греч.) - богини красоты, радости, олицетворение женской прелести.

Разлука

Гусар, на саблю опираясь, 
В глубокой горести стоял; 
Надолго с милой разлучаясь, 
        Вздыхая, он сказал: 

«Не плачь, красавица! Слезами 
Кручине злой не пособить! 
Клянуся честью и усами 
        Любви не изменить! 

Любви непобедима сила! 
Она мой верный щит в войне; 
Булат в руке, а в сердце Лила, - 
        Чего страшиться мне? 

Не плачь, красавица! Слезами 
Кручине злой не пособить! 
А если изменю… усами 
        Клянусь, наказан быть! 

Тогда мой верный конь споткнися, 
Летя во вражий стан стрелой, 
Уздечка браная порвися 
        И стремя под ногой! 

Пускай булат в руке с размаха 
Изломится, как прут гнилой, 
И я, бледнея весь от страха, 
        Явлюсь перед тобой!» 

Но верный конь не спотыкался 
Под нашим всадником лихим; 
Булат в боях не изломался, - 
        И честь гусара с ним! 

А он забыл любовь и слёзы 
Своей пастушки дорогой 
И рвал в чужбине счастья розы 
        С красавицей другой. 

Но что же сделала пастушка? 
Другому сердце отдала. 
Любовь красавицам - игрушка, 
        А клятвы их - слова! 

Всё здесь, друзья! изменой дышит, 
Теперь нет верности нигде! 
Амур, смеясь, все клятвы пишет 
        Стрелою на воде. 

Между сентябрём 1812 и январём 1813


[1]

К Жуковскому

Прости, балладник мой, 
Белёва мирный житель! 
Да будет Феб с тобой, 
Наш давний покровитель! 
Ты счастлив средь полей 
И в хижине укромной. 
Как юный соловей 
В прохладе рощи тёмной 
С любовью дни ведёт, 
Гнезда не покидая, 
Невидимый поёт, 
Невидимо пленяя 
Весёлых пастухов 
И жителей пустынных, - 
Так ты, краса певцов, 
Среди забав невинных, 
В отчизне золотой 
Прелестны гимны пой! 
О! пой, любимец счастья, 
Пока весёлы дни 
И розы сладострастья 
Кипридою даны, 
И роскошь золотая, 
Все блага рассыпая 
Обильною рукой, 
Тебе подносит вины 
И портер выписной, 
И сочны апельсины, 
И с трюфлями пирог - 
Весь Амальтеи рог, 
Вовек неистощимый, 
На жирный твой обед! 
А мне… покоя нет! 
Смотри! неумолимый 
Домашний Гиппократ, 
Наперсник парки бледной, 
Попов слуга усердный, 
Чуме и смерти брат, 
Поклявшися латынью 
И практикой своей, 
Поит меня полынью 
И супом из костей; 
Без дальнего старанья 
До смерти запоит 
И к вам писать посланья 
Отправит за Коцит! 
Всё в жизни изменило, 
Что сердцу сладко льстило, 
Всё, всё прошло, как сон: 
Здоровье легкокрыло, 
Любовь и Аполлон! 
Я стал подобен тени, 
К смирению сердец, 
Сух, бледен, как мертвец; 
Дрожат мои колени, 
Спина дугой к земле, 
Глаза потухли, впали, 
И скорби начертали 
Морщины на челе; 
Навек исчезла сила 
И доблесть прежних лет. 
Увы! мой друг, и Лила 
Меня не узнает. 
Вчера с улыбкой злою 
Мне молвила она 
(Как древле Громобою 
Коварный Сатана): 
«Усопший! мир с тобою! 
Усопший, мир с тобою!» - 
Ах! это ли одно 
Мне роком суждено 
За древни прегрешенья?.. 
Нет, новые мученья, 
Достойные бесов! 
Свои стихотворенья 
Читает мне Свистов; 
И с ним певец досужий, 
Его покорный бес, 
Как он, на рифмы дюжий, 
Как он, головорез! 
Поют и напевают 
С ночИ до бела дня; 
Читают и читают, 
И до смерти меня 
Убийцы зачитают! 

Июнь 1812


Белёва мирный житель. - Белёв - город Тульской губернии, около которого находилось имение А. И. Бунина, отца Жуковского.
Гиппократ (V в. до н. э.) - знаменитый древнегреческий врач, в данном случае - врач вообще.
Громобой - герой одноимённой баллады Жуковского - первой части поэмы «Двенадцать спящих дев» (1810).
«Усопший! Мир с тобою!» - слова сатаны, которому Громобой продал душу.
Свистов. - Подразумевается поэт-шишковист граф Хвостов.
Его покорный бес - единственный слушатель Хвостова в басне А. Е. Измайлова «Стихотворец и чёрт».

Мои Пенаты
Послание к Жуковскому и Вяземскому

Отечески Пенаты, 
О пестуны мои! 
Вы златом не богаты, 
Но любите свои 
Норы и тёмны кельи, 
Где вас на новосельи, 
Смиренно здесь и там 
Расставил по углам; 
Где странник я бездомный, 
Всегда в желаньях скромный, 
Сыскал себе приют. 
О боги! будьте тут 
Доступны, благосклонны! 
Не вина благовонны, 
Не тучный фимиам 
Поэт приносит вам, 
Но слёзы умиленья, 
Но сердца тихий жар 
И сладки песнопенья, 
Богинь Пермесских дар! 
О Лары! уживитесь 
В обители моей, 
Поэту улыбнитесь - 
И будет счастлив в ней!.. 
В сей хижине убогой 
Стоит перед окном 
Стол ветхий и треногой 
С изорванным сукном. 
В углу, свидетель славы 
И суеты мирской, 
Висит полузаржавый 
Меч прадедов тупой; 
Здесь книги выписные, 
Там жёсткая постель - 
Всё утвари простые, 
Всё рухлая скудель! 
Скудель!.. Но мне дороже, 
Чем бархатное ложе 
И вазы богачей!.. 

Отеческие боги! 
Да к хижине моей 
Не сыщет ввек дороги 
Богатство с суетой; 
С наёмною душой 
Развратные счастливцы, 
Придворные друзья 
И бледны горделивцы, 
Надутые князья! 
Но ты, о мой убогой 
Калека и слепой, 
Идя путём-дорогой 
С смиренною клюкой, - 
Ты смело постучися, 
О воин, у меня, 
Войди и обсушися 
У яркого огня. 
О старец, убелённый 
Годами и трудом, 
Трикраты уязвлённый 
На приступе штыком! 
Двуструнной балалайкой 
Походы прозвени 
Про витязя с нагайкой, 
Что в жупел и в огни 
Летал перед полками 
Как вихорь на полях, 
И вкруг его рядами 
Враги ложились в прах!.. 
И ты, моя Лилета, 
В смиренной уголок 
Приди под вечерок 
Тайком переодета! 
Под шляпою мужской 
И кудри золотые, 
И очи голубые, 
Прелестница, сокрой! 
Накинь мой плащ широкой, 
Мечом вооружись 
И в полночи глубокой 
Внезапно постучись… 
Вошла - наряд военный 
Упал к её ногам, 
И кудри распущенны 
Взвевают по плечам, 
И грудь её открылась 
С лилейной белизной: 
Волшебница явилась 
Пастушкой предо мной! 
И вот с улыбкой нежной 
Садится у огня, 
Рукою белоснежной 
Склонившись на меня, 
И алыми устами, 
Как ветер меж листами, 
Мне шепчет: «Я твоя, 
Твоя, мой друг сердечной!..» 
Блажен в сени беспечной, 
Кто милою своей, 
Под кровом от ненастья, 
На ложе сладострастья 
До утренних лучей 
Спокойно обладает, 
Спокойно засыпает 
Близь друга сладким сном!.. 

Уже потухли звёзды 
В сиянии дневном, 
И пташки тёплы гнёзды, 
Что свиты под окном, 
Щебеча, покидают 
И негу отрясают 
Со крылышек своих; 
Зефир листы колышет, 
И всё любовью дышит 
Среди полей моих; 
Всё с утром оживает, 
А Лила почивает 
На ложе из цветов… 
И ветер тиховейный 
С груди её лилейной 
Сдул дымчатый покров… 
И в локоны златые 
Две розы молодые 
С нарциссами вплелись; 
Сквозь тонкие преграды 
Нога, ища прохлады, 
Скользит по ложу вниз… 
Я Лилы пью дыханье 
На пламенных устах, 
Как роз благоуханье, 
Как нектар на пирах!.. 
Покойся, друг прелестный, 
В объятиях моих! 
Пускай в стране безвестной, 
В тени лесов густых, 
Богинею слепою 
Забыт я от пелён: 
Но дружбой и тобою 
С избытком награждён! 
Мой век спокоен, ясен; 
В убожестве с тобой 
Мне мил шалаш простой, 
Без злата мил и красен 
Лишь прелестью твоей! 

Без злата и честей 
Доступен добрый Гений 
Поэзии святой 
И часто в мирной сени 
Беседует со мной. 
Небесно вдохновенье, 
Порыв крылатых дум! 
(Когда страстей волненье 
Уснёт… и светлый ум, 
Летая в поднебесной, 
Земных свободен уз, 
В Аонии прелестной 
Сретает хоры Муз!) 
Небесно вдохновенье, 
Зачем летишь стрелой, 
И сердца упоенье 
Уносишь за собой? 
До розовой денницы 
В отрадной тишине, 
Парнасские царицы, 
Подруги будьте мне! 
Пускай весёлы тени 
Любимых мне певцов, 
Оставя тайны сени 
Стигийских берегов 
Иль области эфирны, 
Воздушною толпой 
Слетят на голос лирный 
Беседовать со мной!.. 
И мёртвые с живыми 
Вступили в хор един!.. 
Что вижу? Ты пред ними, 
Парнасский исполин, 
Певец героев, славы, 
Вслед вихрям и громам, 
Наш лебедь величавый, 
Плывёшь по небесам. 
В толпе и Муз и Граций, 
То с лирой, то с трубой, 
Наш Пиндар, наш Гораций, 
Сливает голос свой. 
Он громок, быстр и силен, 
Как Суна средь степей, 
И нежен, тих, умилен, 
Как вешний соловей. 
Фантазии небесной 
Давно любимый сын, 
То повестью прелестной 
Пленяет Карамзин, 
То мудрого Платона 
Описывает нам 
И ужин Агатона, 
И наслажденья храм, 
То древню Русь и нравы 
Владимира времян 
И в колыбели славы 
Рождение славян. 
За ними сильф прекрасной, 
Воспитанник Харит, 
На цитре сладкогласной 
О Душеньке бренчит; 
Мелецкого с собою 
Улыбкою зовёт 
И с ним, рука с рукою, 
Гимн радости поёт!.. 
С Эротами играя, 
Философ и пиит, 
Близь Федра и Пильпая 
Там Дмитриев сидит; 
Беседуя с зверями, 
Как счастливый дитя, 
Парнасскими цветами 
Скрыл истину шутя. 
За ним в часы свободы 
Поют среди певцов 
Два баловня природы, 
Хемницер и Крылов. 
Наставники-пииты, 
О Фебовы жрецы! 
Вам, вам плетут Хариты 
Бессмертные венцы! 
Я вами здесь вкушаю 
Восторги Пиерид, 
И в радости взываю: 
О Музы! я Пиит! 

А вы, смиренной хаты 
О Лары и Пенаты! 
От зависти людской 
Моё сокройте счастье, 
Сердечно сладострастье 
И негу и покой! 
Фортуна! прочь с дарами 
Блистательных сует! 
Спокойными очами 
Смотрю на твой полет: 
Я в пристань от ненастья 
Челнок мой проводил, 
И вас, любимцы счастья, 
Навеки позабыл… 
Но вы, любимцы славы, 
Наперсники забавы, 
Любви и важных муз, 
Беспечные счастливцы, 
Философы-ленивцы, 
Враги придворных уз, 
Друзья мои сердечны! 
Придите в час беспечный 
Мой домик навестить - 
Поспорить и попить! 
Сложи печалей бремя,  
Жуковский добрый мой! 
Стрелою мчится время, 
Веселие стрелой! 
Позволь же дружбе слёзы 
И горесть усладить 
И счастья блеклы розы 
Эротам оживить. 
О Вяземский! цветами 
Друзей твоих венчай. 
Дар Вакха перед нами: 
Вот кубок - наливай! 
Питомец Муз надежный, 
О Аристиппов внук! 
Ты любишь песни нежны 
И рюмок звон и стук! 
В час неги и прохлады 
На ужинах твоих 
Ты любишь томны взгляды 
Прелестниц записных. 
И все заботы славы, 
Сует и шум и блажь 
За быстрый миг забавы 
С поклонами отдашь. 
О! дай же ты мне руку, 
Товарищ в лени мой, 
И мы… потопим скуку 
В сей чаше золотой! 
Пока бежит за нами 
Бог времени седой 
И губит луг с цветами 
Безжалостной косой, 
Мой друг! скорей за счастьем 
В путь жизни полетим; 
Упьёмся сладострастьем, 
И смерть опередим; 
Сорвём цветы украдкой 
Под лезвием косы, 
И ленью жизни краткой 
Продлим, продлим часы! 
Когда же Парки тощи 
Нить жизни допрядут 
И нас в обитель нощи 
Ко прадедам снесут, - 
Товарищи любезны! 
Не сетуйте о нас, 
К чему рыданья слезны, 
Наёмных ликов глас? 
К чему сии куренья, 
И колокола вой, 
И томны псалмопенья 
Над хладною доской? 
К чему?… Но вы толпами 
При месячных лучах 
Сберитесь и цветами 
Усейте мирный прах; 
Иль бросьте на гробницы 
Богов домашних лик, 
Две чаши, две цевницы, 
С листами повилик; 
И путник угадает 
Без надписей златых, 
Что прах тут почивает 
Счастливцев молодых! 

Вторая половина 1811 - первая половина 1812


Одно из самых популярных стихотворений Батюшкова, образец «лёгкой поэзии», в котором использованы мотивы французских поэтов XVIII в.
Пенаты (римск.) - младшие божества, охраняющие единство рода, семьи, связанные с культом предков.
Пермесские богини (греч.) - музы, именуемые по названию реки Пермес, стекающей с Геликона.
Лары (римск.) - младшие божества, покровители семьи и домашнего очага.
Жупел - горящая смола, жар.
Зефир (греч.) - тёплый западный ветер.
Богиня слепая - Фортуна.
Гений (греч.) - добрый дух, с рождения сопутствующий человеку и охраняющий его.
Аония (греч.) - местность, где расположен Геликон.
Парнасский исполин… Наш Пиндар, наш Гораций - Г. Р. Державин.
Грации (римск.) - богини красоты, радости, олицетворение женской прелести.
Суна - река в Карелии, на которой находится водопад Кивач, воспетый Державиным.
Сильфы (кельтск.) - духи воздуха.
Хариты (греч.) - богини красоты, радости, олицетворение женской прелести.
О Душеньке бренчит… - «Душенька» (1778) - поэма И. Ф. Богдановича.
Пильпай (Бидпай) - легендарный индийский баснописец.
Феб (греч.) - блистающий, одно из имён Аполлона.
Пиериды (Пиэриды - греч.) - музы, именуемые по названию одной из областей (Пиэрия), где существовал их культ.
Аристиппов внук - П. А. Вяземский, названный по имени древнегреческого философа, проповедовавшего разумное наслаждение.
Парки (римск.) - богини судьбы, прядущие нить человеческой жизни.

На поэмы Петру Великому

Не странен ли судеб устав! 
Певцы Петра - несчастья жертвы: 
Наш Пиндар кончил жизнь, поэмы не скончав, 
Другие живы все, но их поэмы мертвы! 

[1811]


К Петину

О любимец бога брани, 
Мой товарищ на войне! 
Я платил с тобою дани 
Богу славы не одне: 
Ты на кивере почтенном 
Лавры с миртом сочетал; 
Я в углу уединенном 
Незабудки собирал. 
Помнишь ли, питомец славы, 
Индесальмы? Страшну ночь? 
«Не люблю такой забавы», - 
Молвил я, - и с Музой прочь! 
Между тем как ты штыками 
Шведов за лес провожал, 
Я геройскими руками… 
Ужин вам приготовлял. 
Счастлив ты, шалун любезный, 
И в Цитерской стороне; 
Я же - всюду бесполезный, 
И в любви, и на войне, 
Время жизни в скуке трачу 
(За крылатый счастья миг!) - 
Ночь зеваю… утром плачу 
Об утрате снов моих. 
Тщетны слёзы! Мне готова 
Цепь, сотканна из сует; 
От родительского крова 
Я опять на море бед. 
Мой челнок Любовь слепая 
Правит детскою рукой; 
Между тем как Лень, зевая, 
На корме сидит со мной. 
Может быть, как быстра младость 
Убежит от нас бегом, 
Я возьмусь за ум… да радость 
Уживётся ли с умом? 
Ах, почто же мне заране, 
Друг любезный, унывать? - 
Вся судьба моя в стакане! 
Станем пить и воспевать: 
«Счастлив! счастлив, кто цветами 
Дни любови украшал, 
Пел с беспечными друзьями, 
А о счастии… мечтал! 
Счастлив он, и втрое боле, 
Всех вельможей и царей! 
Так давай в безвестной доле, 
Чужды рабства и цепей, 
Кое-как тянуть жизнь нашу, 
Часто с горем пополам, 
Наливать полнее чашу 
И смеяться дуракам!» 

1810


Цитера (греч.) - остров, где существовал культ Афродиты.

Элизий

О, пока бесценна младость 
Не умчалася стрелой, 
Пей из чаши полной радость 
И, сливая голос свой 
В час вечерний с тихой лютней, 
Славь беспечность и любовь! 
А когда в сени приютной 
Мы услышим смерти зов, 
То, как лозы винограда 
Обвивают тонкий вяз, 
Так меня, моя отрада, 
Обними в последний раз! 
Так лилейными руками 
Цепью нежною обвей, 
Съедини уста с устами, 
Душу в пламени излей! 
И тогда тропой безвестной, 
Долу, к тихим берегам, 
Сам он, бог любви прелестной, 
Проведёт нас по цветам 
В тот Элизий, где всё тает 
Чувством неги и любви, 
Где любовник воскресает 
С новым пламенем в крови, 
Где, любуясь пляской Граций, 
Нимф, сплетённых в хоровод, 
С Делией своей Гораций 
Гимны радости поёт. 
Там, под тенью миртов зыбкой, 
Нам любовь сплетёт венцы 
И приветливой улыбкой 
Встретят нежные певцы. 

1810


Элизий (греч.) (Елисейские жилища, Елисейские поля) - место обитания блаженных душ в загробном мире.
Грации (римск.) - богини красоты, радости, олицетворение женской прелести.
Нимфы (греч.) - божества, олицетворявшие стихийные силы природы; изображались в виде девушек (среди них - наяды, дриады, гиады и др.).

Отъезд

Ты хочешь, горсткой фимиама 
Чтоб жертвенник я твой почтил? 
Для Граций Муза не упряма, 
И я им лиру посвятил. 

Я вижу, вкруг тебя толпятся 
Вздыхатели - шумливый рой! 
Как пчёлы на цветок стремятся 
Иль лёгки бабочки весной. 

И Марс высокий, в битвах смелый, 
И Селадон плаксивый тут, 
И юноша ещё незрелый 
Тебе сердечну дань несут. 

Один - я видел - всё вздыхает, 
Другой как мраморный стоит, 
Болтун сорокой не болтает, 
Нахал краснеет и молчит. 

Труды затейливой Арахны, 
Сотканные в углу тайком, 
Не столь для мух игривых страшны, 
Как твой для нас волшебный дом. 

Но я один, прелестна Хлоя, 
Платить сей дани не хочу 
И, осторожности удвоя, 
На тройке в Питер улечу. 

1810


Грации (римск.) - богини красоты, радости, олицетворение женской прелести.
Арахна (греч.) - искусная ткачиха, дерзнувшая вызвать на состязание богиню Афину и превращённая ею в паука.

Источник

Буря умолкла, и в ясной лазури 
Солнце явилось на западе нам; 
Мутный источник, след яростной бури, 
С ревом и с шумом бежит по полям! 
Зафна! Приближься: для девы невинной 
Пальмы под тенью здесь роза цветёт; 
Падая с камня, источник пустынный 
С рёвом и с пеной сквозь дебри течёт! 

Дебри ты, Зафна, собой озарила! 
Сладко с тобою в пустынных краях! 
Песни любови ты мне повторила; 
Ветер унёс их на тихих крылах! 
Голос твой, Зафна, как утра дыханье, 
Сладостно шепчет, несясь по цветам. 
Тише, источник! Прерви волнованье, 
С рёвом и с пеной стремясь по полям! 

Голос твой, Зафна, в душе отозвался; 
Вижу улыбку и радость в очах!.. 
Дева любви! - я к тебе прикасался, 
С мёдом пил розы на влажных устах! 
Зафна краснеет?.. О друг мой невинной, 
Тихо прижмися устами к устам!.. 
Будь же ты скромен, источник пустынной, 
С рёвом и с шумом стремясь по полям! 

Чувствую персей твоих волнованье, 
Сердца биенье и слёзы в очах; 
Сладостно девы стыдливой роптанье! 
Зафна, о Зафна!.. Смотри… там, в водах, 
Быстро несётся цветок розмаринный; 
Воды умчались - цветочка уж нет! 
Время быстрее, чем ток сей пустынный, 
С рёвом который сквозь дебри течёт! 

Время погубит и прелесть и младость!.. 
Ты улыбнулась, о дева любви! 
Чувствуешь в сердце томленье и сладость, 
Сильны восторги и пламень в крови!.. 
Зафна, о Зафна! - там голубь невинной 
С страстной подругой завидуют нам… 
Вздохи любови - источник пустынной 
С рёвом и с шумом умчит по полям! 

1810


В день рождения N

    О ты, которая была
    Утех и радостей душою!
    Как роза некогда цвела
        Небесной красотою;
Теперь оставлена, печальна и одна,
Сидя смиренно у окна,
Без песней, без похвал
                       встречаешь день рожденья -
Прими от дружества сердечны сожаленья,
        Прими и сердце успокой.
Что потеряла ты? Льстецов бездушных рой,
Пугалищей ума, достоинства и нравов,
Судей безжалостных, докучливых нахалов.
Один был нежный друг… и он ещё с тобой!

1810


Привидение

Из Парни
Посмотрите! в двадцать лет 
Бледность щеки покрывает; 
С утром вянет жизни цвет; 
Парка дни мои считает 
И отсрочки не дает. 
Что же медлить! Ведь Зевеса 
Плач и стон не укротит. 
Смерти мрачной занавеса 
Упадёт - и я забыт! 
Я забыт… но из могилы, 
Если можно воскресать, 
Я не стану, друг мой милый, 
Как мертвец, тебя пугать. 
В час полуночных явлений 
Я не стану в виде тени, 
То внезапу, то тишком, 
С воплем в твой являться дом. 
Нет, по смерти невидимкой 
Буду вкруг тебя летать; 
На груди твоей под дымкой 
Тайны прелести лобзать; 
Стану всюду развевать 
Лёгким уст прикосновеньем, 
Как Зефира дуновеньем, 
От каштановых волос 
Тонкий запах свежих роз. 
Если лилия листами 
Ко груди твоей прильнёт, 
Если яркими лучами 
В камельке огонь блеснёт, 
Если пламень потаенной 
По ланитам пробежал, 
Если пояс сокровенной 
Развязался и упал, - 
Улыбнися, друг бесценной, 
Это я! - Когда же ты, 
Сном закрыв прелестны очи, 
Обнажишь во мраке ночи 
Роз и лилий красоты, 
Я вздохну… и глас мой томной, 
Арфы голосу подобной, 
Тихо в воздухе умрёт. 
Если ж легкими крылами 
Сон глаза твои сомкнёт, 
Я невидимо с мечтами 
Стану плавать над тобой. 
Сон твой, Хлоя, будет долог… 
Но когда блеснёт сквозь полог 
Луч денницы золотой, 
Ты проснёшься… о, блаженство! 
Я увижу совершенство… 
Тайны прелести красот, 
Где сам пламенный Эрот 
Оттенил рукой своею 
Розой девственну лилею. 
Все опять в моих глазах! 
Все покровы исчезают; 
Час блаженнейший!.. Но, ах! 
Мёртвые не воскресают. 

1810


Парки (римск.) - богини судьбы, прядущие нить человеческой жизни.
Зефир (греч.) - тёплый западный ветер.

***

     Известный откупщик Фадей 
Построил богу храм… и совесть успокоил. 
     И впрямь! На всё цены удвоил: 
Дал богу медный грош, а сотни взял рублей 
                    С людей. 

[1810]


***

     «Теперь, сего же дня, 
Прощай, мой экипаж и рыжих четверня! 
Лизета! ужины!.. Я с вами распрощался 
     Навек для мудрости святой!» 
     - «Что сделалось с тобой?» 
     - «Безделка!.. Проигрался!» 

[1810]


Истинный патриот

«О хлеб-соль русская! о прадед Филарет!
          О милые останки,
Упрямство дедушки и ферези прабабки!
          Без вас спасенья нет!
       А вы, а вы забыты нами!» -
       Вчера горланил Фирс с гостями
И, сидя у меня за лакомым столом,
В восторге пламенном,
                      как истый витязь русский,
Съел соус, съел другой,
                        а там сальмис французский,
А там шампанского хлебнул с бутылку он,
А там… подвинул стул и сел играть в бостон.

[1810]


***

Как трудно Бибрису со славою ужиться!
Он пьёт, чтобы писать, и пишет, чтоб напиться! 

Июль или август 1809


Бибрис - С. С. Бобров, известный пристрастием к вину (от лат., bibere - пить)

Весёлый час

Вы, други, вы опять со мною 
Под тенью тополей густою, 
С златыми чашами в руках, 
С любовью, с дружбой на устах! 

    Други! сядьте и внемлите 
    Музы ласковой совет. 
    Вы счастливо жить хотите 
    На заре весенних лет? 
    Отгоните призрак славы! 
    Для веселья и забавы 
    Сейте розы на пути; 
    Скажем юности: лети! 
    Жизнью дай лишь насладиться, 
    Полной чашей радость пить: 
    Ах! не долго веселиться 
    И не веки в счастьи жить! 

Но вы, о други, вы со мною 
Под тенью тополей густою, 
С златыми чашами в руках, 
С любовью, с дружбой на устах. 

    Станем, други, наслаждаться, 
    Станем розами венчаться; 
    Лиза! сладко пить с тобой, 
    С нимфой резвой и живой! 
    Ах! обнимемся руками, 
    Съединим уста с устами, 
    Души в пламени сольём, 
    То воскреснем, то умрём!.. 

Вы ль, други милые, со мною, 
Под тенью тополей густою, 
С златыми чашами в руках, 
С любовью, с дружбой на устах? 

    Я, любовью упоённый, 
    Вас забыл, мои друзья, 
    Как сквозь облак вижу тёмный 
    Чаши золотой края!.. 
    Лиза розою пылает, 
    Грудь любовию полна, 
    Улыбаясь, наливает 
    Чашу светлого вина. 
    Мы потопим горесть нашу, 
    Други! в эту полну чашу, 
    Выпьем разом и до дна 
    Море светлого вина! 

Друзья! уж месяц над рекою, 
Почили рощи сладким сном; 
Но нам ли здесь искать покою 
С любовью, с дружбой и вином? 
О радость! радость! Вакх веселый 
Толпу утех сзывает к нам; 
А тут в одежде лёгкой, белой 
Эрато гимн поёт друзьям: 
«Часы крылаты! не летите, 
И счастье мигом хоть продлите!» 
Увы! бегут счастливы дни, 
Бегут, летят стрелой они! 
Ни лень, ни счастья наслажденья 
Не могут их сдержать стремленья, 
И время сильною рукой 
Погубит радость и покой, 
Луга весёлые зелёны, 
Ручьи кристальные и сад, 
Где мшисты дубы, древни клёны 
Сплетают вечну тень прохлад, - 
Ужель вас зреть не буду боле? 
Ужели там, на ратном поле, 
Судил мне рок сном вечным спать? 
Свирель и чаша золотая 
Там будут в прахе истлевать; 
Покроет их трава густая, 
Покроет, и ничьей слезой 
Забвенный прах не окропится… 
Заране должно ли крушиться? 
Умру, и всё умрёт со мной!.. 

Но вы ещё, друзья, со мною 
Под тенью тополей густою, 
С златыми чашами в руках, 
С любовью, с дружбой на устах. 

Между началом 1806 и февралём 1810


Возможно, что название подсказано стихотворением Карамзина «Весёлый час» (1791), где также описана дружеская пирушка.

Выздоровление

Как ландыш под серпом убийственным жнеца 
   Склоняет голову и вянет, 
Так я в болезни ждал безвременно конца 
   И думал: Парки час настанет. 
Уж очи покрывал Эреба мрак густой, 
   Уж сердце медленнее билось: 
Я вянул, исчезал, и жизни молодой, 
   Казалось, солнце закатилось. 
Но ты приближилась, о жизнь души моей, 
   И алых уст твоих дыханье, 
И слёзы пламенем сверкающих очей, 
   И поцалуев сочетанье, 
И вздохи страстные, и сила милых слов 
   Меня из области печали - 
От Орковых полей, от Леты берегов - 
   Для сладострастия призвали. 
Ты снова жизнь даёшь; она твой дар благой, 
   Тобой дышать до гроба стану. 
Мне сладок будет час и муки роковой: 
   Я от любви теперь увяну. 

1807


[2]
Парки (римск.) - богини судьбы, прядущие нить человеческой жизни.
Эреб (греч.) - область Аида, т.е. подземного царства.
Орковы поля (римск.) - царство мёртвых, названное по имени бога Орка, родственного Аиду, Плутону.
Лета (греч.) - река забвения в Аиде.

К Гнедичу

Только дружба обещает 
Мне бессмертия венок; 
Он приметно увядает, 
Как от зноя василёк. 
Мне оставить ли для славы 
Скромную стезю забавы? 
Путь к забавам проложён, 
К славе - тесен и мудрён! 
Мне ль за призраком гоняться, 
Лавры с скукой собирать? 
Я умею наслаждаться, 
Как ребёнок всем играть, 
И счастлив!.. Досель цветами 
Путь ко счастью устилал, 
Пел, мечтал, подчас стихами 
Горесть сердца услаждал. 
Пел от лени и досуга; 
Муза мне была подруга; 
Не был ей порабощён. 
А теперь - весна, как сон 
Легкокрылый, исчезает 
И с собою увлекает 
Прелесть песней и мечты! 
Нежны мирты и цветы, 
Чем прелестницы венчали 
Юного певца, - завяли! 
Ах! ужели наградит 
Слава счастия утрату 
И ко дней моих закату 
Как нарочно прилетит? 

1806


Гнедич Н. И. - ближайший друг поэта из Хантоново.

Элегия

Как счастье медленно приходит, 
Как скоро прочь от нас летит! 
Блажен, за ним кто не бежит, 
Но сам в себе его находит! 
В печальной юности моей 
Я был счастлив - одну минуту, 
Зато, увы! - и горесть люту 
Терпел от рока и людей! 
Обман надежды нам приятен, 
Приятен нам хоть и на час! 
Блажен, кому надежды глас 
В самом несчастье сердцу внятен! 
Но прочь уже теперь бежит 
Мечта, что прежде сердцу льстила; 
Надежда сердцу изменила, 
И вздох за нею вслед летит! 
Хочу я часто заблуждаться, 
Забыть неверную… но нет! 
Несносной правды вижу свет, 
И должно мне с мечтой расстаться! 
На свете всё я потерял, 
Цвет юности моей увял: 
Любовь, что счастьем мне мечталась, 
Любовь одна во мне осталась! 

1804 или 1805


Первый по времени перевод из Парни.

Детство и юность. Начало службы

Родился в старинной, но обедневшей дворянской семье. Детство Батюшкова было омрачено смертью матери (1795) от наследственной душевной болезни.

В 1797-1802 он обучался в частных пансионах в Петербурге. С конца 1802 Батюшков служил в Министерстве народного просвещения под началом М. Н. Муравьёва, поэта и мыслителя, оказавшего на него глубокое влияние. При объявлении войны с Наполеоном Батюшков вступает в ополчение (1807) и принимает участие в походе в Пруссию (тяжело ранен под Гейльсбергом). В 1808 участвует в шведской кампании. В 1809 выходит в отставку и поселяется в своём имении Хантоново Новгородской губернии.

Начало литературной деятельности

Литературная деятельность Батюшкова начинается в 1805-06 публикацией ряда стихов в журналах Вольного общества любителей словесности, наук и художеств. Одновременно он сближается с литераторами и художниками, группировавшимися вокруг А. Н. Оленина (Н. И. Гнедич, И. А. Крылов, О. А. Кипренский и др.). Оленинский кружок, ставивший своей задачей воскрешение античного идеала красоты на базе новейшей чувствительности, противопоставлял себя как славянизирующей архаике шишковистов, так и французской ориентации и культу безделок, распространённому среди карамзинистов. Сатира Батюшкова «Видение на берегах Леты» (1809), направленная против обоих лагерей, становится литературным манифестом кружка. В эти же годы он начинает перевод поэмы Т. Тассо «Освобождённый Иерусалим», вступая в своего рода творческое состязание с Гнедичем, переводившим «Илиаду» Гомера.

«Русский Парни»

Литературная позиция Батюшкова претерпевает некоторые изменения в 1809-10, когда он сближается в Москве с кругом младших карамзинистов (П. А. Вяземский, В. А. Жуковский), знакомится с самим Н. М. Карамзиным. Стихотворения 1809-12, в т. ч. переводы и подражания Э. Парни, Тибуллу, цикл дружеских посланий («Мои пенаты», «К Жуковскому») формируют определяющий всю дальнейшую репутацию Батюшкова образ «русского Парни» - поэта-эпикурейца, певца лени и сладострастия. В 1813 он пишет (при участии А. Е. Измайлова) одно из самых известных литературно-полемических произведений карамзинизма «Певец или певцы в Беседе славянороссов», направленное против «Беседы любителей русского слова».

Перелом

В апреле 1812 Батюшков поступает помощником хранителя манускриптов в петербургскую Публичную библиотеку. Однако начало войны с Наполеоном побуждает его вернуться на военную службу. Весной 1813 он отправляется в Германию в действующую армию и доходит до Парижа. В 1816 вышел в отставку.

Военные потрясения, как и переживаемая в эти годы несчастная любовь к воспитаннице Олениных А. Ф. Фурман, приводят к глубокому перелому в мироощущении Батюшкова. Место «маленькой философии» эпикуреизма и житейских наслаждений занимает убеждённость в трагизме бытия, находящая своё единственное разрешение в обретённой поэтом вере в загробное воздаяние и провиденциальный смысл истории. Новый комплекс настроений пронизывает многие стихотворения Батюшкова этих лет («Надежда», «К другу», «Тень друга») и ряд прозаических опытов. Тогда же были созданы и его лучшие любовные элегии, посвящённые Фурман, - «Мой гений», «Разлука», «Таврида», «Пробуждение». В 1815 Батюшков был принят в «Арзамас» (под именем Ахилл, связанным с его былыми заслугами в борьбе с архаистами; прозвище нередко превращалось в каламбур, обыгрывающий частые болезни Батюшкова: «Ах, хил»), однако разочарованный в литературной полемике, поэт не сыграл в деятельности общества заметной роли.

«Опыты в стихах и прозе». Переводы

В 1817 Батюшков выполнил цикл переводов «Из греческой антологии». В том же году вышло двухтомное издание «Опыты в стихах и прозе», в котором были собраны наиболее значительные произведения Батюшкова, в т. ч. монументальные исторические элегии «Гезиод и Омир, соперники» (переделка элегии Ш. Мильвуа) и «Умирающий Тасс», а также прозаические сочинения: литературная и художественная критика, путевые очерки, нравоучительные статьи. «Опыты…» укрепили репутацию Батюшкова как одного из ведущих русских поэтов. В рецензиях отмечалась классическая гармония лирики Батюшкова, породнившего русскую поэзию с музой юга Европы, прежде всего, Италии и греко-римской античности. Батюшкову принадлежит и один из первых русских переводов Дж. Байрона (1820).

Душевный кризис. Последние стихи

В 1818 Батюшков получает назначение в русскую дипломатическую миссию в Неаполе. Поездка в Италию составляла многолетнюю мечту поэта, но тяжёлые впечатления неаполитанской революции, служебные конфликты, чувство одиночества приводят его к нарастанию душевного кризиса. В конце 1820 он добивается перевода в Рим, а в 1821 едет на воды в Богемию и Германию. Произведения этих лет - цикл «Подражания древним», стихотворение «Ты пробуждаешься, о Байя, из гробницы…», перевод фрагмента из «Мессинской невесты» Ф. Шиллера отмечены усиливающимся пессимизмом, убеждённостью в обречённости красоты перед лицом смерти и конечной неоправданности земного существования. Мотивы эти достигли кульминации в своего рода поэтическом завещании Батюшкова - стихотворении «Ты знаешь, что изрек, / прощаясь с жизнью, седой Мельхиседек?» (1824).

Болезнь

В конце 1821 у Батюшкова появляются симптомы наследственной душевной болезни. В 1822 он едет в Крым, где болезнь обостряется. После нескольких покушений на самоубийство его помещают в психиатрическую больницу в немецком городе Зоннештейне, откуда выписывают за полной неизлечимостью (1828). В 1828-33 он живёт в Москве, потом до смерти в Вологде под надзором своего племянника Г. А. Гревенса.

А. Л. Зорин


[Статьи (2) о К. Батюшкове]

Стихотворения взяты из книг:

1. Песни русских поэтов: Сборник в 2-х т. - Л.: Советский писатель, 1988
2. Русская лирика XIX века. - М.: Художественная литература, 1986