Главное меню

Иван Крылов

Иван Крылов. Ivan Krylov

Крылов Иван Андреевич [2 (13) февраля 1769, Москва - 9 (21) ноября 1844, Петербург; похоронен на Тихвинском кладбище Александро-Невской Лавры (Некрополь мастеров искусств)], русский писатель, баснописец, академик Петербургской АН (1841). Издавал сатирические журналы «Почта духов» (1789) и другие. Писал трагедии и комедии, оперные либретто. В 1809-1843 гг. создал более 200 басен, проникнутых демократическим духом, отличающихся сатирической остротой, ярким и метким языком. В них обличались общественные и человеческие пороки. Н. В. Гоголь назвал басни Крылова «… книгой мудрости самого народа».

Подробнее

Фотогалерея (9)

Статьи (2) об И. Крылове

Стихи (66):

Кукушка и петух

«Как, милый Петушок, поёшь, ты громко, важно!» - 
   «А ты, Кукушечка, мой свет, 
   Как тянешь плавно и протяжно: 
Во всём лесу у нас такой певицы нет!» - 
«Тебя, мой куманёк, век слушать я готова». - 
   «А ты, красавица, божусь, 
Лишь только замолчишь, то жду я, не дождусь, 
      Чтоб начала ты снова… 
   Отколь такой берётся голосок? 
      И чист, и нежен, и высок!.. 
Да вы уж родом так: собою невелички, 
      А песни - что твой соловей!» - 
   «Спасибо, кум; зато, по совести моей, 
   Поёшь ты лучше райской птички. 
   На всех ссылаюсь в этом я». 
Тут Воробей, случась, примолвил им: «Друзья! 
   Хоть вы охрипните, хваля друг дружку, - 
      Всё ваша музыка плоха!..» 

      За что же, не боясь греха, 
      Кукушка хвалит Петуха? 
   За то, что хвалит он Кукушку. 

1834


Два мальчика

«Сенюша, знаешь ли, покамест, как баранов,
   Опять нас не погнали в класс, 
Пойдём-ка да нарвём в саду себе каштанов!» -
   «Нет, Федя, те каштаны не про нас!
   Хоть, кажется, они и недалёко,
   Ты знаешь ведь, как дерево высоко:
   Тебе, ни мне туда не влезть,
   И нам каштанов тех не есть!» -
   «И, милой, да на что ж догадка! 
Где силой взять нельзя, там надобна ухватка.
   Я всё придумал: погоди!
   На ближний сук меня лишь подсади.
   А там мы сами умудримся -
   И досыта каштанов наедимся». 
Вот к дереву друзья со всех несутся ног, 
Тут Сеня помогать товарищу принялся,
   Пыхтел, весь потом обливался,
   И Феде, наконец, вскарабкаться помог.
   Взобрался Федя на приволье: 
Как мышке в закроме, вверху ему раздолье! 
Каштанов там не только всех не съесть, -
      Не перечесть!
   Найдётся чем и поживиться,
      И с другом поделиться. 
Что ж! Сене от того прибыток вышел мал: 
Он, бедный, на низу облизывал лишь губки; 
Федюша сам вверху каштаны убирал, 
А другу с дерева бросал одни скорлупки. 

   Видал Федюш на свете я,
      Которым их друзья 
Вскарабкаться наверх усердно помогали, 
А после уж от них - скорлупки не видали! 

1833


Волки и Овцы

Овечкам от Волков совсем житья не стало, 
    И до того, что, наконец, 
Правительство зверей благие меры взяло - 
    Вступиться в спасенье Овец, - 
    И учреждён Совет на сей конец. 
Большая часть в нём, правда, были Волки; 
Но не о всех Волках ведь злые толки. 
    Видали и таких Волков, и многократ, - 
        Примеры эти не забыты, - 
        Которые ходили близко стад 
    Смирнёхонько - когда бывали сыты. 
Так почему ж Волкам в Совете и не быть? 
        Хоть надобно Овец оборонить, 
    Но и Волков не вовсе ж притеснить. 
Вот заседание в глухом лесу открыли; 
        Судили, думали, рядили 
        И, наконец, придумали закон. 
    Вот вам от слова в слово он: 
    «Как скоро Волк у стада забуянит 
    И обижать он Овцу станет, 
    То Волка тут властна Овца, 
        Не разбираючи лица, 
Схватить за шиворот - и в суд тотчас представить, 
    В соседний лес иль в бор». 
В законе нечего прибавить, ни убавить. 
    Да только я видал: до этих пор, - 
Хоть говорят, Волкам и не спускают, - 
Что будь Овца ответчик иль истец, - 
    А только Волки всё-таки Овец 
        В леса таскают. 

1832


Волк и Кот

Волк из лесу в деревню забежал, 
   Не в гости, но живот спасая; 
   За шкуру он свою дрожал: 
Охотники за ним гнались и гончих стая. 
Он рад бы в первые тут шмыгнуть ворота, 
        Да то лишь горе, 
   Что все ворота на запоре. 
   Вот видит Волк мой на заборе 
              Кота 
И молит: «Васенька, мой друг! скажи скорее, 
   Кто здесь из мужичков добрее, 
Чтобы укрыть меня от злых моих врагов? 
Ты слышишь лай собак и страшный звук рогов! 
Всё это ведь за мной». - «Проси скорей Степана; 
Мужик предобрый он», - Кот-Васька говорит. 
«То так; да у него я ободрал барана», 
   «Ну, попытайся ж у Демьяна». - 
«Боюсь, что на меня и он сердит: 
   Я у него унёс козлёнка». - 
«Беги ж, вон там живёт Трофим». - 
«К Трофиму? Нет, боюсь и встретиться я с ним: 
Он на меня с весны грозится за ягнёнка!» 
«Ну, плохо ж! - Но авось тебя укроет Клим!» 
«Ох, Вася, у него зарезал я телёнка!» 
«Что вижу, кум! Ты всем в деревне насолил, - 
   Сказал тут Васька Волку. - 
Какую ж ты себе защиту здесь сулил? 
Нет, в наших мужичках не столько мало толку, 
Чтоб на свою беду тебя спасли они. 
   И правы, - сам себя вини: 
   Что ты посеял - то и жни». 

1829-1830


Щука

      На Щуку подан в суд донос, 
Что от неё житья в пруде не стало; 
      Улик представлен целый воз, 
   И виноватую, как надлежало, 
   На суд в большой лохани принесли. 
      Судьи невдалеке сбирались; 
      На ближнем их лугу пасли; 
Однако ж имена в архиве их остались: 
      То были два Осла, 
Две Клячи старые, да два иль три Козла; 
Для должного ж в порядке дел надзора 
Им придана была Лиса за Прокурора. 
   И слух между народа шёл, 
Что Щука Лисыньке снабжала рыбный стол. 
Со всем тем, не было в судьях лицеприязни, 
   И то сказать, что Щукиных проказ 
Удобства не было закрыть на этот раз. 
Так делать нечего: пришло писать указ, 
   Чтоб виноватую предать позорной казни 
   И, в страх другим, повесить на суку. 
«Почтенные судьи! - Лиса тут приступила. - 
Повесить мало; я б ей казнь определила, 
Какой не видано у нас здесь на веку: 
Чтоб было впредь плутам и страшно, и опасно, - 
   Так утопить её в реке». - «Прекрасно!» - 
Кричат судьи. На том решили все согласно, 
   И Щуку бросили - в реку! 

1829-1830


Кошка и Соловей

   Поймала Кошка Соловья, 
   В бедняжку когти запустила 
И, ласково его сжимая, говорила: 
   «Соловушка, душа моя! 
Я слышу, что тебя везде за песни славят 
   И с лучшими певцами рядом ставят. 
      Мне говорит лиса-кума, 
   Что голос у тебя так звонок и чудесен, 
      Что от твоих прелестных песен 
   Все пастухи, пастушки - без ума. 
   Хотела б очень я сама 
           Тебя послушать. 
Не трепещися так; не будь, мой друг, упрям; 
Не бойся: не хочу совсем тебя я кушать 
Лишь спой мне что-нибудь: тебе я волю дам 
И отпущу гулять по рощам и лесам. 
В любви я к музыке тебе не уступаю. 
И часто, про себя мурлыча, засыпаю». 
   Меж тем мой бедный Соловей 
   Едва-едва дышал в когтях у ней. 
   «Ну, что же? - продолжает Кошка, - 
   Пропой, дружок, хотя немножко». 
Но наш певец не пел, а только что пищал. 
   «Так этим-то леса ты восхищал! - 
   С насмешкою она спросила. - 
   Где ж эта чистота и сила, 
О коих все без умолку твердят? 
Мне скучен писк такой и от моих котят. 
Нет, вижу, что в пенье ты вовсе не искусен: 
   Всё без начала, без конца. 
Посмотрим, на зубах каков-то будешь вкусен!» 
   И съела бедного певца - 
              До крошки. 

Сказать ли на ушко, яснее, мысль мою? 
              Худые песни Соловью 
              В когтях у Кошки. 

1821-1823


Пёстрые овцы

      Лев пёстрых не взлюбил овец. 
Их просто бы ему перевести не трудно; 
    Но это было бы неправосудно - 
    Он не на то в лесах носил венец, 
Чтоб подданных душить, но им давать расправу; 
А видеть пёструю овцу терпенья нет! 
Как сбыть их и сберечь свою на свете славу? 
        И вот к себе зовет 
    Медведя он с Лисою на совет - 
      И им за тайну открывает, 
Что, видя пёструю овцу, он всякий раз 
      Глазами целый день страдает, 
И что придёт ему совсем лишиться глаз, 
И, как такой беде помочь, совсем не знает. 
«Всесильный Лев!» - сказал, насупяся, Медведь: 
      «На что тут много разговоров? 
        Вели без дальних сборов 
Овец передушить. Кому о них жалеть?» 
Лиса, увидевши, что Лев нахмурил брови, 
Смиренно говорит: «О, царь! наш добрый царь! 
Ты верно запретишь гнать эту бедну тварь - 
      И не прольёшь невинной крови. 
Осмелюсь я совет иной произнести: 
Дай повеленье ты луга им отвести, 
      Где б был обильный корм для маток 
И где бы поскакать, побегать для ягняток; 
А так как в пастухах у нас здесь недостаток, 
    То прикажи овец волкам пасти. 
      Не знаю, как-то мне сдаётся, 
    Что род их сам собой переведётся. 
А между тем пускай блаженствуют оне; 
И что б ни сделалось, ты будешь в стороне». 
Лисицы мнение в совете силу взяло, - 
И так удачно в ход пошло, что, наконец, 
      Не только пёстрых там овец - 
        И гладких стало мало. 
Какие ж у зверей пошли на это толки? - 
Что Лев бы и хорош, да всё злодеи волки. 

1821-1823


Рыбья пляска

        От жалоб на судей, 
    На сильных и на богачей 
        Лев, вышед из терпенья, 
Пустился сам свои осматривать владенья. 
Он Идет, а Мужик, расклавши огонёк, 
    Наудя рыб, изжарить их сбирался. 
Бедняжки прыгали от жару кто как мог; 
    Всяк, видя близкий свой конец, метался. 
      На Мужика разинув зев, 
«Кто ты? что делаешь?» спросил сердито Лев. 
«Всесильный царь!» сказал Мужик, оторопев, 
«Я старостою здесь над водяным народом; 
А это старшины, все жители воды; 
        Мы собрались сюды 
    Поздравить здесь тебя с твоим приходом». - 
«Ну, как они живут? Богат ли здешний край?» 
«Великий государь! Здесь не житьё им - рай. 
    Богам о том мы только и молились, 
    Чтоб дни твои бесценные продлились». 
(А рыбы между тем на сковородке бились.) 
«Да отчего же», Лев спросил: «скажи ты мне, 
Они хвостами так и головами машут?» - 
«О, мудрый царь!» Мужик ответствовал: «оне 
    От радости, тебя увидя, пляшут». 
Тут, старосту лизнув Лев милостливо в грудь, 
Ещё изволя раз на пляску их взглянуть, 
      Отправился в дальнейший путь. 

1821-1823


Две Собаки

   Дворовый, верный пёс 
         Барбос, 
Который барскую усердно службу нёс, 
   Увидел старую свою знакомку, 
      Жужу, кудрявую болонку, 
На мягкой пуховой подушке, на окне. 
   К ней ластяся, как будто бы к родне, 
      Он, с умиленья, чуть не плачет 
         И под окном 
      Визжит, вертит хвостом 
         И скачет. 
   «Ну, что, Жужутка, как живёшь, 
С тех пор, как господа тебя в хоромы взяли? 
Ведь, помнишь: на дворе мы часто голодали. 
   Какую службу ты несёшь?» - 
«На счастье грех роптать, - Жужутка отвечает, - 
Мой господин во мне души не чает; 
   Живу в довольстве и добре, 
   И ем и пью на серебре; 
Резвлюся с барином; а ежели устану, 
Валяюсь по коврам и мягкому дивану. 
   Ты как живёшь?» - «Я, - отвечал Барбос, 
Хвост плетью спустя и свой повеся нос, - 
   Живу по-прежнему: терплю и холод, 
         И голод, 
   И, сберегаючи хозяйский дом, 
Здесь под забором сплю и мокну под дождём; 
   А если невпопад залаю, 
   То и побои принимаю. 
   Да чем же ты, Жужу, в случай попал, 
   Бессилен бывши так и мал, 
Меж тем как я из кожи рвусь напрасно? 
Чем служишь ты?» - «Чем служишь! Вот прекрасно! - 
   С насмешкой отвечал Жужу. - 
   На задних лапках я хожу». 

Как счастье многие находят 
Лишь тем, что хорошо на задних лапках ходят! 

1821-1823


Лисица и Осёл

   «Отколе, умная, бредёшь ты, голова?» - 
Лисица, встретяся с Ослом, его спросила. 
   «Сейчас лишь ото Льва! 
Ну, кумушка, куда его девалась сила: 
Бывало, зарычит, так стонет лес кругом, 
   И я, без памяти, бегом, 
Куда глаза глядят, от этого урода; 
А ныне в старости и дряхл и хил. 
        Совсем без сил, 
Валяется в пещере, как колода. 
        Поверишь ли, в зверях 
   Пропал к нему весь прежний страх, 
И поплатился он старинными долгами! 
Кто мимо Льва ни шёл, всяк вымещал ему 
        По-своему: 
   Кто зубом, кто рогами…» 
«Но ты коснуться Льву, конечно, не дерзнул?» - 
        Лиса Осла перерывает. 
        «Вот-на! - Осёл ей отвечает. - 
А мне чего робеть? и я его лягнул: 
   Пускай ослиные копыта знает!» 

Так души низкие, будь знатен, силен ты, 
Не смеют на тебя поднять они и взгляды; 
   Но упади лишь с высоты, 
От первых жди от них обиды и досады. 

1821-1823


Свинья под Дубом

     Свинья под Дубом вековым 
Наелась жёлудей досыта, до отвала; 
     Наевшись, выспалась под ним; 
     Потом, глаза продравши, встала 
И рылом подрывать у Дуба корни стала. 
     «Ведь это дереву вредит», - 
     Ей с Дубу ворон говорит. - 
«Коль корни обнажишь, оно засохнуть может». - 
     «Пусть сохнет, - говорит Свинья, -  
     Ничуть меня то не тревожит; 
     В нём проку мало вижу я; 
Хоть век его не будь, ничуть не пожалею, 
Лишь были б жёлуди: ведь я от них жирею». - 
«Неблагодарная! - примолвил Дуб ей тут. - 
     Когда бы вверх могла поднять ты рыло, 
          Тебе бы видно было, 
     Что эти жёлуди на мне растут». 

     Невежда также в ослепленье 
     Бранит науки и ученье, 
     И все учёные труды, 
Не чувствуя, что он вкушает их плоды. 

1821-1823


Колос

На ниве, зыблемый погодой, Колосок, 
      Увидя за стеклом в теплице 
И в неге, и в добре взлелеянный цветок, 
    Меж тем, как он и мошек веренице, 
И бурям, и жарам, и холоду открыт, 
    Хозяину с досадой говорит: 
«За чтО вы, люди, так всегда несправедливы, 
Что кто умеет ваш утешить вкус иль глаз, 
    Тому ни в чём отказа нет у вас; 
А кто полезен вам, к тому вы нерадивы? 
      Не главный ли доход твой с нивы: 
А посмотри, в какой небрежности она! 
С тех пор, как бросил ты здесь в землю семена, 
Укрыл ли под стеклом когда нас от ненастья? 
    Велел ли нас полоть иль согревать 
И приходил ли нас в засУху поливать? 
Нет: мы совсем расти оставлены на счастье 
      Тогда, как у тебя цветы, - 
Которыми ни сыт, ни богатеешь ты, 
Не так, как мы, закинуты здесь в поле, - 
За стёклами растут в приюте, в неге, в холе. 
ЧтО если бы о нас ты столько клал забот? 
        Ведь в будущий бы год 
        Ты собрал бы сам-сот, 
И с хлебом караван отправил бы в столицу. 
Подумай, выстрой-ка пошире нам теплицу», - 
      «Мой друг», хозяин отвечал: 
«Я вижу, ты моих трудов не примечал. 
Поверь, что главные мои о вас заботы. 
Когда б ты знал, какой мне стоило работы 
    Расчистить лес, удобрить землю вам: 
    И не было конца моим трудам. 
Но толковать теперь ни время, ни охоты, 
          Ни пользы нет. 
Дождя ж и ветру ты проси себе у неба; 
А если б умный твой исполнил я совет, 
То был бы без цветов и был бы я без хлеба». 

      Так часто добрый селянин, 
      Простой солдат иль гражданин, 
    Кой с кем своё сличая состоянье, 
      Приходят иногда в роптанье. 
Им можно то ж почти сказать и в оправданье. 

[1819]


Две Бочки

    Две Бочки ехали; одна с вином,
            Другая
            Пустая. 
Вот первая - себе без шуму и шажком
            Плетётся,
        Другая вскачь несётся; 
От ней по мостовой и стукотня, и гром,
           И пыль столбом; 
Прохожий к стороне скорей от страху жмётся,
      Её заслышавши издалека.
      Но как та Бочка ни громка, 
А польза в ней не так, как в первой, велика. 

Кто про свои дела кричит всем без умОлку,
      В том, верно, мало толку, 
    Кто дЕлов истинно, - тих часто на словах. 
Великий человек лишь громок на делах,
    И думает свою он крепку думу
             Без шуму. 

[1819]


Сочинитель и Разбойник

      В жилище мрачное теней 
      На суд предстали пред судей 
      В один и тот же час: Грабитель 
    (Он по большим дорогам разбивал, 
      И в петлю, наконец, попал); 
Другой был славою покрытый Сочинитель: 
Он тонкий разливал в своих твореньях яд, 
Вселял безверие, укоренял разврат, 
      Был, как Сирена, сладкогласен, 
      И, как Сирена, был опасен. 
      В аду обряд судебный скор; 
      Нет проволочек бесполезных: 
      В минуту сделан приговор. 
      На страшных двух цепях железных 
Повешены больших чугунных два котла: 
      В них виноватых рассадили, 
Дров под Разбойника большой костёр взвалили; 
      Сама Мегера их зажгла 
    И развела такой ужасный пламень, 
    Что трескаться стал в сводах адских камень. 
Суд к Сочинителю, казалось, был не строг; 
    Под ним сперва чуть тлелся огонёк; 
Но там, чем далее, тем боле разгорался. 
Вот веки протекли, огонь не унимался. 
Уж под Разбойником давно костёр погас: 
Под Сочинителем он злей с часУ на час. 
        Не видя облегченья, 
Писатель, наконец, кричит среди мученья, 
Что справедливости в богах нимало нет; 
      Что славой он наполнил свет 
    И ежели писал немножко вольно, 
    То слишком уж за то наказан больно; 
Что он не думал быть Разбойника грешней. 
    Тут перед ним, во всей красе своей, 
    С шипящими между волос змеями, 
      С кровавыми в руках бичами, 
Из адских трёх сестёр явилася одна. 
      «Несчастный!» говорит она: 
      «Ты ль Провидению пеняешь? 
    И ты ль с Разбойником себя равняешь? 
    Перед твоей ничто его вина. 
      По лютости своей и злости, 
          Он вреден был, 
          Пока лишь жил; 
А ты… уже твои давно истлели кости, 
      А солнце разу не взойдет, 
Чтоб новых от тебя не осветило бед. 
Твоих творений яд не только не слабеет, 
Но, разливаяся, век-от-веку лютеет. 
Смотри (тут свет ему узреть она дала), 
      Смотри на злые все дела 
И на несчастия, которых ты виною! 
      Вон дети, стыд своих семей, - 
    Отчаянье отцов и матерей: 
Кем ум и сердце в них отравлены? - тобою. 
    Кто, осмеяв, как детские мечты, 
      Супружество, начальства, власти, 
Им причитал в вину людские все напасти 
И связи общества рвался расторгнуть? - ты. 
Не ты ли величал безверье просвещеньем? 
Не ты ль в приманчивый, в прелестный вид облёк 
        И страсти и порок? 
    И вон опоена твоим ученьем, 
        Там целая страна 
            Полна 
      Убийствами и грабежами, 
      Раздорами и мятежами 
И до погибели доведена тобой! 
В ней каждой капли слёз и крови - ты виной. 
И смел ты на богов хулой вооружиться? 
      А сколько впредь ещё родится 
      От книг твоих на свете зол! 
Терпи ж; здесь по делам тебе и казни мера!» 
      Сказала гневная Мегера - 
    И крышкою захлопнула котёл. 

1816


Волк и Журавль

   Что волки жадны, всякий знает: 
        Волк, евши, никогда 
        Костей не разбирает. 
Зато на одного из них пришла беда! 
        Он костью чуть не подавился. 
Не может Волк ни охнуть, ни вздохнуть; 
        Пришло хоть ноги протянуть! 
   По счастью, близко тут Журавль случился. 
Вот кой-как знаками стал Волк его манить 
        И просит горю пособить. 

        Журавль свой нос по шею 
Засунул к Волку в пасть и с трудностью большею 
   Кость вытащил и стал за труд просить. 
   «Ты шутишь! - зверь вскричал коварный, - 
   Тебе за труд? Ах ты, неблагодарный! 
А это ничего, что свой ты долгий нос 
И с глупой головой из горла цел унёс! 
        Поди ж, приятель, убирайся, 
Да берегись: вперёд ты мне не попадайся». 

1816


Госпожа и две Служанки

    У Барыни, старушки кропотливой, 
      Неугомонной и брюзгливой, 
Две были девушки, Служанки, коих часть 
    Была с утра и до глубокой ночи, 
      Рук не покладывая, прясть. 
      Не стало бедным девкам мочи: 
      Им будни, праздник - всё равно; 
      Нет угомона на старуху: 
Днём перевесть она не даст за пряжей духу; 
Зарёй, где спят ещё, а уж у них давно 
      Пошло плясать веретено. 
Быть может, иногда б старуха опоздала: 
    Да в доме том проклятый был петух: 
      Лишь он вспоёт - старуха встала, 
Накинет на себя шубейку и треух, 
      У печки огонёк вздувает, 
    Бредёт, ворча, к прядильщицам в покой, 
Расталкивает их костлявою рукой, 
      А заупрямятся, - клюкой, 
И сладкий на заре их сон перерывает. 
        Что будешь делать с ней? 
    Бедняжки морщатся, зевают, жмутся 
    И с тёплою постелею своей, 
    Хотя не хочется, а расстаются; 
На-завтрее опять, лишь прокричит петух, 
    У девушек с хозяйкой сказка та же: 
      Их будят и морят на пряже. 
      «Добро же ты, нечистый дух!» 
Сквозь зубы пряхи те на петуха ворчали: 
«Без песен бы твоих мы, верно, боле спали; 
      Уж над тобою быть греху!» 
    И, выбравши случАй, без сожаленья, 
Свернули девушки головку петуху. 
Но что ж? Они себе тем ждали облегченья; 
      Ан в деле вышел оборот 
          Совсем не тот: 
То правда, что петух уж боле не поёт - 
        Злодея их не стало: 
Да Барыня, боясь, чтоб время не пропало, 
Чуть лягут, не даёт почти свести им глаз 
И рано так будить их стала всякий раз, 
Как рано петухи и сроду не певали. 
      Тут поздно девушки узнали, 
Что из огня они, да в полымя попали. 

Так выбраться желая из хлопот, 
Нередко человек имеет участь ту же: 
      Одни лишь только с рук сживёт, 
      Глядишь - другие нажил хуже! 

1816


Мышь и Крыса

«Соседка, слышала ль ты добрую молву? - 
   Вбежавши, Крысе Мышь сказала, - 
Ведь кошка, говорят, попалась в когти льву? 
Вот отдохнуть и нам пора настала!» 
        «Не радуйся, мой свет, - 
     Ей Крыса говорит в ответ, - 
     И не надейся по-пустому! 
     Коль до когтей у них дойдет, 
     То, верно, льву не быть живому: 
     Сильнее кошки зверя нет!» 

Я сколько раз видал, приметьте это сами: 
        Когда боится трус кого, 
        То думает, что на того 
        Весь свет глядит его глазами. 

1816


Мирская сходка

      Какой порядок ни затей, 
Но если он в руках бессовестных людей, 
      Они всегда найдут уловку, 
Чтоб сделать там, где им захочется, сноровку. 

В овечьи старосты у Льва просился Волк. 
      Стараньем кумушки Лисицы, 
    Словцо о нём замолвлено у Львицы. 
Но так как о Волках худой на свете толк, 
И не сказали бы, что смотрит Лев на лицы, 
    То велено звериный весь народ 
        Созвать на общий сход, 
      И расспросить того, другого, 
Что в Волке доброго он знает иль худого. 
Исполнен и приказ: все звери созваны. 
На сходке голоса чин-чином собраны: 
      Но против Волка нет ни слова, 
И Волка велено в овчарню посадить. 
      Да что же Овцы говорили? 
    На сходке ведь они уж, верно, были? - 
    Вот то-то нет! Овец-то и забыли! 
    А их-то бы всего нужней спросить. 

1816


Механик

Какой-то молодец купил огромный дом, 
Дом, правда, дедовский, но строенный на-славу: 
И прочность, и уют, всё было в доме том, 
    И дом бы всем пришёл ему по нраву, 
        Да только то беды - 
Немножко далеко стоял он от воды. 
«Ну, что ж», он думает: «в своём добре я властен; 
        Так дом мой, как он есть, 
Велю машинами к реке я перевесть 
(Как видно, молодец механикой был страстен!), 
      Лишь сани под него подвесть, 
Подрывшись наперед ему под основанье, 
    А там уже, изладя на катках, 
    Я воротом, куда хочу, всё зданье 
      Поставлю, будто на руках. 
И чтО ещё, чего не видано на свете: 
Когда перевозить туда мой будут дом, 
Тогда под музыкой с приятелями в нём, 
      Пируя за большим столом, 
На новоселье я поеду, как в карете». 
      Пленяся глупостью такой, 
И к делу приступил тотчас Механик мой. 
Рабочих подрядил, под домом рылся, рылся, 
Ни денег, ни забот нимало не берёг; 
Однако ж дома он перетащить не мог 
      И только до того добился 
        Что дом его свалился. 

        Как много у людей 
            Затей, 
    Которые ещё опасней и глупей! 

1816


Зеркало и обезьяна

Мартышка, в Зеркале увидя образ свой, 
    Тихохонько Медведя толк ногой: 
    «Смотри-ка, - говорит, - кум милый мой! 
        Что это там за рожа? 
Какие у неё ужимки и прыжки! 
      Я удавилась бы с тоски, 
Когда бы на неё хоть чуть была похожа. 
        А ведь, признайся, есть 
Из кумушек моих таких кривляк пять-шесть: 
Я даже их могу по пальцам перечесть». - 
      «Чем кумушек считать трудиться, 
Не лучше ль на себя, кума, оборотиться?» - 
        Ей Мишка отвечал. 
Но Мишенькин совет лишь попусту пропал. 

      Таких примеров много в мире: 
Не любит узнавать никто себя в сатире. 
      Я даже видел то вчера: 
Что Климыч на руку нечист, все это знают; 
      Про взятки Климычу читают, 
   А он украдкою кивает на Петра. 

1815


Тришкин кафтан

    У Тришки на локтях кафтан продрался. 
ЧтО долго думать тут? Он за иглу принялся. 
    По четверти обрезал рукавов - 
И локти заплатил. Кафтан опять готов; 
    Лишь на четверть голее руки стали. 
      Да что до этого печали? 
    Однако же смеётся Тришке всяк. 
А Тришка говорит: «Так я же не дурак, 
        И ту беду поправлю: 
Длиннее прежнего я рукава наставлю». 
      О, Тришка малый не простой! 
      Обрезал фалды он и полы, 
Наставил рукава, и весел Тришка мой, 
      Хоть носит он кафтан такой, 
      Которого длиннее и камзолы. 

Таким же образом, видал я, иногда 
        Иные господа, 
    Запутавши дела, их поправляют; 
Посмотришь: в Тришкином кафтане щеголяют. 

1815


Осёл

Когда вселенную Юпитер населял 
    И заводил различных тварей племя, 
    То и Осёл тогда на свет попал. 
Но с умыслу ль, или, имея дел беремя, 
      В такое хлопотливо время 
      Тучегонитель оплошал: 
А вылился Осёл почти как белка мал. 
    Осла никто почти не примечал, 
Хоть в спеси никому Осёл не уступал. 
    Ослу хотелось бы повеличаться: 
      Но чем? имея рост такой, 
      И в свете стыдно показаться. 
Пристал к Юпитеру Осёл спесивый мой 
      И росту стал просить большого. 
«Помилуй», говорит: «как можно это снесть? 
Львам, барсам и слонам везде такая честь; 
    Притом, с великого и до меньшого, 
      Всё речь о них лишь да о них; 
      За чтО ж к Ослам ты столько лих, 
      Что им честей нет никаких, 
      И об Ослах никто ни слова? 
    А если б ростом я с телёнка только был, 
То спеси бы со львов и с барсов я посбил, 
    И весь бы свет о мне заговорил». 
          Что день, то снова 
      Осёл мой то ж Зевесу пел; 
      И до того он надоел, 
    Что, наконец, моления ослова 
        Послушался Зевес: 
    И стал Осёл скотиной превеликой; 
А сверх того ему такой дан голос дикой, 
      Что мой ушастый Геркулес 
      Пораспугал-было весь лес. 
      «ЧтО то за зверь? какого роду? 
    Чай, он зубаст? рогов, чай, нет числа?» 
Ну только и речей пошло, что про Осла. 
Но чем всё кончилось? Не минуло и году, 
      Как все узнали, кто Осёл: 
Осел мой глупостью в пословицу вошёл. 
      И на Осле уж возят воду. 

В породе и в чинах высокость хороша; 
Но что в ней прибыли, когда низка душа? 

[1815]


Собачья дружба

            У кухни под окном 
На солнышке Полкан с Барбосом, лежа, грелись. 
        Хоть у ворот перед двором 
      Пристойнее б стеречь им было дом, 
        Но как они уж понаелись, - 
        И вежливые ж псы притом 
        Ни на кого не лают днём, - 
Так рассуждать они пустилися вдвоем 
О всякой всячине: о их собачьей службе, 
      О худе, о добре и, наконец, о дружбе. 
      «Что может, - говорит Полкан, - приятней быть, 
        Как с другом сердце к сердцу жить; 
      Во всём оказывать взаимную услугу; 
        Не спить без друга и не съесть, 
        Стоять горой за дружню шерсть 
    И, наконец, в глаза глядеть друг другу, 
    Чтоб только улучить счастливый час, 
Нельзя ли друга чем потешить, позабавить, 
И в дружнем счастьи всё своё блаженство ставить! 
    Вот если б, например, с тобой у нас 
        Такая дружба завелась: 
          Скажу я смело, 
Мы б и не видели, как время бы летело». - 
        «А что же? это дело! - 
      Барбос ответствует ему. - 
Давно, Полканушка, мне больно самому, 
Что, бывши одного двора с тобой собаки, 
      Мы дня не проживём без драки; 
    И из чего? Спасибо господам: 
      Ни голодно, ни тесно нам! 
        Притом же, право, стыдно: 
Пёс дружества слывёт примером с давних дней, 
А дружбы между псов, как будто меж людей, 
        Почти совсем не видно». - 
«Явим же в ней пример мы в наши времена! - 
    Вскричал Полкан, - дай лапу!» - «Вот она!» 
    И новые друзья ну обниматься, 
          Ну целоваться; 
Не знают с радости, к кому и приравняться: 
«Орест мой!» - «Мой Пилад!» Прочь свары, зависть, злость! 
Тут повар на беду из кухни кинул кость. 
Вот новые друзья к ней взапуски несутся: 
      Где делся и совет и лад? 
      С Пиладом мой Орест грызутся, - 
      Лишь только клочья вверх летят: 
    Насилу, наконец, их розлили водою. 

      Свет полон дружбою такою. 
Про нынешних друзей льзя молвить, не греша, 
Что в дружбе все они едва ль не одинаки: 
Послушать, - кажется, одна у них душа, 
А только кинь им кость, - так что твои собаки! 

[1815]


Мартышка и Очки

Мартышка к старости слаба глазами стала; 
      А у людей она слыхала, 
Что это зло ещё не так большой руки: 
      Лишь стоит завести Очки. 
Очков с полдюжины себе она достала; 
      Вертит Очками так и сяк: 
То к темю их прижмёт, то их на хвост нанижет, 
    То их понюхает, то их полижет; 
      Очки не действуют никак. 
«Тьфу пропасть! - говорит она. - И тот дурак, 
      Кто слушает людских всех врак: 
      Всё про Очки лишь мне налгали; 
      А проку на-волос нет в них». 
    Мартышка тут с досады и с печали 
      О камень так хватила их, 
      Что только брызги засверкали. 

    К несчастью, то ж бывает у людей: 
Как ни полезна вещь, - цены не зная ей, 
Невежда про неё свой толк всё к худу клонит; 
    А ежели невежда познатней, 
      Так он её ещё и гонит. 

[1815]


Любопытный

«Приятель дорогой, здорово! Где ты был?» - 
«В Кунсткамере, мой друг! Часа там три ходил; 
    Всё видел, высмотрел; от удивленья, 
    Поверишь ли, не станет ни уменья 
      Пересказать тебе, ни сил. 
    Уж подлинно, что там чудес палата! 
Куда на выдумки природа таровата! 
Каких зверей, каких там птиц я не видал! 
      Какие бабочки, букашки, 
      Козявки, мушки, таракашки! 
Одни - как изумруд, другие - как коралл! 
      Какие крохотны коровки! 
Есть, право, менее булавочной головки!» - 
«А видел ли слона? Каков собой на взгляд? 
    Я чай, подумал ты, что гору встретил?» - 
«Да разве там он?» - «Там». - «Ну, братец, виноват: 
      Слона-то я и не приметил». 

1814


Конь и Всадник

Какой-то Всадник так Коня себе нашколил, 
    Что делал из него всё, чтО изволил; 
    Не шевеля почти и поводов, 
      Конь слушался его лишь слов. 
    «Таких коней и взнуздывать напрасно», 
      Хозяин некогда сказал: 
      «Ну, право, вздумал я прекрасно!» 
И, в поле выехав, узду с Коня он снял. 
        Почувствуя свободу, 
    Сначала Конь прибавил только ходу 
            Слегка, 
И, вскинув голову, потряхивая гривой, 
      Он выступкой пошёл игривой, 
      Как будто теша Седока. 
Но, сметя, как над ним управа не крепка, 
      Взял скоро волю Конь ретивой: 
Вскипела кровь его и разгорелся взор; 
    Не слушая слов всадниковых боле, 
      Он мчит его во весь опор 
      Черезо всё широко поле. 
Напрасно на него несчастный Всадник мой 
        Дрожащею рукой 
      Узду накинуть покушался: 
      Конь боле лишь серчал и рвался, 
И сбросил, наконец, с себя его долой; 
      А сам, как бурный вихрь, пустился, 
      Не взвидя света, ни дорог, 
    Поколь, в овраг со всех махнувши ног, 
        До-смерти не убился. 
        Тут в горести Седок 
    «Мой бедный Конь!» сказал: «я стал виною 
          Твоей беды! 
    Когда бы нЕ снял я с тебя узды, - 
    Управил бы наверно я тобою: 
      И ты бы ни меня не сшиб, 
    Ни смертью б сам столь жалкой не погиб! 

      Как ни приманчива свобода, 
          Но для народа 
      Не меньше гибельна она, 
Когда разумная ей мера не дана. 

1814


Лебедь, щука и рак

    Когда в товарищах согласья нет, 
      На лад их дело не пойдет, 
И выйдет из него не дело - только мука. 

      Однажды Лебедь, Рак да Щука 
      Везти с поклажей воз взялись 
    И вместе трое все в него впряглись; 
Из кожи лезут вон, а возу всё нет ходу! 
Поклажа бы для них казалась и легка: 
      Да Лебедь рвётся в облака, 
Рак пятится назад, а Щука тянет в воду. 
Кто виноват из них, кто прав, - судить не нам; 
      Да только воз и ныне там. 

1814


[Приглашаю посмотреть моё стихотворение «Лебедь, щука и рак»]

Крестьяне и Река

      Крестьяне, вышед из терпенья 
          От разоренья, 
      Что речки им и ручейки 
      При водопольи причиняли, 
    Пошли просить себе управы у Реки, 
В которую ручьи и речки те впадали. 
      И было чтО на них донесть! 
        Где озими разрыты; 
    Где мельницы посорваны и смыты; 
    Потоплено скота, что и не счесть! 
А та Река течёт так смирно, хоть и пышно; 
    На ней стоят большие города, 
          И никогда 
      За ней таких проказ не слышно: 
      Так, верно, их она уймёт, 
    Между собой Крестьяне рассуждали. 
Но чтО ж? как подходить к Реке поближе стали 
      И посмотрели, так узнали, 
Что половину их добра по ней несёт. 
    Тут, попусту не заводя хлопот, 
Крестьяне лишь его глазами проводили; 
      Потом взглянулись меж собой 
      И, покачавши головой, 
          Пошли домой. 
      А отходя, проговорили: 
      «На что и время тратить нам! 
На младших не найдёшь себе управы там, 
Где делятся они со старшим пополам». 

1814


Тень и Человек

Шалун какой-то тень свою хотел поймать: 
Он к ней, она вперёд; он шагу прибавлять, 
   Она туда ж; он, наконец, бежать. 
Но чем он прытче, тем и тень скорей бежала, 
      Всё не даваясь, будто клад. 
   Вот мой чудак пустился вдруг назад; 
Оглянется, а тень за ним уж гнаться стала. 
   Красавицы! слыхал я много раз: 
Вы думаете что? Нет, право, не про вас, 
А что бывает то ж с фортуною у нас; 
      Иной лишь труд и время губит, 
Стараяся настичь её из силы всей; 
Другой, как кажется, бежит совсем от ней: 
Так нет, за тем она сама гоняться любит. 

1813


Сюжет и мораль сходны с басней И. Хемницера «Дурак и Тень».

Водолазы

Какой-то древний царь впал в страшное сомненье: 
Не более ль вреда, чем пользы, от наук? 
    Не расслабляет ли сердец и рук 
            Ученье? 
    И не разумнее ль поступит он, 
Когда учёных всех из царства вышлет вон? 
Но так как этот царь, свой украшая трон, 
Душою всей радел своих народов счастью 
          И для того 
        Не делал ничего 
      По прихоти, иль по пристрастью, - 
      То приказал собрать совет, 
В котором всякий бы, хоть слогом не кудрявым, 
      Но с толком лишь согласно здравым 
      Своё представил: да, иль нет; 
То есть, учёным вон из царства убираться, 
Или попрежнему в том царстве оставаться? 
    Однако ж как совет ни толковал: 
      Кто сам свой голос подавал, 
Кто голос подавал работы секретарской, 
      Всяк только дело затемнял 
И в нерешимости запутывал ум царской. 
    Кто говорил, что неученье тьма; 
      Что не дал бы нам бог ума, 
    Ни дара постигать вещей небесных, 
        Когда бы он хотел, 
    Чтоб человек не боле разумел 
        Животных бессловесных, 
      И что, согласно с целью сей, 
    Ученье к счастию ведёт людей. 
        Другие утверждали, 
Что люди от наук лишь только хуже стали: 
        Что всё ученье бред, 
      Что от него лишь нравам вред, 
      И что, за просвещеньем вслед, 
    Сильнейшие на свете царства пали. 
      Короче: с обеИх сторон, 
      И дело выводя и вздоры, 
      Бумаги исписали горы, 
А о науках спор остался не решён; 
Царь сделал более. Созвав отвсюду он 
Разумников, из них установил собранье 
И о науках спор им предложил на суд. 
      Но способ был и этот худ, 
Затем, что царь им дал большое содержанье: 
    Так в голосах между собой разлад 
      Для них был настоящий клад; 
      И если бы им волю дали, 
      Они б доныне толковали 
        Да жалованье брали. 
    Но так как царь казною не шутил, 
    То он, приметя то, их скоро распустил. 
Меж тем час-от-часу впадал в сомненье боле. 
Вот как-то вышел он, сей мыслью занят, в поле, 
        И видит пред собой 
    Пустынника, с седою бородой 
      И с книгою в руках большой. 
Пустынник важный взор имел, но не угрюмый; 
      Приветливость и доброта 
Улыбкою его украсили уста, 
А на челе следы глубокой видны думы. 
Монарх с пустынником вступает в разговор 
    И, видя в нём познания несчетны, 
Он просит мудреца решить тот важный спор: 
Науки более ль полезны или вредны? 
«Царь!» старец отвечал: «позволь, чтоб пред тобой 
      Открыл я притчею простой, 
ЧтО размышленья мне внушили многолетны». 
    И, с мыслями собравшись, начал так: 
        «На берегу, близ моря, 
        Жил в Индии рыбак; 
Проведши долгий век и бедности, и горя, 
Он умер и троих оставил сыновей. 
          Но дети, видя, 
Что с нуждою они кормились от сетей 
    И ремесло отцовско ненавидя, 
    Брать дань богатее задумали с морей, 
        Не рыбой, - жемчугами; 
      И, зная плавать и нырять, 
        Ту подать доправлять 
          Пустились сами. 
Однако ж был успех различен всех троих: 
      Один, ленивее других, 
      Всегда по берегу скитался; 
Он даже не хотел ни ног мочить своих 
    И жемчугу того лишь дожидался, 
      Что выбросит к нему волной: 
        А с леностью такой 
        Едва-едва питался. 
            Другой, 
      Трудов нимало не жалея, 
        И выбирать умея 
      Себе по силе глубину, 
Богатых жемчугов нырял искать по дну: 
      И жил, всечасно богатея. 
Но третий, алчностью к сокровищам томим, 
      Так рассуждал с собой самим: 
«Хоть жемчуг находить близ берега и можно, 
Но, кажется, каких сокровищ ждать не должно, 
      Когда бы удалося мне 
Достать морское дно на самой глубине? 
    Там горы, может быть, богатств несчетных: 
Кораллов, жемчугу и камней самоцветных, 
      Которы стоит лишь достать 
            И взять». 
    Сей мыслию пленясь, безумец вскоре 
      В открытое пустился море, 
И, выбрав, где была чернее глубина, 
В пучину кинулся; но, поглощённый ею, 
      За дерзость, не доставши дна, 
      Он жизнью заплатил своею. 
      «О, царь!» примолвил тут мудрец: 
«Хотя в ученьи зрим мы многих благ причину, 
    Но дерзкий ум находит в нём пучину 
      И свой погибельный конец, 
        Лишь с разницею тою, 
Что часто в гибель он других влечёт с собою». 

1813


Лисица и Сурок

    «Куда так, кумушка, бежишь ты без оглядки?» - 
        Лисицу спрашивал Сурок. 
    «Ох, мой голубчик-куманёк! 
Терплю напраслину, и выслана за взятки. 
Ты знаешь, я была в курятнике судьёй, 
    Утратила в делах здоровье и покой, 
        В трудах куска не доедала, 
            Ночей не досыпала: 
    И я ж за то под гнев подпала; 
А всё по клеветам. Ну, сам подумай ты: 
Кто ж будет в мире прав, коль слушать клеветы? 
    Мне взятки брать? Да разве я взбешуся! 
Ну, видывал ли ты, - я на тебя пошлюся, - 
    Чтоб этому была причастна я греху? 
        Подумай, вспомни хорошенько». - 
«Нет, кумушка; а видывал частенько, 
        Что рыльце у тебя в пуху». 

    Иной при месте так вздыхает, 
Как будто рубль последний доживает: 
    И подлинно, - весь город знает, 
        Что у него ни за собой, 
            Ни за женой, - 
        А смотришь, помаленьку 
То домик выстроит, то купит деревеньку. 
Теперь, как у него приход с расходом свесть, 
        Хоть по суду и не докажешь, 
        Но как не согрешишь, не скажешь: 
    Что у него пушок на рыльце есть. 

1813


Демьянова уха

   «Соседушка, мой свет! 
   Пожалуйста, покушай». - 
«Соседушка, я сыт по горло». - «Нужды нет, 
      Ещё тарелочку; послушай: 
   Ушица, ей-же-ей, на славу сварена!» - 
«Я три тарелки съел». - «И, полно, что за счёты: 
      Лишь стало бы охоты, - 
   А то во здравье: ешь до дна! 
   Что за уха! Да как жирна: 
Как будто янтарём подёрнулась она. 
   Потешь же, миленький дружочек! 
Вот лещик, потроха, вот стерляди кусочек! 
Ещё хоть ложечку! Да кланяйся, жена!» - 
   Так потчевал сосед Демьян соседа Фоку 
И не давал ему ни отдыху, ни сроку; 
А с Фоки уж давно катился градом пот. 
   Однако же ещё тарелку он берёт: 
      Сбирается с последней силой 
И - очищает всю. «Вот друга я люблю! - 
Вскричал Демьян. - Зато уж чванных не терплю. 
Ну, скушай же ещё тарелочку, мой милой!» 
      Тут бедный Фока мой, 
Как ни любил уху, но от беды такой, 
         Схватя в охапку 
         Кушак и шапку, - 
      Скорей без памяти домой, 
   И с той поры к Демьяну ни ногой. 

Писатель, счастлив ты, коль дар прямой имеешь; 
Но если помолчать вовремя не умеешь 
   И ближнего ушей ты не жалеешь, 
То ведай, что твои и проза и стихи 
Тошнее будут всем Демьяновой ухи. 

1813


По свидетельству близко знавшего Крылова М. Лобанова, басня высмеивала заседания «Беседы любителей русского слова» с обычными для них чтениями длинных и скучных произведений её участников.

Щука и Кот

Беда, коль пироги начнёт печи сапожник, 
    А сапоги тачать пирожник: 
    И дело не пойдёт на лад, 
    Да и примечено стократ, 
Что кто за ремесло чужое браться любит, 
Тот завсегда других упрямей и вздорней; 
        Он лучше дело всё погубит 
            И рад скорей 
        Посмешищем стать света, 
    Чем у честных и знающих людей 
Спросить иль выслушать разумного совета. 

        Зубастой Щуке в мысль пришло 
    За кошачье приняться ремесло. 
Не знаю: завистью ль её лукавый мучил 
Иль, может быть, ей рыбный стол наскучил? 
    Но только вздумала Кота она просить, 
        Чтоб взял её с собой он на охоту, 
        Мышей в амбаре половить. 
«Да полно, знаешь ли ты эту, свет, работу? - 
    Стал Щуке Васька говорить. - 
    Смотри, кума, чтобы не осрамиться: 
        Недаром говорится, 
        Что дело мастера боится». - 
«И, полно, куманёк! Вот невидаль: мышей! 
        Мы лавливали и ершей». - 
«Так в добрый час, пойдём!» Пошли, засели. 

        Натешился, наелся Кот, 
    И кумушку проведать он идёт; 
А Щука, чуть жива, лежит, разинув рот, - 
        И крысы хвост у ней отъели. 
Тут видя, что куме совсем не в силу труд, 
Кум замертво стащил её обратно в пруд. 
        И дельно! Это, Щука, 
            Тебе наука: 
        Вперёд умнее быть 
    И за мышами не ходить. 

1813


В басне осмеивается неудача адмирала Чичагова, командовавшего армией, которая должна была задержать Наполеона при его отступлении из России через Березину, Чичагов, однако, опоздал к намеченному пункту, благодаря чему небольшой части французской армии удалось переправиться. По свидетельству современника, неудача Чичагова вызвала негодование в обществе и «Крылов написал басню о пирожнике, который берётся шить сапоги, т. е. о моряке, начальствующем над сухопутным войском». Начальные строки басни стали пословицей.

Ворона и Курица

      Когда Смоленский Князь, 
Противу дерзости искусством воружась, 
      Вандалам новым сеть поставил 
   И на погибель им Москву оставил, 
Тогда все жители, и малый и большой, 
      Часа не тратя, собралися 
   И вон из стен московских поднялися, 
      Как из улья пчелиный рой. 
Ворона с кровли тут на эту всю тревогу 
      Спокойно, чистя нос, глядит. 
      «А ты что ж, кумушка, в дорогу? - 
      Ей с возу Курица кричит. - 
      Ведь говорят, что у порогу 
         Наш супостат». 
   «Мне что до этого за дело? - 
Вещунья ей в ответ. - Я здесь останусь смело. 
      Вот ваши сёстры - как хотят; 
   А ведь Ворон ни жарят, ни варят: 
   Так мне с гостьми не мудрено ужиться, 
   А может быть, ещё удастся поживиться 
   Сырком, иль косточкой, иль чем-нибудь. 
   Прощай, хохлаточка, счастливый путь!» 
      Ворона подлинно осталась; 
      Но вместо всех поживок ей, 
Как голодом морить Смоленский стал гостей - 
      Она сама к ним в суп попалась. 

Так часто человек в расчётах слеп и глуп. 
За счастьем, кажется, ты по пятам несёшься; 
      А как на деле с ним сочтёшься - 
      Попался, как ворона в суп! 

[1812]


Гуси

      Предлинной хворостиной 
Мужик Гусей гнал в город продавать 
   И, - правду истинну сказать, - 
Не очень вежливо честил свой гурт гусиной; 
На барыши спешил к базарному он дню 
   (А где до прибыли коснётся, 
Не только там гусям, и людям достаётся). 
      Я мужика и не виню; 
Но Гуси иначе об этом толковали 
   И, встретяся с прохожим на пути, 
      Вот как на мужика пеняли: 
«Где можно нас, Гусей, несчастнее найти? 
      Мужик так нами помыкает 
И нас, как будто бы простых Гусей, гоняет. 
   А этого не смыслит неуч сей, 
      Что он обязан нам почтеньем; 
Что мы свой знатный род ведём от тех Гусей, 
Которым некогда был должен Рим спасеньем: 
Там даже праздники им в честь учреждены!» 
   «А вы хотите быть за что отличены?» - 
Спросил прохожий их. - «Да наши предки…» - «Знаю, 
      И всё читал; но ведать я желаю, 
      Вы сколько пользы принесли?» - 
      «Да наши предки Рим спасли!» - 
   «Всё так, да вы что сделали такое?» - 
«Мы? Ничего!» - «Так что ж и доброго в вас есть? 
      Оставьте предков вы в покое: 
      Им поделом была и честь; 
   А вы, друзья, лишь годны на жаркое». 

Баснь эту можно бы и боле пояснить - 
      Да чтоб гусей не раздразнить. 

[1812]


Кот и повар

   Какой-то Повар-грамотей, 
   С поварни побежал своей 
   В кабак (он набожных был правил 
   И в этот день по куме тризну правил), 
А дома стеречи съестное от мышей 
         Кота оставил. 
Но что же, возвратясь, он видит? На полу 
Объедки пирога; а Васька-Кот в углу, 
      Припав за уксусным бочонком, 
Мурлыча и ворча, трудится над курчонком. 
      «Ах ты, обжора! ах, злодей! - 
      Тут Ваську Повар укоряет, - 
Не стыдно ль стен тебе, не только что людей? 
(А Васька всё-таки курчонка убирает.) 
   Как! быв честным Котом до этих пор, 
Бывало, за пример тебя смиренства кажут, - 
      А ты… ахти, какой позор! 
      Теперя все соседи скажут: 
      «Кот Васька плут! Кот Васька вор! 
   И Ваську-де, не только что в поварню, 
      Пускать не надо и на двор, 
      Как волка жадного в овчарню: 
Он порча, он чума, он язва здешних мест!» 
   (А Васька слушает, да ест.) 
Тут ритор мой, дав волю слов теченью, 
Не находил конца нравоученью, 
   Но что ж? Пока его он пел, 
   Кот Васька всё жаркое съел. 

      А я бы повару иному 
   Велел на стенке зарубить: 
Чтоб там речей не тратить по-пустому, 
   Где нужно власть употребить. 

1812


Волк на псарне

Волк ночью, думая залезть в овчарню, 
               Попал на псарню. 
     Поднялся вдруг весь псарный двор - 
Почуя серого так близко забияку, 
Псы залились в хлевах и рвутся вон на драку; 
   Псари кричат: «Ахти, ребята, вор!» - 
     И вмиг ворота на запор; 
     В минуту псарня стала адом. 
          Бегут: иной с дубьём, 
               Иной с ружьём. 
«Огня! - кричат, - огня!» Пришли с огнём. 
Мой Волк сидит, прижавшись в угол задом. 
   Зубами щёлкая и ощетиня шерсть, 
Глазами, кажется, хотел бы всех он съесть; 
     Но, видя то, что тут не перед стадом 
          И что приходит, наконец, 
          Ему расчесться за овец, - 
               Пустился мой хитрец 
                    В переговоры 
И начал так: «Друзья! к чему весь этот шум? 
          Я, ваш старинный сват и кум, 
Пришёл мириться к вам, совсем не ради ссоры; 
Забудем прошлое, уставим общий лад! 
А я, не только впредь не трону здешних стад, 
Но сам за них с другими грызться рад 
          И волчьей клятвой утверждаю, 
     Что я…» - «Послушай-ка, сосед, - 
          Тут ловчий перервал в ответ, - 
          Ты сер, а я, приятель, сед, 
     И волчью вашу я давно натуру знаю; 
          А потому обычай мой: 
     С волками иначе не делать мировой, 
          Как снявши шкуру с них долой». 
И тут же выпустил на Волка гончих стаю. 

[1812]


Обоз

        С горшками шёл Обоз,
    И надобно с крутой горы спускаться. 
Вот, на горе других оставя дожидаться, 
Хозяин стал сводить легонько первый воз. 
Конь добрый на крестце почти его понёс,
        Катиться возу не давая;
            А лошадь сверху, молодая,
    Ругает бедного коня за каждый шаг:
        "Ай, конь хвалёный, то-то диво!
        Смотрите: лепится, как рак; 
Вот чуть не зацепил за камень; косо! криво!
        Смелее! Вот толчок опять.
    А тут бы влево лишь принять.
        Какой осёл! Добро бы было в гору
            Или в ночную пору, -
        А то и под гору, и днём!
        Смотреть, так выйдешь из терпенья! 
Уж воду бы таскал, коль нет в тебе уменья!
        Гляди-тко нас, как мы махнём!
        Не бойсь, минуты не потратим,
    И возик свой мы не свезём, а скатим!" 
Тут, выгнувши хребет и понатужа грудь,
    Тронулася лошадка с возом в путь;
    Но, только под гору она перевалилась, 
Воз начал напирать, телега раскатилась; 
Коня толкает взад, коня кидает вбок;
        Пустился конь со всех четырёх ног
            На славу;
    По камням, рытвинам пошли толчки,
            Скачки, 
Левей, левей, и с возом - бух в канаву!
        Прощай, хозяйские горшки! 

Как в людях многие имеют слабость ту же:
    Всё кажется в другом ошибкой нам;
        А примешься за дело сам,
        Так напроказишь вдвое хуже.

[1812]


Лжец

    Из дальних странствий возвратясь, 
Какой-то дворянин (а может быть, и князь), 
С приятелем своим пешком гуляя в поле,
    Расхвастался о том, где он бывал, 
И к былям небылиц без счёту прилагал.
        «Нет, - говорит, - что я видал,
        Того уж не увижу боле.
            Что здесь у вас за край?
        То холодно, то очень жарко, 
То солнце спрячется, то светит слишком ярко.
            Вот там-то прямо рай!
        И вспомнишь, так душе отрада!
        Ни шуб, ни свеч совсем не надо:
    Не знаешь век, что есть ночная тень, 
И круглый божий год всё видишь майский день.
        Никто там ни садит, ни сеет: 
А если б посмотрел, что там растёт и зреет! 
Вот в Риме, например, я видел огурец:
            Ах, мой творец!
        И по сию не вспомнюсь пору!
    Поверишь ли? Ну, право, был он с гору». - 
«Что за диковина! - приятель отвечал, - 
На свете чудеса рассеяны повсюду;
    Да не везде их всякий примечал.
Мы сами вот теперь подходим к чуду, 
Какого ты нигде, конечно, не встречал,
        И я в том спорить буду.
    Вон, видишь ли через реку тот мост, 
Куда нам путь лежит? Он с виду хоть и прост,
        А свойство чудное имеет: 
Лжец ни один у нас по нём пройти не смеет;
            До половины не дойдёт -
        Провалится и в воду упадёт;
            Но кто не лжёт, 
Ступай по нём, пожалуй, хоть в карете». -
            «А какова у вас река?» -
               «Да не мелка. 
Так видишь ли, мой друг, чего-то нет на свете! 
Хоть римский огурец велик, нет спору в том, 
Ведь с гору, кажется, ты так сказал о нём?» - 
«Гора хоть не гора, но, право, будет с дом». -
            «Поверить трудно!
    Однако ж как ни чудно, 
А всё чудён и мост, по коем мы пойдём,
    Что он Лжеца никак не подымает;
        И нынешней ещё весной 
С него обрушились (весь город это знает)
        Два журналиста да портной. 
Бесспорно, огурец и с дом величиной
    Диковинка, коль это справедливо». -
        «Ну, не такое ещё диво;
        Ведь надо знать, как вещи есть:
    Не думай, что везде по-нашему хоромы;
            Что там за домы:
    В один двоим за нужду влезть,
        И то ни стать, ни сесть!» -
    «Пусть так, но всё признаться должно,
    Что огурец не грех за диво счесть,
        В котором двум усесться можно.
        Однакож мост-ат наш каков, 
Что Лгун не сделает на нём пяти шагов,
            Как тотчас в воду!
    Хоть римский твой и чуден огурец…» -
    «Послушай-ка, - тут перервал мой Лжец, - 
Чем на мост нам идти, поищем лучше броду». 

1811


Листы и Корни

         В прекрасный летний день,
      Бросая по долине тень, 
Листы на дереве с зефирами шептали, 
Хвалились густотой, зелёностью своей 
И вот как о себе зефирам толковали: 
«Не правда ли, что мы краса долины всей? 
Что нами дерево так пышно и кудряво,
      Раскидисто и величаво? 
      Что б было в нём без нас? Ну, право, 
Хвалить себя мы можем без греха!
      Не мы ль от зноя пастуха 
И странника в тени прохладной укрываем?
      Не мы ль красивостью своей
   Плясать сюда пастушек привлекаем? 
У нас же раннею и позднею зарей
      Насвистывает соловей.
      Да вы, зефиры, сами
      Почти не расстаётесь с нами». 
«Примолвить можно бы спасибо тут и нам», - 
Им голос отвечал из-под земли смиренно. 
«Кто смеет говорить столь нагло и надменно!
      Вы кто такие там, 
Что дерзко так считаться с нами стали?» - 
Листы, по дереву шумя, залепетали.
         «Мы те, -
      Им снизу отвечали, -
   Которые, здесь роясь в темноте,
   Питаем вас. Ужель не узнаёте? 
Мы корни дерева, на коем вы цветёте.
      Красуйтесь в добрый час! 
Да только помните ту разницу меж нас: 
Что с новою весной лист новый народится,
      А если корень иссушится, -
      Не станет дерева, ни вас». 

1811


Синица

Синица на море пустилась: 
      Она хвалилась, 
   Что хочет море сжечь. 
Расславилась тотчас о том по свету речь. 
Страх обнял жителей Нептуновой столицы; 
      Летят стадами птицы; 
А звери из лесов сбегаются смотреть, 
Как будет Океан, и жарко ли гореть. 
И даже, говорят, на слух молвы крылатой, 
   Охотники таскаться по пирам 
Из первых с ложками явились к берегам, 
   Чтоб похлебать ухи такой богатой, 
Какой-де откупщик и самый тароватый 
   Не давывал секретарям. 
Толпятся: чуду всяк заранее дивится, 
Молчит и, на море глаза уставя, ждёт; 
   Лишь изредка иной шепнёт: 
«Вот закипит, вот тотчас загорится!» 
   Не тут-то: море не горит. 
   Кипит ли хоть? - и не кипит. 
И чем же кончились затеи величавы? 
Синица со стыдом всвояси уплыла; 
   Наделала Синица славы, 
      А море не зажгла. 

   Примолвить к речи здесь годится, 
Но ничьего не трогая лица: 
   Что делом, не сведя конца, 
   Не надобно хвалиться. 

1811


Квартет

       Проказница-Мартышка, 
            Осёл, 
            Козёл 
       Да косолапый Мишка 
       Затеяли сыграть квартет. 
Достали нот, баса, альта, две скрипки 
   И сели на лужок под липки - 
   Пленять своим искусством свет. 
Ударили в смычки, дерут, а толку нет. 
«Стой, братцы, стой! - кричит Мартышка. - Погодите! 
Как музыке итти? Ведь вы не так сидите. 
Ты с басом, Мишенька, садись против альта, 
        Я, прима, сяду против вторы; 
Тогда пойдёт уж музыка не та: 
        У нас запляшут лес и горы!» 
        Расселись, начали квартет; 
        Он всё-таки на лад нейдет. 
        «Постойте ж, я сыскал секрет, - 
    Кричит Осёл, - мы, верно, уж поладим, 
        Коль рядом сядем». 
Послушались Осла: уселись чинно в ряд; 
   А всё-таки квартет нейдет на лад. 
Вот, пуще прежнего, пошли у них разборы 
            И споры, 
       Кому и как сидеть. 
Случилось Соловью на шум их прилететь. 
Тут с просьбой все к нему, чтоб их решить сомненье: 
«Пожалуй, - говорят, - возьми на час терпенье, 
Чтобы Квартет в порядок наш привесть: 
И ноты есть у нас, и инструменты есть; 
       Скажи лишь, как нам сесть!» - 
«Чтоб музыкантом быть, так надобно уменье 
       И уши ваших понежней, - 
       Им отвечает Соловей, - 
       А вы, друзья, как ни садитесь,  
       Всё в музыканты не годитесь». 

1811


Свинья

Свинья на барский двор когда-то затесалась, 
Вокруг конюшен там и кухонь наслонялась, 
   В сору, в навозе извалялась, 
В помоях по уши досыта накупалась 
      И из гостей домой 
      Пришла свинья-свиньёй. 
«Ну, что ж, Хавронья, там ты видела такого? - 
      Свинью спросил пастух. - 
      Ведь идет слух, 
Что всё у богачей лишь бисер да жемчуг; 
А в доме, так одно богатее другого?» 
Хавронья хрюкает: «Ну, право, порют вздор. 
   Я не приметила богатства никакого: 
   Всё только лишь навоз да сор; 
А, кажется, уж, не жалея рыла, 
      Я там изрыла 
      Весь задний двор». 

Не дай бог никого сравненьем мне обидеть! 
Но как же критика Хавроньей не назвать, 
   Который, что ни станет разбирать, 
   Имеет дар одно худое видеть? 

1811


Воспитание Льва

Льву, Кесарю лесов, бог сына даровал. 
    Звериную вы знаете природу: 
У них, не как у нас - у нас ребёнок году, 
Хотя б он царский был, и глуп, и слаб, и мал; 
        А годовалый Львёнок 
      Давно уж вышел из пелёнок. 
Так к году Лев-отец не шуткой думать стал, 
    Чтобы сынка невежей не оставить, 
      В нём царску честь не уронить, 
И чтоб, когда сынку придётся царством править, 
Не стал бы за сынка народ отца бранить. 
Кого ж бы попросить, нанять или заставить 
Царевича Царём на-выучку поставить? 
    Отдать его Лисе - Лиса умна, 
Да лгать великая охотница она; 
    А со лжецом во всяком деле мука. - 
Так это, думал Царь, не царская наука. 
    Отдать Кроту: о нём молва была, 
    Что он во всём большой порядок любит: 
      Без ощупи шагА не ступит 
И всякое зерно для своего стола 
      Он сам и чистит, сам и лупит; 
        И словом, слава шла, 
Что Крот великий зверь на малые дела: 
Беда лишь, под носом глаза Кротовы зорки, 
      Да вдаль не видят ничего; 
Порядок же Кротов хорош, да для него; 
А царство Львиное гораздо больше норки. 
Не взять ли Барса? Барс отважен и силён, 
    А сверх того, великий тактик он; 
      Да Барс политики не знает: 
    Гражданских прав совсем не понимает, 
Какие ж царствовать уроки он подаст! 
    Царь должен быть судья, министр и воин; 
      А Барс лишь резаться горазд: 
Так и детей учить он царских недостоин. 
Короче: звери все, и даже самый Слон, 
      Который был в лесах почтён, 
        Как в Греции Платон, 
    Льву всё ещё казался не умён, 
          И не учён. 
По счастью, или нет (увидим это вскоре), 
      Услышав про царёво горе, 
    Такой же царь, пернатых царь, Орёл, 
          Который вёл 
        Со Львом приязнь и дружбу, 
Для друга сослужить большую взялся службу 
    И вызвался сам Львёнка воспитать. 
      У Льва как гору с плеч свалило. 
И подлинно: чего, казалось, лучше было 
Царевичу царя в учители сыскать? 
        Вот Львёнка снарядили 
          И отпустили 
      Учиться царствовать к Орлу. 
Проходит год и два; меж тем, кого ни спросят, 
О Львёнке ото всех лишь слышат похвалу: 
Все птицы чудеса о нём в лесах разносят. 
    И наконец приходит срочный год, 
        Царь-Лев за сыном шлёт. 
Явился сын; тут царь сбирает весь народ, 
      И малых и больших сзывает; 
      Сынка целует, обнимает, 
И говорит ему он так: «Любезный сын, 
      По мне наследник ты один; 
Я в гроб уже гляжу, а ты лишь в свет вступаешь: 
    Так я тебе охотно царство сдам. 
      Скажи теперь при всех лишь нам, 
      Чему учён ты, что ты знаешь, 
И как ты свой народ счастливым сделать чаешь?» - 
«ПапА», ответствовал сынок: «я знаю то, 
      Чего не знает здесь никто: 
      И от Орла до Перепёлки, 
      Какой где птице боле вод, 
      Какая чем из них живёт, 
      Какие яица несёт, 
И птичьи нужды все сочту вам до иголки. 
Вот от учителей тебе мой аттестат: 
      У птиц недаром говорят, 
      Что я хватаю с неба звёзды; 
Когда ж намерен ты правленье мне вручить, 
    То я тотчас начну зверей учить 
          Вить гнёзды». 
    Тут ахнул царь и весь звериный свет; 
      Повесил головы Совет, 
    А Лев-старик поздненько спохватился, 
      Что Львёнок пустякам учился 
      И не добро он говорит; 
Что пользы нет большой тому знать птичий быт, 
Кого зверьми владеть поставила природа, 
И что важнейшая наука для царей: 
      Знать свойство своего народа 
      И выгоды земли своей. 

1811


Современники считали басню Крылова намёком на воспитание Александра I (в бытность его наследником) швейцарцем Лагарпом, воспитавшим своего ученика в отрыве от русской жизни и культуры.

Крестьянин и Лисица

«Скажи мне, кумушка, что у тебя за страсть 
              Кур красть? - 
Крестьянин говорил Лисице, встретясь с нею. - 
       Я, право, о тебе жалею! 
       Послушай, мы теперь вдвоём, 
Я правду всю скажу: ведь в ремесле твоём 
       Ни на волос добра не видно. 
Не говоря уже, что красть и грех и стыдно 
       И что бранит тебя весь свет, 
           Да дня такого нет, 
Чтоб не боялась ты за ужин иль обед 
       В курятнике оставить шкуры! 
       Ну, стоят ли того все куры?» 
       «Кому такая жизнь сносна? - 
           Лисица отвечает. - 
Меня так всё в ней столько огорчает, 
       Что даже мне и пища не вкусна. 
Когда б ты знал, как я в душе честна! 
       Да что же делать? Нужда, дети; 
Притом же иногда, голубчик кум, 
       И то приходит в ум, 
Что я ли воровством одна живу на свете? 
Хоть этот промысел мне точно острый нож». 
                «Ну, что ж? - 
Крестьянин говорит. - Коль вправду ты не лжёшь, 
       Я от греха тебя избавлю 
       И честный хлеб тебе доставлю; 
Наймись курятник мой от лис ты охранять: 
Кому, как не Лисе, все лисьи плутни знать? 
   Зато ни в чём не будешь ты нуждаться 
И станешь у меня как в масле сыр кататься». 
       Торг слажен; и с того ж часа 
       Вступила в караул Лиса. 
Пошло у Мужика житьё Лисе привольно; 
   Мужик богат, всего Лисе довольно; 
       Лисица стала и сытей, 
       Лисица стала и жирней, 
   Но всё не сделалась честней: 
Некраденый кусок приелся скоро ей; 
   И кумушка тем службу повершила, 
       Что, выбрав ночку потемней, 
       У куманька всех кур передушила. 
       В ком есть и совесть и закон, 
       Тот не украдет, не обманет, 
       В какой бы нужде ни был он; 
       А вору дай хоть миллион - 
       Он воровать не перестанет. 

1811


Огородник и философ

Весной в своих грядах так рылся Огородник, 
    Как будто бы хотел он вырыть клад: 
      Мужик ретивый был работник, 
        И дюж, и свеж на взгляд; 
Под огурцы одни он взрыл с полсотни гряд. 
    Двор обо двор с ним жил охотник 
      До огородов и садов, 
Великий краснобай, названный друг природы, 
      Недоученный ФилосОф, 
Который лишь из книг болтал про огороды. 
Однако ж, за своим он вздумал сам ходить 
      И тоже огурцы садить; 
    А между тем смеялся так соседу: 
      «Сосед, как хочешь ты потей, 
      А я с работою моей 
      Далёко от тебя уеду, 
      И огород твой при моём 
      Казаться будет пустырём. 
Да, правду говорить, я и тому дивился, 
Что огородишко твой кое-как идет. 
      Как ты ещё не разорился? 
Ты, чай, ведь никаким наукам не учился?» 
    «И некогда», соседа был ответ. 
        «Прилежность, навык, руки: 
      Вот все мои тут и науки; 
      Мне бог и с ними хлеб дает». - 
«Невежа! восставать против наук ты смеешь?» - 
«Нет, барин, не толкуй моих так криво слов: 
      Коль ты чтО путное затеешь, 
      Я перенять всегда готов». - 
«А вот, увидишь ты, лишь лета б нам дождаться…» - 
«Но, барин, не пора ль за дело приниматься? 
    Уж я кой-что посеял, посадил; 
      А ты и гряд ещё не взрыл». - 
      «Да, я не взрыл, за недосугом: 
          Я всё читал 
          И вычитал, 
Чем лучше: заступом их взрыть, сохой иль плугом. 
      Но время ещё не уйдёт». - 
    «Как вас, а нас оно не очень ждёт», 
Последний отвечал, - и тут же с ним расстался, 
          Взяв заступ свой; 
      А ФилосОф пошёл домой. 
      Читал, выписывал, справлялся, 
      И в книгах рылся и в грядах, 
      С утра до вечера в трудах. 
      Едва с одной работой сладит, 
      Чуть на грядах лишь что взойдёт. 
      В журналах новость он найдёт - 
      Всё перероет, пересадит 
      На новый лад и образец. 
      Какой же вылился конец? 
У Огородника взошло всё и поспело: 
      Он с прибылью, и в шляпе дело; 
          А ФилосОф - 
          Без огурцов. 

1811


Осёл и Соловей

         Осёл увидел Соловья 
И говорит ему: «Послушай-ка, дружище! 
Ты, сказывают, петь великий мастерище. 
      Хотел бы очень я 
   Сам посудить, твоё услышав пенье, 
   Велико ль подлинно твоё уменье?» 
Тут Соловей являть своё искусство стал: 
         Защёлкал, засвистал 
На тысячу ладов, тянул, переливался; 
   То нежно он ослабевал 
И томной вдалеке свирелью отдавался, 
То мелкой дробью вдруг по роще рассыпался. 
            Внимало всё тогда 
         Любимцу и певцу Авроры: 
Затихли ветерки, замолкли птичек хоры, 
            И прилегли стада. 
Чуть-чуть дыша, пастух им любовался 
            И только иногда, 
   Внимая Соловью, пастушке улыбался. 
Скончал певец. Осёл, уставясь в землю лбом: 
   «Изрядно, - говорит, - сказать неложно, 
      Тебя без скуки слушать можно; 
         А жаль, что незнаком 
         Ты с нашим петухом; 
      Ещё б ты боле навострился, 
   Когда бы у него немножко поучился». 
Услыша суд такой, мой бедный Соловей 
Вспорхнул и - полетел за тридевять полей. 

Избави, бог, и нас от этаких судей. 

1811


Воронёнок

                       Орел 
Из-под небес на стадо налетел 
   И выхватил ягнёнка, 
А Ворон молодой вблизи на то смотрел. 
   Взманило это Воронёнка, 
Да только думает он так: «Уж брать так брать, 
   А то и когти что марать! 
Бывают и орлы, как видно, плоховаты. 
   Ну, только ль в стаде что ягняты? 
      Вот я как захочу 
         Да налечу, 
Так царский подлинно кусочек подхвачу!» 
   Тут Ворон поднялся над стадом, 
   Окинул стадо жадным взглядом: 
Из множества ягнят, баранов и овец 
Высматривал, сличал и выбрал, наконец, 
      Барана, да какого? 
   Прежирного, прематерого, 
Который доброму б и волку был в подъём. 
   Изладясь, на него спустился 
И в шерсть ему, что силы есть, вцепился. 
Тогда-то он узнал, что добычь не по нём. 
Что хуже и всего, так на баране том 
   Тулуп такой был прекосматый, 
   Густой, всклокоченный, хохлатый, 
Что из него когтей не вытеребил вон 
      Затейник наш крылатый 
И кончил подвиг тем, что сам попал в полон. 
   С барана пастухи его чинненько сняли; 
   А чтобы он не мог летать, 
      Ему все крылья окорнали 
      И детям отдали играть. 

Нередко у людей то ж самое бывает, 
      Коль мелкий плут 
   Большому плуту подражает: 
Что сходит с рук ворам, за то воришек бьют. 

1811


На сюжет басни Лафонтена «Ворон, желающий подражать орлу», восходящий к Эзопу.

Петух и жемчужное зерно

          Навозну кучу разрывая, 
   Петух нашёл Жемчужное зерно 
      И говорит: «Куда оно? 
          Какая вещь пустая! 
Не глупо ль, что его высоко так ценЯт? 
А я бы, право, был гораздо боле рад 
Зерну Ячменному: оно не столь хоть видно, 
           Да сытно». 

       Невежи судят точно так: 
В чём толку не поймут, то всё у них пустяк. 

1809


Лягушки, просящие Царя

      Лягушкам стало не угодно 
      Правление народно, 
И показалось им совсем не благородно 
   Без службы и на воле жить. 
      Чтоб горю пособить, 
   То стали у богов Царя они просить. 
Хоть слушать всякий вздор богам бы и не сродно, 
На сей, однако ж, раз послушал их Зевес: 
Дал им Царя. Летит к ним с шумом Царь с небес, 
      И плотно так он треснулся на царство, 
Что ходенем пошло трясинно государство: 
      Со всех Лягушки ног 
      В испуге пометались, 
   Кто как успел, куда кто мог, 
И шёпотом Царю по кельям дивовались. 
И подлинно, что Царь на диво был им дан: 
      Не суетлив, не вертопрашен, 
      Степенен, молчалив и важен; 
      Дородством, ростом великан, 
   Ну, посмотреть, так это чудо! 
         Одно в Царе лишь было худо: 
   Царь этот был осиновый чурбан. 
Сначала, чтя его особу превысоку, 
Не смеет подступить из подданных никто: 
Со страхом на него глядят они, и то 
Украдкой, издали, сквозь аир и осоку; 
      Но так как в свете чуда нет, 
   К которому б не пригляделся свет, 
То и они сперва от страху отдохнули, 
Потом к Царю подползть с преданностью дерзнули; 
      Сперва перед Царем ничком; 
А там, кто посмелей, дай сесть к нему бочком; 
   Дай попытаться сесть с ним рядом; 
А там, которые ещё поудалей, 
      К царю садятся уж и задом. 
   Царь терпит всё по милости своей. 
Немного погодя, посмотришь, кто захочет, 
      Тот на него и вскочит. 
В три дня наскучило с таким Царём житьё. 
      Лягушки новое челобитьё, 
Чтоб им Юпитер в их болотную державу 
      Дал подлинно Царя на славу! 
      Молитвам тёплым их внемля, 
Послал Юпитер к ним на царство Журавля. 
Царь этот не чурбан, совсем иного нраву; 
Не любит баловать народа своего; 
Он виноватых ест: а на суде его 
      Нет правых никого; 
      Зато уж у него, 
Что завтрак, что обед, что ужин, то расправа. 
      На жителей болот 
      Приходит чёрный год. 
В Лягушках каждый день великий недочёт. 
С утра до вечера их Царь по царству ходит 
   И всякого, кого ни встретит он, 
   Тотчас засудит и - проглотит. 
Вот пуще прежнего и кваканье и стон, 
      Чтоб им Юпитер снова 
      Пожаловал Царя инова; 
Что нынешний их Царь глотает их, как мух; 
Что даже им нельзя (как это ни ужасно!) 
Ни носа выставить, ни квакнуть безопасно; 
Что, наконец, их Царь тошнее им засух. 
«Почто ж вы прежде жить счастливо не умели? 
Не мне ль, безумные, - вещал им с неба глас, - 
         Покоя не было от вас? 
Не вы ли о Царе мне уши прошумели? 
Вам дан был Царь? - так тот был слишком тих: 
   Вы взбунтовались в вашей луже, 
Другой вам дан - так этот очень лих: 
Живите ж с ним, чтоб не было вам хуже!» 

[1809]


Мор зверей

Лютейший бич небес, природы ужас - мор 
    Свирепствует в лесах. Уныли звери; 
      В ад распахнулись настежь двери: 
Смерть рыщет по полям, по рвам, по высям гор: 
Везде размётаны её свирепства жертвы: 
Неумолимая, как сено косит их, 
      А те, которые в живых, 
Смерть видя на носу, чуть бродят полумертвы: 
      Перевернул совсем их страх, 
Те ж звери, да не те в великих столь бедах: 
Не давит волк овец и смирен, как монах; 
Мир курам дав, лиса постится в подземелье: 
      Им и еда на ум нейдет. 
      С голубкой голубь врознь живет, 
      Любви в помине больше нет: 
    А без любви какое уж веселье? 
В сем горе на совет зверей сзывает Лев. 
Тащатся шаг-за-шаг, чуть держатся в них души. 
Сбрелись и в тишине, царя вокруг обсев, 
    Уставили глаза и приложили уши. 
«О, други!» начал Лев: «по множеству грехов 
    Подпали мы под сильный гнев богов, 
Так тот из нас, кто всех виновен боле, 
        Пускай по доброй воле 
      Отдаст себя на жертву им! 
Быть может, что богам мы этим угодим, 
      И тёплое усердье нашей веры 
      Смягчит жестокость гнева их. 
    Кому не ведомо из вас, друзей моих, 
      Что добровольных жертв таких 
Бывали многие в истории примеры? 
        Итак, смиря свой дух, 
    Пусть исповедует здесь всякий вслух, 
В чём погрешил когда он вольно иль невольно. 
      Покаемся, мои друзья! 
    Ох, признаюсь - хоть это мне и больно - 
          Не прав и я! 
Овечек бедненьких - за что? - совсем безвинно 
          Дирал бесчинно; 
      А иногда - кто без греха? 
      Случалось, драл и пастуха: 
      И в жертву предаюсь охотно. 
Но лучше б нам сперва всем вместе перечесть 
    Свои грехи: на ком их боле есть, 
      Того бы в жертву и принесть, - 
И было бы богам то более угодно». - 
«О царь наш, добрый царь! От лишней доброты», 
Лисица говорит: «в грех это ставишь ты. 
Коль робкой совести во всём мы станем слушать, 
То прийдет с голоду пропасть нам наконец; 
        Притом же, наш отец! 
Поверь, что это честь большая для овец, 
      Когда ты их изволишь кушать.
А что до пастухов, мы все здесь бьём челом: 
Их чаще так учить - им это поделом. 
Бесхвостый этот род лишь глупой спесью дышет, 
    И нашими себя везде царями пишет». 
Окончила Лиса; за ней, на тот же лад,
      Льстецы Льву то же говорят, 
И всякий доказать спешит наперехват, 
Что даже не в чем Льву просить и отпущенья. 
За Львом Медведь, и Тигр, и Волки в свой черёд 
          Во весь народ  
Поведали свои смиренно погрешенья; 
      Но их безбожных самых дел 
      Никто и шевелить не смел. 
      И все, кто были тут богаты 
    Иль когтем, иль зубком, те вышли вон 
          Со всех сторон 
      Не только правы, чуть не святы.  
В свой ряд смиренный Вол им так мычит: «И мы 
Грешны. Тому леть пять, когда зимой кормы 
          Нам были худы, 
    На грех меня лукавый натолкнул: 
Ни от кого себе найти не могши ссуды, 
Из стога у попа я клок сенца стянул». 
    При сих словах поднялся шум и толки; 
      Кричат Медведи, Тигры. Волки: 
        «Смотри, злодей какой! 
Чужое сено есть! Ну, диво ли, что боги 
За беззаконие его к нам столько строги? 
Его, бесчинника, с рогатой головой, 
Его принесть богам за все его проказы, 
Чтоб и телаА нам спасть, и нравы от заразы! 
Так, по его грехам, у нас и мор такой!» 
          Приговорили - 
      И на костёр Вола взвалили. 

      И в людях так же говорят: 
    Кто посмирней, так тот и виноват. 

1808


Слон и моська

       По улицам Слона водили, 
       Как видно, напоказ, - 
Известно, что Слоны в диковинку у нас, - 
       Так за Слоном толпы зевак ходили. 
Отколе ни возьмись, навстречу Моська им. 
Увидевши Слона, ну на него метаться, 
       И лаять, и визжать, и рваться, - 
       Ну, так и лезет в драку с ним. 
       «Соседка, перестань срамиться, - 
Ей шавка говорит, - тебе ль с Слоном возиться? 
Смотри, уж ты хрипишь, а он себе идёт 
       Вперёд 
И лаю твоего совсем не примечает». - 
«Эх, эх! - ей Моська отвечает, - 
Вот то-то мне и духу придаёт, 
       Что я, совсем без драки, 
Могу попасть в большие забияки. 
Пускай же говорят собаки: 
      «Ай, Моська! знать, она сильна, 
       Что лает на Слона!» 

1808


По теме и сюжетным мотивам близка к басне А. Сумарокова «Мышь и Слон».

Лисица и виноград

Голодная кума Лиса залезла в сад; 
   В нём винограду кисти рделись. 
   У кумушки глаза и зубы разгорелись; 
А кисти сочные, как яхонты, горят; 
   Лишь то беда, - висят они высоко: 
   Отколь и как она к ним ни зайдёт, 
      Хоть видит око, 
      Да зуб неймёт. 
   Пробившись попусту час целой, 
Пошла и говорит с досадою: «Ну, что ж! 
      На взгляд-то он хорош, 
   Да зелен, - ягодки нет зрелой: 
   Тотчас оскомину набьёшь». 

1808


Муха и дорожные

В Июле, в самый зной, в полуденную пору, 
      Сыпучими песками, в гору, 
      С поклажей и с семьёй дворян, 
        Четвёркою рыдван 
          Тащился. 
Кони измучились, и кучер как ни бился, 
    Пришло хоть стать. Слезает с козел он 
        И, лошадей мучитель, 
С лакеем в два кнута тиранит с двух сторон: 
А легче нет. Ползут из колымаги вон 
Боярин, барыня, их девка, сын, учитель. 
    Но, знать, рыдван был плотно нагружён, 
    Что лошади, хотя его тронУли, 
Но в гору по песку едва-едва тянули. 
Случись тут Мухе быть. Как горю не помочь? 
Вступилась: ну жужжать во всю мушину мочь; 
      Вокруг повозки суетится; 
    То над носом юлит у коренной, 
      То лоб укусит пристяжной, 
То вместо кучера на козлы вдруг садится, 
      Или, оставя лошадей, 
И вдоль и поперёк шныряет меж людей; 
Ну, словно откупщик на ярмарке, хлопочет, 
      И только плачется на то, 
        Что ей ни в чём, никто 
        Никак помочь не хочет. 
Гуторя слуги вздор, плетутся вслед шажком; 
Учитель с барыней шушукают тишком; 
Сам барин, позабыв, как он к порядку нужен, 
Ушёл с служанкой в бор искать грибов на ужин; 
И Муха всем жужжит, что только лишь она 
      О всём заботится одна. 
Меж тем лошадушки, шаг зА шаг, понемногу 
    Втащилися на ровную дорогу. 
«Ну», Муха говорит: «теперя слава богу! 
Садитесь по местам, и добрый всем вам путь; 
      А мне уж дайте отдохнуть: 
      Меня насилу крылья носят». 

    Куда людей на свете много есть, 
Которые везде хотят себя приплесть 
И любят хлопотать, где их совсем не просят. 

1808


Стрекоза и муравей

Попрыгунья Стрекоза 
Лето красное пропела; 
Оглянуться не успела, 
Как зима катит в глаза. 
Помертвело чисто поле; 
Нет уж дней тех светлых боле, 
Как под каждым ей листком 
Был готов и стол и дом. 
Всё прошло: с зимой холодной 
Нужда, голод настаёт; 
Стрекоза уж не поёт: 
И кому же в ум пойдёт 
На желудок петь голодной! 
Злой тоской удручена, 
К Муравью ползёт она: 
«Не оставь меня, кум милой! 
Дай ты мне собраться с силой 
И до вешних только дней 
Прокорми и обогрей!» - 
«Кумушка, мне странно это: 
Да работала ль ты в лето?» - 
Говорит ей Муравей. 
«До того ль, голубчик, было? 
В мягких муравах у нас - 
Песни, резвость всякий час, 
Так что голову вскружило». - 
«А, так ты…» - «Я без души 
Лето целое всё пела». - 
«Ты всё пела? Это дело: 
Так пойди же, попляши!» 

1808


Волк и ягнёнок

У сильного всегда бессильный виноват: 
Тому в Истории мы тьму примеров слышим, 
   Но мы Истории не пишем; 
А вот о том как в Баснях говорят. 

Ягнёнок в жаркий день зашёл к ручью напиться; 
   И надобно ж беде случиться, 
Что около тех мест голодный рыскал Волк. 
Ягнёнка видит он, на добычу стремится; 
Но, делу дать хотя законный вид и толк, 
Кричит: «Как смеешь ты, наглец, нечистым рылом 
   Здесь чистое мутить питьё 
   Моё 
   С песком и с илом? 
   За дерзость такову 
   Я голову с тебя сорву». - 
«Когда светлейший Волк позволит, 
Осмелюсь я донесть, что ниже по ручью 
От Светлости его шагов я на сто пью; 
   И гневаться напрасно он изволит: 
Питья мутить ему никак я не могу». 
   - «Поэтому я лгу! 
Негодный! слыхана ль такая дерзость в свете! 
Да помнится, что ты ещё в запрошлом лете 
   Мне здесь же как-то нагрубил: 
   Я этого, приятель, не забыл!» - 
  «Помилуй, мне ещё и от-роду нет году», - 
Ягнёнок говорит. - «Так это был твой брат». - 
«Нет братьев у меня». - «Taк это кум иль сват, 
И, словом, кто-нибудь из вашего же роду. 
Вы сами, ваши псы и ваши пастухи, 
   Вы все мне зла хотите 
И, если можете, то мне всегда вредите, 
Но я с тобой за их разведаюсь грехи». - 
«Ах, я чем виноват?» - «Молчи! устал я слушать, 
Досуг мне разбирать вины твои, щенок! 
Ты виноват уж тем, что хочется мне кушать». - 
Сказал и в тёмный лес Ягнёнка поволок. 

1808


Обезьяны

Когда перенимать с умом, тогда не чудо
   И пользу от того сыскать;
   А без ума перенимать -
   И боже сохрани, как худо! 
Я приведу пример тому из дальних стран.
      Кто Обезьян видал, те знают,
   Как жадно всё они перенимают.
   Так в Африке, где много Обезьян,
      Их стая целая сидела 
По сучьям, по ветвям на дереве густом
   И на ловца украдкою глядела,
Как по траве в сетях катался он кругом. 
Подруга каждая тут тихо толк подругу,
      И шепчут все друг другу:
   «Смотрите-ка на удальца; 
Затеям у него так, право, нет конца:
      То кувыркнётся,
      То развернётся,
      То весь в комок
      Он так сберётся,
   Что не видать ни рук, ни ног.
   Уж мы ль на всё не мастерицы, 
А этого у нас искусства не видать!
      Красавицы-сестрицы!
   Не худо бы нам это перенять. 
Он, кажется, себя довольно позабавил;
   Авось уйдёт, тогда и мы тотчас»… Глядь, 
Он подлинно ушёл и сети им оставил. 
«Что ж, - говорят они, - и время нам терять?
      Пойдём-ка попытаться!»
   Красавицы сошли. Для дорогих гостей
   Разостлано внизу премножество сетей.
   Ну в них они кувыркаться, кататься,
      И кутаться, и завиваться;
   Кричать, визжать, - веселье хоть куда!
      Да вот беда, 
Когда пришло из сети выдираться!
      Хозяин, между тем стерёг 
И, видя, что пора, идёт к гостям с мешками.
      Они, чтоб наутёк,
   Да уж никто распутаться не мог:
      И всех их побрали руками. 

1808


Крылов имел здесь в виду увлечение французскими модами и подражание всему французскому, на что он постоянно нападал и в своих сатирах и комедиях.

Ворона и лисица

   Уж сколько раз твердили миру, 
Что лесть гнусна, вредна; но только всё не впрок, 
И в сердце льстец всегда отыщет уголок. 

Вороне где-то бог послал кусочек сыру; 
        На ель Ворона взгромоздясь, 
Позавтракать-было совсем уж собралась, 
        Да призадумалась, а сыр во рту держала. 
        На ту беду Лиса близёхонько бежала; 
        Вдруг сырный дух Лису остановил: 
Лисица видит сыр, - Лисицу сыр пленил. 
Плутовка к дереву на цыпочках подходит, 
Вертит хвостом, с Вороны глаз не сводит 
        И говорит так сладко, чуть дыша: 
        «Голубушка, как хороша! 
        Ну что за шейка, что за глазки! 
        Рассказывать - так, право, сказки! 
        Какие пёрушки! какой носок! 
И, верно, ангельский быть должен голосок! 
Спой, светик, не стыдись! Что, ежели, сестрица, 
При красоте такой, и петь ты мастерица, - 
        Ведь ты б у нас была царь-птица!» 
Вещуньина с похвал вскружилась голова, 
        От радости в зобу дыханье сперло, - 
И на приветливы Лисицыны слова 
Ворона каркнула во всё воронье горло: 
Сыр выпал, - с ним была плутовка такова. 

1807


Ларчик

	Случается нередко нам 
	И труд и мудрость видеть там, 
	Где стоит только догадаться 
		За дело просто взяться. 

К кому-то принесли от мастера Ларец. 
Отделкой, чистотой Ларец в глаза кидался; 
Ну, всякий Ларчиком прекрасным любовался. 
Вот входит в комнату механики мудрец. 
Взглянув на Ларчик, он сказал: «Ларец с секретом, 
	Так; он и без замка; 
А я берусь открыть; да, да, уверен в этом; 
	Не смейтесь так исподтишка! 
Я отыщу секрет и Ларчик вам открою: 
В механике и я чего-нибудь да стою». 
	Вот за Ларец принялся он: 
	Вертит его со всех сторон 
		И голову свою ломает; 
То гвоздик, то другой, то скобку пожимает. 
	Тут, глядя на него, иной 
		Качает головой; 
Те шепчутся, а те смеются меж собой. 
	В ушах лишь только отдаётся: 
«Не тут, не так, не там!» - Механик пуще рвётся. 
	Потел, потел; но, наконец, устал, 
		От Ларчика отстал 
И, как открыть его, никак не догадался: 
	А Ларчик просто открывался. 

1807


Оракул

В каком-то капище был деревянный бог, 
И стал он говорить пророчески ответы 
   И мудрые давать советы. 
      За то, от головы до ног 
   Обвешан и сребром и златом, 
   Стоял в наряде пребогатом, 
Завален жертвами, мольбами заглушён 
      И фимиамом задушён. 
   В Оракула все верят слепо; 
   Как вдруг, - о чудо, о позор! - 
   Заговорил Оракул вздор: 
Стал отвечать нескладно и нелепо; 
И кто к нему зачем ни подойдёт, 
Оракул наш что молвит, то соврёт; 
   Ну так, что всякий дивовался, 
Куда пророческий в нём дар девался! 
      А дело в том, 
Что идол был пустой и саживались в нём 
   Жрецы вещать мирянам. 
                         И так, 
Пока был умный жрец, кумир не путал врак; 
   А как засел в него дурак, 
   То идол стал болван болваном. 
Я слышал - правда ль? - будто встарь 
      Судей таких видали, 
   Которые весьма умны бывали, 
   Пока у них был умный секретарь. 

1807


Разборчивая невеста

Невеста-девушка смышляла жениха: 
        Тут нет ещё греха, 
    Да вот что грех: она была спесива. 
Сыщи ей жениха, чтоб был хорош, умён, 
И в лентах, и в чести, и молод был бы он 
(Красавица была немножко прихотлива): 
Ну, чтобы всё имел - кто ж может всё иметь? 
        Ещё и то заметь, 
Чтобы любить её, а ревновать не сметь. 
Хоть чудно, только так была она счастлива, 
      Что женихи, как на отбор, 
    Презнатные катили к ней на двор. 
Но в выборе её и вкус и мысли тонки: 
Такие женихи другим невестам клад, 
        А ей они на взгляд 
      Не женихи, а женишонки! 
Ну, как ей выбирать из этих женихов? 
    Тот не в чинах, другой без орденов; 
А тот бы и в чинах, да жаль, карманы пусты; 
      То нос широк, то брови густы; 
        Тут этак, там не так; 
Ну, не прийдёт никто по мысли ей никак. 
Посмолкли женихи, годка два перепали; 
      Другие новых свах заслали: 
Да только женихи середней уж руки. 
        «Какие простаки» 
Твердит красавица: «по них ли я невеста? 
    Ну, право, их затеи не у места! 
      И не таких я женихов 
С двора с поклоном проводила; 
      Пойду ль я за кого из этих чудаков? 
Как будто б я себя замужством торопила, 
Мне жизнь девическа ничуть не тяжела: 
День весела, и ночь я, право, сплю спокойно: 
Так замуж кинуться ничуть мне не пристойно». 
      Толпа и эта уплыла. 
      Потом, отказы слыша те же, 
Уж стали женихи навёртываться реже. 
          Проходит год, 
          Никто нейдёт; 
Ещё минул годок, ещё уплыл год целой: 
        К ней свах никто не шлёт. 
Вот наша девушка уж стала девой зрелой. 
      Зачнёт считать своих подруг 
      (А ей считать, большой досуг): 
Та замужем давно, другую сговорили; 
      Её как будто позабыли. 
    Закралась грусть в красавицыну грудь. 
Посмотришь: зеркало докладывать ей стало, 
      Что каждый день, а что-нибудь 
Из прелестей её лихое время крало. 
Сперва румянца нет; там живости в глазах; 
Умильны ямочки пропали на щеках; 
Весёлость, резвости как будто ускользнули; 
Там волоска два-три седые проглянули: 
        Беда со всех сторон! 
Бывало, без неё собранье не прелестно; 
От пленников её вкруг ней бывало тесно: 
А ныне, ах! её зовут уж на бостон! 
Вот тут спесивица переменяет тон. 
Рассудок ей велит замужством торопиться: 
      Перестаёт она гордиться. 
Как косо на мужчин девица ни глядит, 
А сердце ей за нас всегда своё твердит. 
    Чтоб в одиночестве не кончить веку, 
Красавица, пока совсем не отцвела, 
За первого, кто к ней присватался, пошла: 
      И рада, рада уж была, 
        Что вышла за калеку.  

1805


Дуб и трость

    С Тростинкой Дуб однажды в речь вошёл. 
«Поистине, роптать ты вправе на природу, - 
Сказал он, - воробей, и тот тебе тяжёл. 
Чуть лёгкий ветерок подёрнет рябью воду,
    Ты зашатаешься, начнёшь слабеть,
    И так нагнёшься сиротливо,
      Что жалко на тебя смотреть. 
Меж тем как, наравне с Кавказом, горделиво, 
Не только солнца я препятствую лучам, 
Но, посмеваяся и вихрям и грозам,
        Стою и твёрд и прям,
Как будто б ограждён ненарушимым миром: 
Тебе всё бурей - мне всё кажется зефиром.
    Хотя б уж ты в окружности росла, 
Густою тению ветвей моих покрытой, 
От непогод бы я быть мог тебе защитой,
    Но вам в удел природа отвела 
Брега бурливого Эолова владенья: 
Конечно, нет совсем у ней о вас раденья». -
   «Ты очень жалостлив, - сказала Трость в ответ, - 
Однако не крушись: мне столько худа нет.
    Не за себя я вихрей опасаюсь:
      Хоть я и гнусь, но не ломаюсь -
      Так бури мало мне вредят; 
Едва ль не более тебе они грозят! 
То правда, что ещё доселе их свирепость
      Твою не одолела крепость, 
И от ударов их ты не склонял лица:
        Но - подождём конца!»
      Едва лишь это Трость сказала,
      Вдруг мчится с северных сторон, 
И с градом и с дождём шумящий аквилон. 
Дуб держится, - к земле Тростиночка припала.
    Бушует ветр, удвоил силы он,
      Взревел - и вырвал с корнем вон 
Того, кто небесам главой своей касался 
И в области теней пятою упирался. 

1805


Послание о пользе страстей

   Почто, мой друг, кричишь ты так на страсти 
И ставишь их виной всех наших зол? 
Поверь, что нам не сделают напасти 
Любовь, вино, гульба и вкусный стол. 
Пусть мудрецы, нахмуря смуры брови, 
Журят весь мир, кладут посты на всех, 
Бранят вино, улыбку ставят в грех 
И бунт хотят поднять против любови. 
Они страстей не знают всей цены; 
Они вещам дать силы не умеют; 
Хотя твердят, что вещи все равны, 
Но воду пьют, а пива пить не смеют. 
По их словам, полезен ум один; 
Против него все вещи в мире низки; 
Он должен быть наш полный властелин; 
Ему лишь в честь венцы и обелиски. 
Он кажет нам премудрые пути: 
Спать нажестке, не морщась пить из лужи, 
Не преть в жары, не мёрзнуть век от стужи, 
И словом: быть бесплотным во плоти, 
Чтоб, навсегда расставшись с заблужденьем, 
Презря сей мир, питаться - рассужденьем. 

   Но что в уме на свете без страстей? 
Природа здесь для нас, её гостей, 
В садах своих стол пышный, вкусный ставит, 
Для нас в земле сребро и злато плавит, 
А мудрость нам, нахмуря бровь, поёт, 
Что здесь во всём для наших душ отрава, 
Что наши все лишь в том здесь только права, 
Чтоб нам на всё смотреть разинув рот. 
На что ж так мир богат и разновиден? 
И для того ль везде природа льет 
Обилие, чтоб только делать вред? - 
Величеству её сей суд обиден. 
Поверь, мой друг, весь этот мудрый шум 
Между людей с досады сделал ум. 
И если б мы ему дались на волю, 
Терпели бы с зверями равну долю; 
Не смели бы возвесть на небо взор, 
Питались бы кореньями сырыми, 
Ходили бы нагими и босыми 
И жили бы внутри глубоких нор. 

   Какие мы ни видим перемены 
В художествах, в науках, в ремеслах, 
Всему виной корысть, любовь иль страх, 
А не запачканны, бесстрастны Диогены. 

   На что б вино и ткани дальних стран? 
На что бы нам огромные палаты, 
Коль были бы, мой друг, мы все Сократы? 
На что бы плыть за грозный океан, 
Торговлею соединять народы? 
А если бы не плыть нам через воды, 
С Уранией на что б знакомство нам? 
К чему бы нам служили все науки? 
Ужли на то, чтоб жить поджавши руки, 
Как встарь живал наш праотец Адам? 

   Под деревом в шалашике убогом 
С праматерью не пёкся он о многом. 
Виньол ему не строивал палат, 
Он под ноги не стлал ковров персидских, 
Ни жемчугов не нашивал бурмитских, 
Не иссекал он яшму иль агат 
На пышные кубки для вин превкусных; 
Не знал он резьб, альфресков, позолот 
И по стенам не выставлял работ 
Рафаэлов и Рубенсов искусных. 
Восточных он не нашивал парчей; 
Когда к нему ночь тёмна приходила, 
Свечами он не заменял светила, 
Не превращал в дни ясные ночей. 
Обедывал он просто, без приборов, 
И не едал с фаянсов иль фарфоров. 
Когда из туч осенний дождь ливал, 
Под кожами зуб об зуб он стучал 
И, щуряся на пасмурность природы, 
Пережидал конца дурной погоды 
Иль в ближний лес за лёгким тростником 
Ходил нагой и, верно, босиком; 
Потом, расклав хворостнику беремя, 
Он сиживал с женой у огонька 
И проводил своё на свете время 
В шалашике не лучше калмыка. 
Всё для него равно на свете было, 
Ничто его на свете не манило; 
Так что ж его на свете веселило? 

   А всё-таки золотят этот век, 
Когда труды природы даром брали, 
Когда её вещам цены не знали, 
Когда, как скот, так пасся человек. 
Поверь же мне, поверь, мой друг любезный, 
Что наш златой, а тот был век железный 
И что тогда лишь люди стали жить, 
Когда стал ум страстям людей служить. 
Тогда пути небесны нам открылись, 
Художества, науки водворились; 
Тогда корысть пустилась за моря, 
И в ней весь мир избрал себе царя. 
Тщеславие родило Александров, 
Гальенов - страх, насмешливость - Менандров; 
Среди морей явились корабли; 
Среди полей богатыри-полканы; 
Там башни вдруг, как будто великаны, 
Встряхнулися и встали из земли, 
Чтоб вдаль блистать верхами золотыми. 
Рассталися с зверями люди злыми, 
И нужды, в них роями разродясь, 
Со прихотьми умножили их связь; 
Солдату стал во брани нужен Кесарь, 
Больному - врач, скупому - добрый слесарь. 
Страсть к роскоши связала крепче мир. 
С востока к нам - шёлк, яхонты, рубины, 
С полудня шлют сыры, закуски, вины, 
Сибирь даёт меха, агат, порфир, 
Китай - чаи, Левант нам кофе ставит; 
Там сахару гора, чрез океан 
В Европу мчась, валы седые давит. 

   Искусников со всех мы кличем стран. 
Упомнишь ли их всех, моя ты Муза? 
Хотим ли есть? - Дай повара-француза, 
Британца дай нам школить лошадей; 
Женился ли и бог даёт детей? 
И в нянюшки мы ищем англичанку; 
Для оперы поставь нам итальянку; 
Джонсон - обуй, Дюфо - всчеши нам лоб; 
Умрём, и тут - дай немца сделать гроб. 

   Различных стран изделия везутся, 
Меняются, дарятся, продаются; 
Край света плыть за ними нужды нет! 
Я вкруг себя зрю вкратце целый свет. 
Тут лёгка шаль персидска взор пленяет 
И белу грудь от ветра охраняет; 
Там англинской кареты щегольской 
Чуть слышен стук, летя по мостовой. 
Всё движется и всё живёт меной, 
В которой нам указчик первый страсти. 
Где ни взгляну, торговлю вижу я; 
Дальнейшие знакомятся края; 
Знакомщик их - причуды, роскошь, сласти. 
Ты скажешь мне: «Но редкие умы?» - 
Постой! Возьмём людей великих мы; 
Что было их душою? Алчность славы 
И страсть, чтоб их делам весь ахал мир. 
Там с музами божественный Омир, 
Гораций там для шуток и забавы, 
Там Апеллес вливает душу в холст, 
Там Пракситель одушевляет камень, 
Который был нескладен, груб и толст, 
А он резцом зажёг в нём жизни пламень. 
Чтоб приобресть внимание людей, 
На трёх струнах поёт богов Орфей, 
А Диоген нагой садится в кадку, - 
Не деньги им, так слава дорога, 
Но попусту не делать ни шага 
Одну и ту ж имеют все повадку. 

   У мудрецов возьми лишь славу прочь, 
Скажи, что их покроет вечна ночь, 
Умолкнут все Платоны, Аристоты, 
И в школах вмиг затворятся вороты. 
Но страсти им движение дают: 
Держася их, в храм славы все идут, 
Держася их, людей нередко мучат, 
Держася их, добру их много учат. 

   Чтоб заключить в коротких мне словах, 
Вот что, мой друг, скажу я о страстях: 
Они ведут: науки - к совершенству, 
Глупца - ко злу, философа - к блаженству. 
Хорош сей мир, хорош: но без страстей 
Он кораблю б был равен без снастей. 

(?) не позднее 1807


[1]
Диоген (ок. 414 - 323 годы до н. э.) - греческий философ, проповедовавший презрение к жизненным удобствам и живший в бочке.
Сократ (469 - 399 годы до н. э.) - греческий философ.
Урания - здесь: астрономия.
Адам - по библейской легенде, первый человек на земле.
Виньол, или Виньола, - прозвище итальянского архитектора Джакомо Бароццио (1507-1573).
Бурмитских - персидских.
Рафаэль (1483 - 1520) - великий итальянский художник.
Рубенс (1577 - 1640) - великий фламандский художник.
Гальен, или Гален (ок. 130 - ок. 200), - римский врач, научные труды которого пользовались авторитетом в течение многих веков.
Менандр (ок. 343 - ок. 291 годов до н. э.) - греческий драматург-комедиограф.
Кесарь - здесь: повелитель.
Левант - Турция.
Омир, или Гомер,- древнегреческий поэт, автор прославленных поэм «Илиада» и «Одиссея».
Пракситель (IV век до н. э.) - прославленный греческий скульптор.
Платон (427 - 347 годы до н. э.) - греческий философ.
Аристот, или Аристотель (384 - 322 годы до н. э.) - греческий философ.

Письмо о пользе желаний

   Наскуча век желаньями терзаться, 
Препятством чтя их к благу моему, 
Сжал сердце я и волю дал уму, 
Чтобы от них навеки отвязаться. 

   Всё суета - так пишет Соломон; 
Хоть ныне мы учёней древних стали, 
Но и они не всё же вздор болтали, - 
Так думал я, едва не прав ли он. 
Всё суета, все вещи точно равны - 
Желанье лишь им цену наддаёт 
Иль их в число дурных вещей кладёт, 
Хотя одни других не боле славны. 
Чем худ кремень? чем дорог так алмаз? 
Коль скажут мне, что он блестит для глаз - 
Блестит и лёд не менее подчас. 
Так скажут мне: поскольку вещи редки, 
Постольку им и цены будут едки. 
Опять не то - здесь римска грязь редка; 
Она лишь к нам на их медалях входит; 
Но ей никто торговли не заводит, 
И римска грязь - как наша грязь, гадка. 
Редка их грязь, но римские антики 
Не по грязи ценою так велики; 
Так, стало, есть оценщик тут другой; - 
Желанье? Да, оно - не кто иной, 
И, верьте мне, оценщик предурной. 
Ему-то мы привыкнув слепо верить, 
Привыкли всё его аршином мерить; 
Оно-то свет на свой рисует лад; 
Оно-то есть томящий сердце яд. 
   На эту мысль попав, как на булавку, 
Желаньям всем я тотчас дал отставку. 
Казалося, во мне остыла кровь: 
Прощай чины, и слава, и любовь. 
Пленясь моих высоких дум покроем, 
Все вещи я своим поставил строем 
И мыслил так: все счастья вдалеке 
Пленяют нас; вблизи всё скоро скучит; 
Так всё равно (не ясно ль это учит?), 
Что быть в венце, что просто в колпаке; 
Что быть творцом прекрасной Энеиды, 
От нежных муз почтенье заслужить, 
Князей, царей и царства пережить; 
Что быть писцом прежалкой героиды, 
Иль, сократя высоких дум расход, 
Писать слегка про свой лишь обиход; 
Что на полях трофеи славы ставить, 
С Румянцевым, с Каменским там греметь, 
Отнять язык у зависти уметь, 
И ненависть хвалить себя заставить; 
Что, обуздав военный, пылкий дух, 
Щадя людей, бить, дома сидя, мух. 

   Пускай же свет вертится так, как хочет; 
Пускай один из славы век хлопочет, 
Другой, копя с червонцами мешки, 
На ордена, на знать не пяля глаза, 
Одним куском быть хочет сыт два раза 
И прячет рай за крепкие замки: 
Всё это - вздор, мечтанье, пустяки! 

Не лучше ли своих нам нужд не множить, 
Спокойно жить и света не тревожить? 
Чем мене нужд, тем мене зла придёт; 
Чем мене нужд, тем будет счастья боле; 
А нужды все желанье нам даёт: 
Так, стало, зла умалить в нашей воле. 
Так точно! ключ от рая я сыскал, 
Сказал - и вдруг желать я перестал. 

   Противник чувств, лишь разуму послушен, 
Ко всем вещам стал хладен, равнодушен; 
Не стало нужд; утихли страсти вдруг; 
Надежда, мой старинный, верный друг, 
В груди моей себе не видя дела, 
Другим сулить утехи полетела; 
Обнявшись с ней, ушли улыбки вслед - 
И кровь моя преобратилась в лед. 
Всё скучно мне и всё постыло стало; 
Ничто во мне желанья не рождало. 
Без горести, без скуки я терял; 
Без радости я вновь приобретал; 
Равно встречал потери и успехи; 
Оставили меня и грусть и смехи; 
Из глаз вещей пропали дурноты, 
Но с ними их пропали красоты - 
И, тени снять желая прочь с картины, 
Оставил я бездушный вид холстины. 
Или, ясней, - принявши за закон, 
Что в старину говаривал Зенон, 
Не к счастию в палаты я ворвался, 
Не рай вкусил, но заживо скончался - 
И с трёх зарей не чувствовать устал. 
«Нет, нет! - вскричат, - он точно рай сыскал - 
И, что чудней, на небо не взлетая». 
А я скажу, что это мысль пустая. 
Коль это рай, так смело я стою, 
Что мы в аду, а камни все в раю. 

   Нет, нет, не то нам надобно блаженство; 
С желанием на свет мы рождены. 
На что же ум и чувства нам даны? 
Уметь желать - вот счастья совершенство! 
К тому ль дан слух, чтобы глухими быть? 
На то ль язык, чтоб вечно быть немыми? 
На то ль глаза, чтобы не видеть ими? 
На то ль сердца, чтоб ими не любить? 

   Умей желать и доставай прилежно: 
С трудом всегда приятней приобресть; 
Умей труды недаром ты понесть - 
Дурачество желать лишь безнадежно. 
Препятство злом напрасно мы зовём; 
Цена вещей для нас лишь только в нём: 
Препятством в нас желанье возрастает; 
Препятством вещь сильней для нас блистает. 
Нет счастья нам, коль нет к нему помех; 
Не будет скук, не будет и утех. 
Не тот счастлив, кто счастьем обладает: 
Счастлив лишь тот, кто счастья ожидает. 

   Послушайте, я этот рай узнал; 
Я камнем стал и три дни не желал; 
Но целый век подобного покою 
Я не сравню с минутою одною, 
Когда мне, сквозь несчастья мрачных туч, 
Блистал в глаза надежды лестный луч, 
Когда, любя прекрасную Анюту, 
Меж страхами и меж надежды жил. 
Ах, если б льзя, я б веком заплатил 
Надежды сей не год, не час - минуту! 

   Прочь, школами прославленный покой, 
Природы враг и смерти брат родной, 
Из сердца вон - и жди меня во гробе! 
   Проснитесь вновь, желанья, вы во мне! 
Явись при них скорей надежда мила! 
Так - только в вас и важность вся и сила: 
Блаженство дать вы можете одне. 

   Пусть мудрецы системы счастья пишут: 
Все мысли их лишь гордостию дышут. 
На что сердцам пустой давать закон, 
Коль тёмен им и бесполезен он? 
Системы их не выучишь в три века; 
Они ведут к бесплодным лишь трудам. 
А я, друзья, скажу короче вам: 
Желать и ждать - вот счастье человека. 

Конец 1790-х - начало 1800-х гг.(?)


Блаженство
Ода

Зефир с ракитников пушистых 
Аврорин бисер осыпал; 
На озере в зыбях струистых 
Всходящий солнца луч играл. 
То с резвой ветерков станицей 
Он по водам мелькал зарницей; 
То молнией вился в травах; 
То на пестреющих цветах 
Он в ярких искрах рассыпался - 
И луг, казалось, загорался. 

Проснувшись, ручеёк играет 
В янтарных гладких берегах: 
То пену в жемчуг рассыпает 
На золотых своих кудрях 
И гордо по кремЕшкам льётся, 
Иль между роз украдкой вьётся, 
Им на ушко любовь журчит; 
То, закатясь в лесок, молчит 
И под столетним дубом дремлет, 
Иль соловьиным песням внемлет. 

За перлов облак закатился, 
Взвиваясь, жавронок стрелой - 
И громкий, звонкий свист разлился 
Под твердью светлоголубой. 
Граждане чистых вод безмолвны, 
Играя, рассекают волны, 
В весельи встретя новый день; 
Приятный свет, густая тень, 
Давая вольный путь отраде, 
Манят иль к пользе, иль к прохладе, 

Везде природы совершенство 
Луч осветил всходяща дня; 
Всё чувствует своё блаженство, 
Всё веселится вкруг меня, 
Всё видит счастье под ногами, 
Не гонится за ним морями: 
Никто от счастья не далек. 
Один лишь только человек, 
Гордясь свободой без свободы, 
Блаженства ищет вне природы. 

Ему лишь свод небесный низок, 
Тесна обширность дальних стран; 
Ему от юга север близок 
И мелок грозный океан. 
Среди богатства - нищ и беден, 
Средь пользы - ядовит и вреден. 
Он тем не сыт в алчбе своей, 
Чего довольно твари всей. 
Природа рай ему готовит - 
Он в нём ужасный ад становит. 

Ему весна целебны травы 
Со ароматом в дань несёт, 
И гряды с овощем кудрявы 
Горяще лето в дар даёт. 
Там осень нивы позлащает 
И в дар ему их посвящает; 
Сбирая виноград в полях, 
Шампанско пенит в хрусталях; 
Очистя воздух, смешан с ядом, 
Зима ему полезна хладом. 

Но он дары их презирает 
И мочною своей рукой 
Земли утробу раздирает, 
Во ад спускается живой, 
Геенну дерзостью смущает 
И нагло тамо похищает 
У фурий корень страшных бед - 
Пороки в золоте несет, 
В селитре лютые пожары, 
В меди громовые удары. 

И се он в громах гибель мещет, 
Куда его достигнет взор; 
Природа там его трепещет, 
Сердца трясутся крепких гор. 
Напрасно лев в леса дремучи, 
Напрасно ястреб в тёмны тучи 
Скрывают в робости свой след; 
Для сил его пределов нет. 
Он в небесах орлу опасен, 
Он кИту в безднах вод ужасен. 

Ужасен - и в развратной воле, 
Себе чтя тесным царством свет, 
Чтоб расширИть свою власть боле, 
Полки бессмертных создает, 
Превыше звёзд их ставит троны - 
И пишет им свои законы; 
Хвалясь, что сонм его богов, 
Держа в руках судьбу миров, 
Ему в угодность светом блещет, 
Низводит дождь и громы мещет. 

Но в мыслях гордых возносяся, 
Среди богов свой ставя трон 
И с ними молнией деляся, 
Ужели стал счастливей он? 
Ужель их рай, мечтой рождённый, 
Блаженством, счастьем насаждённый, 
Приближить к сердцу не возмог? 
Или его всемощный бог, 
Который мир из благ составил, 
В его лишь сердце зло оставил? 

Так, он один страдать назначен 
Из чувствующих тварей всех; 
В лучах блестящей славы мрачен, 
Уныл в объятиях утех, 
Среди забав тосклив и скучен, 
На троне с рабством неразлучен. 
На что ни кинет мрачный взгляд, 
Изо всего сосёт лишь яд; 
Одних мечтаний ложных жаждет - 
И между благ в несчастьи страждет. 

Ему покой и радость чужды: 
Рождён желаньями кипеть. 
Его отрада - множить нужды, 
Его мученье - их терпеть. 
Средь брани ищет он покою; 
Среди покоя - алчет бою; 
В неволе - враг земных богов; 
На воле - ищет злых оков; 
Он в будущем лишь счастье видит 
И в настоящем ненавидит. 

Так странник, ночью, в час погоды, 
Когда вихрь корни рвёт древес, 
И в бездны с гор бьют шумны воды, 
Под чёрной тучей воет лес, 
Почтя селенья близка знаком 
Огонь, рождён истлевшим злаком, 
К нему стремится, всё презрев - 
И колкий терн и тигров рев; 
А свет, сей свет ему любезный, 
Манит на край бездонной бездны. 

Но где ж блаженство обитает, 
Когда его в природе нет? 
Где царство, кое он мечтает? 
Где сей манящий чувства свет? - 
Вещают нам - вне протяженья, 
Где чувство есть, а нет движенья. 
Очисти смертный разум твой, 
Взгляни - твой рай перед тобой, 
Тебя одна лишь гордость мучит; 
Природа быть счастливым учит. 

Имея разум ослепленный 
И цену слаб вещей познать, 
Напрасно хочешь вне вселенной 
Своё ты счастье основать. 
Вотще свой рай ты удаляешь 
И новы благи вымышляешь. 
Умей ценить природы дар 
И, не взлетая, как Икар, 
Познай вещей ты совершенство - 
И ты себе найдёшь блаженство. 

1790-е годы


Аврорин бисер - роса.
Вне протяженья, Где чувство есть, а нет движенья - т. е. на том свете.

К другу моему
А. И. К.[лушину]

Скажи, любезный друг ты мой, 
Что сделалось со мной такое? 
Не сердце ль мне дано другое? 
Не разум ли мне дан иной? - 
Как будто сладко сновиденье, 
Моя исчезла тишина; 
Как море в лютое волненье, 
Душа моя возмущена. 
Едва одно желанье вспыхнет, 
Спешит за ним другое вслед; 
Едва одна мечта утихнет, 
Уже другая сердце рвет. 
Не столько ветры в поле чистом 
Колеблют гибкий, белый лён, 
Когда, бунтуя с рёвом, свистом, 
Деревья рвут из корня вон; 
Не столько годы рек суровы, 
Когда ко ужасу лугов 
Весной алмазны рвут оковы 
И ищут новых берегов; 
Не столько и они ужасны, 
Как страсти люты и опасны, 
Которые в груди моей 
Моё спокойство отравляют, 
И, раздирая сердце в ней, 
Смущённый разум подавляют. 
Так вот, мой друг любезный, плод, 
Который нам сулят науки! 
Теперь учёный весь народ 
Мои лишь множит только скуки. 
Платон, Сенека, Эпиктет, 
Все их учёные соборы, 
Все их угрюмы заговоры, 
Чтоб в школу превратить весь свет, 
Прекрасных девушек в Катонов 
И в Гераклитов всех Ветронов; 
Всё это только шум пустой. 
Пусть верит им народ простой, 
А я, мой друг, держусь той веры, 
Что это лишь одни химеры. 
Не так легко поправить мир! 
Скорей воскреснув новый Кир 
Иль Александр, без меры смелый, 
Чтоб расширИть свои пределы, 
Объявят всем звездам войну 
И приступом возьмут луну; 
Скорее Сен-Жермень восстанет 
И целый свет опять обманет; 
Скорей Вралин переродится, 
Стихи картавить устыдится 
И будет всеми так любим, 
Как ныне мил одним глухим; 
Скорей всё это здесь случится; - 
Но свет - останется, поверь, 
Таким, каков он есть теперь; 
А книги будут всё плодиться. 
К чему ж прочёл я столько книг, 
Из них ограду сердцу строя, 
Когда один лишь только миг - 
И я навек лишён покоя? - 
Когда лишь пара хитрых глаз, 
Улыбка скромная, лукава, - 
И филозофии отрава 
Дана в один короткий час. 
Премудрым воружась Платоном, 
Угрюмым Юнгом, Фенелоном, 
Задумал целый век я свой 
Против страстей стоять горой. 
Кто ж мог тогда мне быть опасен? - 
Ужли дитя в пятнадцать лет? - 
Конечно - вот каков здесь свет! - 
Ни в чём надежды верной нет; 
И труд мой стал совсем напрасен, 
Лишь встретился с Анютой я. 
Угрюмость умерла моя - 
Нагрелось сердце, закипело - 
С умом спокойство отлетело. 
Из всех наук тогда одна 
Казалась только мне важна - 
Наука, коя вечно в моде 
И честь приносит всей природе, 
Которую в пятнадцать лет 
Едва ль не всякий узнает, 
С приятностью лет тридцать учит, 
Которою никто не скучит, 
Доколе сам не скучен он; - 
Где мил, хотя тяжёл закон; 
В которой сердцу нужны силы, 
Хоть будь умок силён слегка; 
Где трудность всякая сладка; 
В которой даже слёзы милы - 
Те слёзы, с смехом пополам, 
Пролиты красотой стыдливой, 
Когда, осмелясь стать счастливой, 
Она даёт блаженство нам. 
Наука нужная, приятна, 
Без коей трудно век пробыть; 
Наука всем равно понятна - 
Уметь любить и милым быть. 
Вот чем тогда я занимался, 
Когда с Анютой повстречался; 
Из сердца мудрецов прогнал, 
В нём место ей одной лишь дал 
И от ученья отказался. 
Любовь дурачеству сродни: 
Деля весь свет между собою, 
Они, мой друг, вдвоём одни 
Владеть согласно стали мною. 
Вселяся в сердце глубоко, 
В нём тысячи затей родили, 
Все пылки страсти разбудили, 
Прогнав рассудок далеко. 
Едва прошла одна неделя, 
Как я себя не узнавал: 
Дичиться женщин перестал, 
Болтливых их бесед искал - 
И стал великий пустомеля. 
Всё в них казалось мне умно: 
Ужимки, к щегольству охота, 
Кокетство - даже и зевота - 
Всё нежно, всё оживлено; 
Всё прелестью и жаром блещет, 
Всё мило, даже то лино, 
Под коим бела грудь трепещет. 
Густые брови колесом 
Меня к утехам призывали, 
Хотя нередко угольком 
Они написаны бывали; 
Румянец сердце щекотал, 
Подобен розе свежей, алой, 
Хоть на щеке сухой и вялой 
Природу худо он играл; 
Поддельна грудь из тонких флёров, 
Приманка взорам - сердцу яд - 
Была милей всех их уборов, 
Мой развлекая жадный взгляд. 
Увижу ли где в модном свете 
Стан тощий, скрученный, сухой, 
Мне кажется, что пред собой 
Я вижу грацию в корсете. 
Но если, друг любезный мой, 
Мне ложны прелести столь милы 
И столь имеют много силы 
Мою кровь пылку волновать, - 
Представь же Аннушку прелестну, 
Одной природою любезну - 
Как нежный полевой цветок, 
Которого лелеет Флора, 
Румянит розова Аврора, 
Которого ещё не мог 
Помять нахальный ветерок; 
Представь - дай волю вображенью - 
И рассуди ты это сам, 
Какому должно быть движенью, 
Каким быть должно чудесам 
В горящем сердце, в сердце новом, 
Когда её увидел я? - 
Обворожилась грудь моя 
Её улыбкой, взором - словом: 
С тех пор, мой друг, я сам не свой. 
Любовь мой ум и сердце вяжет, 
И, не заботясь, кто что скажет, 
Хочу быть милым ей одной. 
Все дни мне стали недосужны, 
Твержу науку я любить; - 
Чтоб женщине любезным быть. 
Ты знаешь, нам не книги нужны. 
Пусть Аннушка моя умна, 
Но всё ведь женщина она. 
Для них магниты, талисманы - 
Жилеты, пряжки и кафтаны, 
Нередко пуговка одна. 
Я, правда, денег не имею; 
Так что же? - Я занять умею. 
Проснувшись с раннею зарею, 
Умножить векселя лечу - 
Увижу ль на глазах сомненье, 
Чтоб всё рассеять подозренье, 
Проценты клятвами плачу. 
Нередко, милым быть желая, 
Я перед зеркалом верчусь 
И, женский вкус к ужимкам зная, 
Ужимкам ловким их учусь; 
Лицом различны строю маски, 
Кривляю носик, губки, глазки, 
И, испужавшись сам себя, 
Ворчу, что вялая природа 
Не доработала меня 
И так пустила, как урода. 
Досада сильная берет, 
Почто я выпущен на свет 
С такою грубой головою. - 
Забывшись, рок я поношу 
И головы другой прошу, - 
Не зная, чем и той я стою, 
Которую теперь ношу. 
Вот как любовь играет нами! 
Как честью скромный лицемер; 
Как службой модный офицер; 
Как жёны хитрые мужьями. 
Не день, как ты меня узнал; 
Не год, как мы друзья с тобою, 
Как ты, мой друг, передо мною 
Малейшей мысли не скрывал, 
И сам в душе моей читал; - 
Скажи ж: таков ли я бывал? - 
Сует, бывало, ненавидя, 
В тулупе летом, дома сидя, 
Чинов я пышных не искал; 
И счастья в том не полагал, 
Чтоб в низком важничать народе, - 
В прихожих ползать не ходил. 
Мне чин один лишь лестен был, 
Который я ношу в природе, - 
Чин человека; - в нём лишь быть 
Я ставил должностью, забавой; 
Его достойно сохранить 
Считал одной неложной славой. 
Теперь, мой друг, исчез тот мрак, 
И мыслю я совсем не так. 
Отставка начала мне скучить, 
Хочу опять надеть мундир - 
«Как счастлив тот, кто бригадир; 
Кто может вдруг шестёрку мучить!» - 
Кричу нередко сгоряча, 
И шлем и латы надеваю, 
В сраженьях мыслию летаю, 
Как рюмки, башни разбиваю 
И армии рублю сплеча; 
Потом, в торжественной минуте, 
Я возвращаюся к Анюте, 
Покрытый лавровым венком; 
Изрублен, крив, без рук и хром; 
Из-под медвежьей тёплой шубы 
Замёрзло сердце ей дарю; 
И сквозь расколотые зубы 
Про стару нежность говорю, 
Тем конча всё своё искусство, 
Чтоб раздразнить в ней пылко чувство. 
Бывало, мне и нужды нет, 
Где мир и где война сурова, 
Не слышу я - и сам ни слова, - 
Иди как хочет здешний свет. - 
Теперь, мой друг, во всё вплетаюсь 
И нужным быть везде хочу; 
То к Западу с войной лечу, 
То важной мыслью занимаюсь 
Европу миром подарить, 
Иль свет по-новому делить, - 
И быв нигде, ни в чём не нужен, 
Везде проворен и досужен; 
И всё лишь только для того, 
Чтоб луч величья моего 
Привлёк ко мне Анюту милу; 
Чтоб, зная цену в нём и силу, - 
Сдалась бы всею мне душой 
И стала б барыней большой.
Бывало, мне покой мой сладок,
Честь выше злата я считал; 
С богатством совесть не равнял 
И к деньгам был ничуть не падок. 
Теперь хотел бы Крезом быть, 
Чтоб Аннушки любовь купить; - 
Индейски берега жемчужны 
Теперь мне надобны и нужны. 
Нередко мысленно беру 
Я в сундуки свои Перу, 
И, никакой не сделав службы, 
Хочу, чтобы судьбой из дружбы 
За мной лишь было скреплено 
Сибири золотое дно: 
Чтобы иметь большую славу 
Анюту в золоте водить, 
Анюту с золота кормить, 
Её на золоте поить 
И деньги сыпать ей в забаву. 
Вот жизнь весть начал я какую! 
Жалей о мне, мой друг, жалей - 
Одна мечта родит другую, 
И все - одна другой глупей; - 
Но что с природой делать станешь? 
Её, мой друг, не перетянешь. 
Быть может, что когда-нибудь 
Мой дух опять остепенится; 
Моя простынет жарка грудь - 
И сердце будет тише биться, 
И страсти мне дадут покой. 
Зло так, как благо, - здесь не вечно; 
Я успокоюся конечно; 
Но где? - под гробовой доской. 

[1793]


Ветрон - молодой повеса, ветренник; имя взято из комедии Клушина «Смех и горе».
Сен-Жермен - известный в XVIII веке шарлатан (подобно другому шарлатану того времени - Калиостро).
Юнг (1681-1765) - английский поэт, автор поэмы «Ночные размышления» (или «Ночи»).
Фенелон (1651-1715) - французский писатель, автор политико-нравоучительного романа «Приключения Телемака».
Бригадир - воинский чин, выше полковника и ниже генерала.
Шестёрку мучить - ездить в карете, запряжённой шестью лошадьми, было в XVIII веке привилегией лиц, имевших высшие чины.

Биография

И. А. Крылов, великий баснописец, был сыном бедного армейского офицера. Семья Крыловых постоянно переезжала с места на место, и где родился писатель, в точности неизвестно - вероятнее всего, в Заволжье.

В 1775 отец Крылова, оставив военную службу, осел в Твери и стал мелким чиновником. Малолетний Крылов обучался французскому языку и начаткам наук вместе с детьми тверского губернатора, пускавшего Крылова в дом из милости. Дальнейшего образования Крылов, собственно, и не получил, хотя его обширным знаниям впоследствии удивлялся Пушкин. На десятом году Крылов остался без отца и, чтобы поддержать семейство, за ничтожную плату служил писцом в тверском магистрате.

Переехав в 1783 в Петербург, Крылов 4 года работал в Казённой палате. Тогда же он, совсем ещё юным, пробует свои силы в драматургии, сочиняя главным образом комедии. В них Крылов зло высмеивал пороки дворянства, и попасть на сцену его произведения, разумеется, не могли. С 1789 по 1793 Крылов в компании с другими литераторами издавал сатирические журналы: «Почта духов», «Зритель», «Санкт-Петербургский Меркурий». Это были боевые демократические издания, нападавшие на самодержавный деспотизм. Крылов публикует свои повести («Каиб» и «Похвальная речь в память моему дедушке»), проявив блестящее мастерство сатирика.

Литературная и журнальная деятельность Крылова вызвала недовольство правительства, над ним был установлен полицейский надзор. Крылов покинул столицу и 10 лет не выступал в печати. С 1805 он начал писать басни, принесшие ему громкую славу.

Снова поселившись в Петербурге и непрестанно работая над баснями, Крылов почти 30 лет, с 1812 по 1841, прослужил в Публичной библиотеке библиотекарем.

Под старость он был окружён всеобщим почётом, с ним дружили лучшие русские люди того времени. Крылов - сатирик, обличитель пороков крепостной, бюрократической России, несравненный мастер языка - является одним из зачинателей русского реализма.


[Статьи (2) об И. Крылове]


Стихотворения взяты из книги:

1. Лиры и трубы. Русская поэзия XVIII века. М., «Дет. лит.», 1973