Михаил Кузмин

Михаил Кузмин. Michael Kuzmin

Кузмин Михаил Алексеевич [6 (18) октября 1872, Ярославль - 1 марта 1936, Ленинград; похоронен на Волковом кладбище], русский писатель, композитор, музыкальный критик. Примыкал к символизму, затем к акмеизму. Сборник стихов «Александрийские песни» (1921), «Форель разбивает лёд» (1929). Проза (повесть «Чудесная жизнь Иосифа Бальзамо, графа Калиостро», 1919; романы «Тихий страж», 1916, и др.). Переводы зарубежных классиков (Апулей). Вокальные произведения (многие на собственные тексты), музыка для драматического театра.

Подробнее

Фотогалерея (24)

Все авторские права на произведения принадлежат их авторам и охраняются законом.
Если Вы считаете, что Ваши права нарушены, - немедленно свяжитесь с автором сайта.

Стихи (15):

***

Намёк на жизнь, намёки на любовь... 
Трава, весна, безоблачное небо... 
И милый взгляд напоминает вновь 
О том, что мне нужней воды и хлеба. 

Немного нежности... Часы летят... 
Вход запрещён порывам и угарам. 
И музыканты еле веселят 
Прилично-стареньким репертуаром. 

По правилам благословенный день: 
Влюблённость, выставка и завтрак с Вами, 
Но всё мне кажется, что я лишь тень 
Ловлю ненастоящими руками. 

И эта призрачность и зыбкий сон 
Мне дороги, как луг пушистый пчёлам. 
А может быть, я слишком приучён 
Проигрывать игру с лицом весёлым. 

8 июня 1924


Пушкин

Он жив! У всех душа нетленна, 
Но он особенно живёт! 
Благоговейно и блаженно 
Вкушаем вечной жизни мёд. 
Пленительны и полнозвучны, 
Текут родимые слова... 
Как наши выдумки докучны, 
И новизна как не нова! 
Но в совершенства хладный камень 
Его черты нельзя замкнуть: 
Бежит, горя, летучий пламень, 
Взволнованно вздымая грудь. 
Он - жрец и он весёлый малый, 
Пророк и страстный человек, 
Но в смене чувства небывалой 
К одной черте направлен бег. 
Москва и лик Петра победный, 
Деревня, Моцарт и Жуан, 
И мрачный Германн, Всадник Медный, 
И наше солнце, наш туман! 
Романтик, классик, старый, новый? 
Он - Пушкин, и бессмертен он! 
К чему же школьные оковы 
Тому, кто сам себе закон? 
Из стран, откуда нет возврата, 
Через года он бросил мост; 
И если в нём признаем брата, 
Он не обидится: он прост, 
И он живой. Живая шутка 
Живит арапские уста, 
И смех, и звон, и прибаутка 
Влекут в бывалые места. 
Так полон голос милой жизни, 
Такою прелестью живим, 
Что слышим мы в печальной тризне 
Дыханье светлых именин. 

1921


***

Декабрь морозит в небе розовом, 
нетопленый чернеет дом. 
И мы, как Меншиков в Берёзове, 
читаем Библию и ждём. 

И ждём чего? Самим известно ли? 
Какой спасительной руки? 
Уж вспухнувшие пальцы треснули, 
и развалились башмаки. 

Уже не говорят о Врангеле, 
тупые протекают дни. 
На златокованом архангеле 
лишь млеют сладостно огни. 

Пошли нам долгое терпение, 
и лёгкий дух, и крепкий сон, 
и милых книг святое чтение, 
и неизменный небосклон. 

Но если ангел скорбно склонится, 
заплакав: «Это навсегда», 
пусть упадёт, как беззаконница, 
меня водившая звезда. 

Нет, только в ссылке, только в ссылке мы, 
о, бедная моя любовь. 
Лучами нежными, не пылкими, 
родная согревает кровь, 

окрашивает губы розовым, 
не холоден минутный дом. 
И мы, как Меншиков в Берёзове, 
читаем Библию и ждём. 

1920


А. Д. Меншиков (1673-1729) - сподвижник Петра I. При Петре II попал в опалу и был сослан с семьёй в Берёзов.
Уже не говорят о Врангеле - в ноябре 1920 П. Н. Врангель начал эвакуацию своих частей из Крыма.

Русская революция

Словно сто лет прошло, а всего неделя! 
Какое, неделя... двадцать четыре часа! 
Сам Сатурн удивился: никогда доселе 
Не вертелась такой вертушкой его коса. 
Вчера ещё народ стоял тёмной кучей, 
Изредка шарахаясь и смутно крича, 
А Аничков дворец красной и пустынной тучей 
Слал залп за залпом с продажного плеча. 
Вести (такие обычные вести!) 
Змеями ползли: «Там пятьдесят, там двести 
Убитых...» Двинулись казаки. 
«Они отказались. Стрелять не будут!..» - 
Шипят с поднятыми воротниками шпики. 
Сегодня... сегодня солнце, встав, 
Увидело в казармах отворенными все ворота. 
Ни караульных, ни городовых, ни застав. 
Словно никогда и не было ни охранника, ни пулемёта. 
Играет музыка. Около Кирочной бой, 
Но как-то исчезла последняя тень испуга. 
Войска за свободу! Боже, о Боже мой! 
Все готовы обнимать друг друга. 
Вспомните это утро после чёрного вечера, 
Это солнце и блестящую медь, 
Вспомните, что не снилось вам в далёкие вечера, 
Но что заставляло ваше сердце гореть! 
Вести всё радостнее, как стая голубей... 
«Взята Крепость... Адмиралтейство пало!» 
Небо всё ясней, всё голубей. 
Как будто Пасха в посту настала. 
Только к вечеру чердачные совы 
Начинают перекличку выстрелов, 
С тупым безумием до конца готовы 
Свою наёмную жизнь выстрадать. 
Мчатся грузовые автомобили, 
Мальчики везут министров в Думу, 
И к быстрому шуму 
«Ура» льнёт, как столб пыли. 
Смех? Но к чему же постные лица, 
Мы не только хороним, мы строим новый дом. 
Как всем в нём разместиться, 
Подумаем мы потом. 
Помните это начало советских депеш, 
Головокружительное: «Всем, всем, всем!» 
Словно голодному говорят: «Ешь!» 
А он, улыбаясь, отвечает: «Ем». 
По словам прошёлся крепкий наждак 
(Обновители языка, нате-ка!). 
И слово «гражданин» звучит так, 
Словно его впервые выдумала грамматика. 
Русская революция, - юношеская, целомудренная, благая, - 
Не повторяет, только брата видит во французе, 
И проходит по тротуарам, простая, 
Словно ангел в рабочей блузе. 

Март 1917


27 февраля 1917 начался массовый переход войск на сторону восставших в Петрограде, 28 февраля и 1 марта были арестованы царские министры, а 2 марта отрёкся от престола Николай II.
Сатурн (Кронос) - в античной мифологии бог, пожиравший своих детей.
Пасха в посту настала - февральская революция произошла во время Великого Поста.
чердачные совы - полицейские, стреляющие с чердаков.

***

Какая белизна и кроткий сон! 
Но силы спящих тихо прибывают, 
И золочёный, бледный небосклон 
Зари вуали розой закрывают. 
В мечтах такие вечера бывают, 
Когда не знаешь, спишь или спишь, 
И каплют медленно алмазы с крыш. 

Смотря на солнца киноварный знак, 
Душою умиляешься убогой. 
О, в этой белой из белейших рак 
Уснуть, не волноваться бы тревогой! 
Почили... Путник, речью нас не трогай! 
Никто не скажет, жив ли я, не жив, - 
Так убедителен тот сон и лжив. 

Целительный пушится лёгкий снег 
И, кровью нежною горя, алеет, 
Но для побед, для новых, лучших нег 
Проснуться сердце медлит и не смеет: 
Так терпеливо летом яблок спеет, 
Пока багрянцем август не махнёт, - 
И зрелый плод на землю упадёт. 

6 января 1917


Луна

Луна! Где встретились!.. сквозь люки 
Ты беспрепятственно глядишь, 
Как будто фокусника трюки, 
Что из цилиндра тянет мышь. 
Тебе милей была бы урна, 
Руины, жалостный пейзаж! 
А мы устроились недурно, 
Забравшись за чужой багаж! 
Всё спит; попахивает дёгтем, 
Мочалой прелой от рогож... 
И вдруг, как у Рэнбо, под ногтем 
Торжественная щёлкнет вошь. 
И нам тепло, и не темно нам, 
Уютно. Качки - нет следа. 
По фантастическим законам 
Не вспоминается еда... 
Сосед храпит. Луна свободно 
Его ласкает как угодно, 
И сладострастна и чиста, 
Во всевозможные места. 
Я не ревнив к такому горю: 
Ведь стоит руку протянуть, - 
И я с луной легко поспорю 
На деле, а не как-нибудь! 
Вдруг... Как?.. смотрю, смотрю... черты 
Чужие вовсе... Разве ты 
Таким и был? И нос, и рот.. 
Он у того совсем не тот. 
Зачем же голод, трюм и море, 
Зубов нечищенных оскал? 
Ужели злых фантасмагорий, 
Луна, игрушкою я стал? 
Но так доверчиво дыханье, 
И грудь худая так тепла, 
Что в тёмном, горестном лобзаньи 
Я забываю всё дотла. 

1916


***

Под вечер выйдь в луга поёмные, 
На скошенную ляг траву... 
Какие нежные и томные 
Приходят мысли наяву! 
Струятся небеса сиянием, 
Эфир мерцает лёгким сном, 
Как перед сладостным свиданием, 
Когда уж видишь отчий дом. 
Всё трепетней, всё благодарнее 
Встречает сердце мир простой, 
И лай собак за сыроварнею, 
И мост, и луг, и водопой. 
Я вижу всё: и садик с вишнями, 
И скатертью накрытый стол, 
И облако стезями вышними 
Плывёт, как радостный посол. 
Архангельские оперения 
Лазурную узорят твердь. 
В таком пленительном горении 
Легка и незаметна смерть. 
Покинет птица клетку узкую, 
Растает тело... всё забудь: 
И милую природу русскую, 
И милый тягостный твой путь. 
Что мне приснится, что вспомянется 
В последнем блеске бытия? 
На что душа моя оглянется, 
Идя в нездешние края? 
На что-нибудь совсем домашнее, 
Что и не вспомнишь вот теперь: 
Прогулку по саду вчерашнюю, 
Открытую на солнце дверь. 
Ведь мысли сделались летучими, 
И правишь ими уж не ты, - 
Угнаться ль волею за тучами, 
Что смотрят с синей высоты? 
Но смерть-стрелок напрасно целится, 
Я странной обречён судьбе. 
Что неделимо, то не делится; 
Я всё живу... живу в тебе. 

Июнь 1916


Царевич Димитрий

Давно уж жаворонки прилетели, 
Вернулись в гнёзда громкие грачи, 
Поскрипывают весело качели, 
Ещё не знойны майские лучи. 
О май-волшебник, как глаза ты застишь 
Слезою радостной, как летом тень! 
Как хорошо: светло, все окна настежь, 
Под ними тёмная ещё сирень! 
Ах, пробежаться бы за квасом в ледник, 
Черёмуху у кухни оборвать! 
Но ты - царевич, царский ты наследник: 
Тебе негоже козликом скакать. 
Ты медленно по садику гуляешь 
И, кажется, самой травы не мнёшь. 
Глядишь на облако, не замечаешь, 
Что на тебя направлен чей-то нож. 
Далёкий звон сомненья сладко лечит: 
Здесь не Москва, здесь тихо и легко... 
Орешки сжал, гадаешь: чет иль нечет, 
А жаворонки вьются высоко. 
Твоё лицо болезненно опухло, 
Темно горит ещё бесстрастный взгляд, 
Как будто в нём не навсегда потухло 
Мерцанье заалтарное лампад. 
Что милому царевичу враждебно? 
На беззащитного кто строит ков? 
Зачем же руки складывать молебно, 
Как будто ты удар принять готов? 
Закинул горло детское невинно 
И, ожерельем хвастаясь, не ждёт, 
Что скоро шею грозно и рубинно 
Другое ожерелье обовьёт. 
Завыли мамки, вопль и плач царицы... 
Звучит немолчно в зареве набат, 
А на траве - в кровавой багрянице 
Царя Феодора убитый брат. 
В заре горит грядущих гроз багрянец, 
Мятеж и мрак, невнятные слова, 
И чудится далёкий самозванец 
И пленная, растленная Москва! 
Но ты, наш мученик, ты свят навеки, 
Всю злобу и все козни одолев... 
Тебя слепцы прославят и калеки, 
Сложив тебе бесхитростный напев. 
Так тих твой лик, тиха святая рака, 
И тише стал Архангельский Собор, 
А из кровавой старины и мрака 
Нам светится твой детский, светлый взор. 
Пусть говорит заносчивый историк, 
Что не царевич в Угличе убит, 
Всё так же жребий твой, высок и горек, 
Димитрий-отрок, в небесах горит. 
О вешний цвет, на всех путях ты нужен, 
И в мирный, и в тревожный, смутный миг! 
Ведь каждая из маленьких жемчужин 
Твоих дороже толстых, мёртвых книг. 
О убиенный, Ангел легкокрылый! 
Ты справишься с разрухой и бедой 
И в нашей жизни, тусклой и унылой, 
Засветишь тихой утренней звездой. 

февраль 1916


Архангельский Собор - в нём находится рака царевича Дмитрия.
Пусть говорит заносчивый историк - имется в виду книга К. Валишевского «Революционный кризис», вышедшая в русском переводе в 1911, где автор оспаривает версию гибели царевича Дмитрия, предполагая, что вместо него был убит неизвестный мальчик.

***

А. С. Рославлеву 
Я знаю вас не понаслышке, 
О верхней Волги города! 
Кремлей чешуйчатые вышки, 
Мне не забыть вас никогда! 
И знаю я, как ночи долги, 
Как яр и краток зимний день, - 
Я сам родился ведь на Волге, 
Где с удалью сдружилась лень, 
Где исстари благочестивы 
И сметливы, где говор крут, 
Где весело сбегают нивы 
К реке, где молятся и врут, 
Где Ярославль горит, что в митре 
У патриарха ал рубин, 
Где рос царевич наш Димитрий, 
Зарозовевший кровью крин, 
Где всё привольно, всё степенно, 
Где всё сияет, всё цветёт, 
Где Волга медленно и пенно 
К морям далёким путь ведёт. 
Я знаю бег саней ковровых 
И розы щёк на холоду, 
Морозов царственно-суровых 
В другом краю я не найду. 
Я знаю звон великопостный, 
В бору далёком малый скит, - 
И в жизни сладостной и косной 
Какой-то тайный есть магнит. 
Я помню запах гряд малинных 
И горниц праздничных уют, 
Напевы служб умильно-длинных 
До сей поры в душе поют. 
Не знаю, прав ли я, не прав ли, 
Не по указке я люблю. 
За то, что вырос в Ярославле, 
Свою судьбу благословлю! 

Январь 1916


Рославлев Александр Степанович (1883-1920) - поэт и прозаик, знакомый Кузмина.
Крин - лилия.

***

Рано горлица проворковала, 
Утром под окном моим пропела: 
«Что не бьёшься, сердце, как бывало? 
Или ты во сне окаменело? 
Боже упаси, не стало ль старо, 
Заморожено ль какой кручиной? 
Тут из печки не достанешь жара, 
Теплой не согреешься овчиной». 
Пташка милая, я застываю, 
Погибаю в пагубной дремоте, 
Глаз своих давно не открываю, 
Ни костей не чувствую, ни плоти. 
Лишь глубоко уголёчек тлеет, 
В сердце тлеет уголёчек малый. 
Слышу я сквозь сон: уж ветер веет, 
Синий пламень раздувает в алый. 

Осень 1911


***

Кому есть выбор, выбирает; 
Кто в путь собрался, - пусть идёт; 
Следи за картой, кто играет, 
Лети скорей, кому - полёт. 
Ах, выбор вольный иль невольный 
Всегда отрадней трёх дорог! 
Путь без тревоги, путь безбольный - 
Тот путь, куда ведёт нас рок. 
Зачем пленяться дерзкой сшибкой? 
Ты - мирный путник, не боец. 
Ошибку думаешь ошибкой 
Поправить ты, смешной слепец? 
Всё, что прошло, как груз ненужный, 
Оставь у входа навсегда. 
Иди без дум росой жемчужной, 
Пока горит твоя звезда. 
Летают низко голубята, 
Орёл на солнце взор вперил. 
Всё, что случается, то свято; 
Кого полюбишь, тот и мил. 

Ноябрь 1907


***

О, быть покинутым - какое счастье! 
Какой безмерный в прошлом виден свет 
Так после лета - зимнее ненастье: 
Всё помнишь солнце, хоть его уж нет. 

Сухой цветок, любовных писем связка, 
Улыбка глаз, счастливых встречи две, - 
Пускай теперь в пути темно и вязко, 
Но ты весной бродил по мураве. 

Ах, есть другой урок для сладострастья, 
Иной есть путь - пустынен и широк. 
О, быть покинутым - такое счастье! 
Быть нелюбимым - вот горчайший рок. 

Сентябрь 1907


Любви утехи

К рассказу С. Ауслендера 
«Вечер у г-на де Севираж» 

Plaisir d'amour ne dure qu'un moment. 
Chagrin d'amour dure toute la vie. * 
Любви утехи длятся миг единый, 
Любви страданья длятся долгий век. 
Как счастлив был я с милою Надиной, 
Как жадно пил я кубок томных нег! 

Но ах! недолго той любови нежной 
Мы собирали сладкие плоды: 
Поток времён, несытый и мятежный, 
Смыл на песке любимые следы. 

На том лужке, где вместе мы резвились, 
Коса скосила мягкую траву; 
Венки любви, увы! они развились, 
Надины я не вижу наяву. 

Но долго после в томном жаре нег 
Других красавиц звал в бреду Надиной. 
Любви страданья длятся долгий век, 
Любви утехи длятся миг единый. 

Ноябрь 1906


* Наслаждение любви длится лишь мгновенье,
Тоска любви длится всю жизнь (фр.).

***

Утраченного чародейства 
Весёлым ветрам не вернуть! 
А хочется Адмиралтейству 
Пронзить лазоревую муть. 
Притворно Невской перспективы 
Зовёт широкий коридор, 
Но кажется жестоко лживым 
Былого счастия обзор. 
Я знаю, будет всё, как было, 
Как в старину, как прошлый год; 
Кому семнадцать лет пробило, 
Тому осьмнадцатый пойдёт. 
Настанет лето, будет душно, 
Летает детское серсо, 
Но механично и бездушно 
Природы косной колесо. 
За ивовым гоняйся пухом, 
Глядись, хоть день, в речную тишь, 
Но вольным и влюблённым духом 
Свои мечты не оживишь. 
Все схемы — скаредны и тощи, 
Освободимся ль от оков, 
Окостенеем ли, как мощи, 
На удивление веков? 
И вскроют, словно весть о чуде, 
Нетленной жизни нашей клеть, 
Сказав: «Как странно жили люди: 
Могли любить, мечтать и петь!» 

?


***

Мне не спится: дух томится, 
Голова моя кружится 
И постель моя пуста, - 
Где же руки, где же плечи, 
Где ж прерывистые речи 
И любимые уста?.. 

Одеяло обвивало, 
Тело знойное пылало, 
За окном чернела ночь... 
Сердце бьётся, сухи руки. 
Отогнать любовной скуки 
Я не в силах, мне невмочь... 

Прижимались, целовались, 
Друг со дружкою сплетались, 
Как с змеёю паладин... 
Уж в окно запахла мята, 
И подушка вся измята, 
И один я, всё один... 

?


Биография

Михаил Алексеевич Кузмин родился в Ярославле, детство провёл в Саратове, с 13 лет жил в Петербурге. Волга и Петербург - две родины и две важные темы его творчества. Родители Кузмина были староверами; русские, «заволжские» корни кузминской поэзии заметили ещё Анненский и Блок. В конце 1890-х - начале 1900-х годов, после глубокого духовного кризиса и путешествий в Египет, в Италию, он много ездит по русскому Северу, изучает сектантские песни, духовные стихи. Определяются его наиболее устойчивые интересы: раннее христианство с элементами язычества, францисканство, старообрядчество, гностицизм.

Три года Кузмин учился в Петербургской консерватории у И. А. Римского-Корсакова; музыка осталась одним из главных увлечений поэта. Сопутствовала она и его вступлению в литературу: написанный свободным стихом цикл «Александрийские песни», принесший Кузмину известность (вошёл в его первый сборник «Сети». М., 1908), создавался именно как песни и романсы. Стилизованная «под XVIII в.» музыкальная пастораль Кузмина «Куранты любви», охотно им исполнявшаяся, была издана вместе с нотами (М., 1910). Кузмин - автор музыки к постановке «Балаганчика» Блока в театре Комиссаржевской. Был связан с Дягилевым, К. Сомовым и другими деятелями «Мира Искусства», театральными кругами; несколько лет (1907-1912) Кузмин - постоянный насельник «башни» Вяч. Иванова. 1905-1909 годы - период подчёркнутого эстетства и дендизма Кузмина. Блок считал их «маскарадными» и надеялся, что Кузмин «стряхнёт с себя ветошь капризной лёгкости». В дальнейшем поэзия Кузмина обретает большую глубину и одухотворённость.

Являясь своим, «домашним» человеком в различных артистических кругах, Кузмин ни с одним из направлений не был связан организационно, охраняя присущую ему художническую независимость. Творчество Кузмина снимает существенную в русской поэзии XX века оппозицию «символизм-акмеизм». Уважение и внимание к предметному миру с ясными и чёткими контурами сделали его учителем акмеистов. Но «мелочи» жизни для него не самоценны, они воплощают милость Божью, которая даётся смиренным. Предметный мир у зрелого Кузмина непременно пронизан горним светом («В капле малой - Божество»). В этом Кузмин - человек позднего символизма. «Вещный» символизм Кузмина и сходен с символизмом Анненского и полярен ему: у Анненского «вещи» объединены с человеком глубоким родственным страданием, общей отторженностью от целой» и заброшенностью в трёхмерный мир, у Кузмина - родственным же, но радостным, благодарным, «францисканским» чувством общей причастности к высшему, духовному началу. Ведущая тема его зрелой лирики (а также и прозы) - путь души через любовь и красоту к духовному просветлению. Душа («Психея») и сердце - излюбленные образы поэзии Кузмина, им сопутствуют образы пути, полёта, лёгкости.

При всей цельности облика автора в кузминской поэзии (не подменяемого «лирическим героем») в нём остаётся противоречие, создающее трудность для восприятия: соединение глубокой религиозности - церковной, обрядовой, бытовой - с дендизмом, эстетством, с пряной и сентиментальной эротикой. Может быть, что-то здесь прояснит автохарактеристика из письма 1901 г.: «Я только прислушиваюсь и звучу как гонг, ударяемый кем-то. Кто я, чтобы придумывать? Я могу придумывать причёски, духи, цвет рубашек, переплёты книг, но духа я не ломаю и не придумываю». Во всём творчестве Кузмина два плана как бы накладываются и пронизывают друг друга: «мелочи» то сквозят глубиной, то совсем затемняют её.

Стихи Кузмина в сборниках 1918-1929 всё более усложняются, становятся герметичны, появляются трагические ноты. Гностическая, оккультная, магическая тематика и многократное взаимоотражение образов-символов разных культурно-исторических планов в поздней лирике Кузмина порой делают её чрезвычайно трудной для прочтения. Но часто при этом сохраняется и «прекрасная ясность». Художественное воздействие достигается самим сочетанием простоты и загадочности: «Чем рассудку темней и гуще./Тем легче лёгкой душе».

Раскованность и изощрённость поэтической формы Кузмина, безграничная свобода выбора тем, слов и звучаний, возможность бесконечных взаимоотражений образов могут ощущаться как некая опасность для поэзии, как предел дозволенного в искусстве. Но в поэзии Кузмина свобода не переходит в произвол, умеряясь вольной покорностью внешнему и внутреннему канону.

Русская поэзия серебряного века. 1890-1917. Антология. Ред. М. Гаспаров, И. Корецкая и др. Москва: Наука, 1993


КУЗМИН, Михаил Алексеевич [23.IX(5.X).1875, Ярославль, - 3.III.1936, Ленинград] - русский писатель. Родился в дворянской семье. Печататься начал в 1905. В начале литературного пути Кузмин примыкал к символистам, затем в его творчестве обозначился переход к акмеизму. Поэзия, проза и драматургия Кузмина обращены к чувственно-осязаемому, предметному миру, в изображении которого господствует мотив иллюзорности, зыбкости, непостоянства («Разве меньше я стану любить эти милые хрупкие вещи за их тленность?»). В поэтическом мироощущении Кузмина доминируют черты упадка, увядания культуры: утончённость и изящество, переходящие в манерность, стилизация, обнажающая условный характер реминисценций, снисходительно-иронический взгляд на вещи. Отсюда же - примитивизм образного рисунка, нарочитые «небрежности» слога и ритма, призванные сообщить интонации наивность безыскусной речи. «Дар стиха певучего и лёгкого» (В. Брюсов) позволил Кузмину заметно раздвинуть ритмичёский диапазон камерной лирики (например, в «Александрийских песнях», написанных свободным стихом). В его творчестве на первый план выдвинут момент «игры», театрального и кукольного представления, «священного фарса» (А. Блок), что сближало его с художниками «Мира искусства» (К. Сомов, С. Судейкин и др.). В прозаических «жизнеописаниях» Кузмина («Чудесная жизнь Иосифа Бальзамо, графа Калиостро», 1919, и др.) острая, занимательная фабула диктуется «капризами судьбы», повинуясь которой герои испытывают множество приключений и метаморфоз. Со временем в стиле Кузмина сгущаются утрировка, гротеск, приёмы т. н. остранения. В поздних произведениях намечаются модернистские тенденции, близкие сюрреализму («Для Августа», 1927; «Лазарь», 1928). Переводил из Боккаччо, Апулея, Шекспира, писал по вопросам литературы, театра, живописи.

Соч.: Собр. соч., т. 1-9, П., 1914-18; Нездешние вечера. Стихи, П., 1921; Вторник Мэри. Представление в 3-х ч. для кукол живых или деревянных, П., 1921; Параболы. Стихи. 1921-22, П., 1923; Условности. Статьи об иск-ве, П., 1923; Новый Гуль. Стихи, Л., 1924; Форель разбивает лёд. Стихи. 1925-28, Л., 1929.

Лит.: Блок А., О драме, Собр. соч. в восьми томах, т. 5, М. - Л., 1962; его же, Письма о поэзии, там же; Иванов Вяч. , О прозе М. Кузмина, «Аполлон», 1910, № 7; Брюсов В., М. Кузмин [и др.], в его кн.: Далёкие и близкие, М., 1912; Жирмунский В., Преодолевшие символизм, «Рус. мысль», 1916, кн. 12; Зноско-Боровский Е., О творчестве М. Кузмина, «Аполлон», 1917, № 4-5; Голлербах Э., Радостный путник, «Кн. и революция», 1922, № 3; Гумилёв Н., Письма о рус. поэзии, П., 1923; Эйхенбаум Б., О прозе М. Кузмина, в его кн.: Сквозь литературу, Л., 1924; Цветаева М., Нездешний вечер, в её кн.: Проза, Нью-Йорк, 1953.

А. Корнеев

Краткая литературная энциклопедия: В 9 т. - Т. 3. - М.: Советская энциклопедия, 1963


КУЗМИН Михаил Алексеевич [1875-] - поэт и беллетрист. Родился в Ярославле в дворянской семье. Детство провёл в Саратове; с 1885 жил в Петербурге, где учился в гимназии, а затем в консерватории. Совершил длительное путешествие в Италию и Египет. По возвращении сблизился со старообрядцами, с которыми ездил в поисках древних икон по северным губерниям. В печати выступил лишь в 1905. Творчество Кузмина знаменует процесс буржуазного перерождения дворянской интеллигенции XX века. Оно выражает собой экспансию в область искусства буржуазно-помещичьего блока эпохи буржуазного подновления царизма (столыпинщина), блока, восторжествовавшего после 1905, стремившегося к всестороннему использованию своего положения, к утончённому наслаждению жизнью, к художественной сублимации своего бытия, к эстетизации своего быта, вариант которого и представляет «кларизм» Кузмина. Отталкиваясь от упадочно-дворянского символизма и импрессионизма, Кузмин противопоставляет им тенденции кларизма. Искусство для Кузмина уже не религиозное священнодействие, как у символистов, а «весёлое ремесло», требующее рационального оформления художественной материи, строгой логической оправданности каждой композиционной детали. Поэзия Кузмина реализует классические принципы раздельности (отчётливости, меры, строя), гармонии, равновесия формы и содержания. Для неё характерны размеренные периоды, господствует классический размер стиха - 4-стопный ямб. Стих Кузмина не напевен; его свободные стихи близятся к разговорной речи, имеют характер интимной непринуждённой беседы. Кузмин выдвигает классический принцип чётких границ жанров: «...в рассказе пусть рассказывается, в драме пусть действуют, лирику сохраните для стихов». Проза у Кузмина вновь приобретает повествовательный характер, ситуация господствует над типажем, нет описания деталей среды, быта, обстановки, если они не необходимы для хода действия. Психологизм вытесняется фабульностью, развитием занимательной интриги авантюрного романа, преобладает изображение внешних событий и предметов. Кузмин восстанавливает начало пластической формы, предметности. Если импрессионизм растворял вещи в потоке ощущений, а символизм изображал их лишь как ознаменования потустороннего, то Кузмин выдвигает значимость вещно-предметного мира самого по себе, самоценность материального, телесного, конечного, в связи с чем в его поэзии большую роль играет натюрморт, «дух мелочей прелестных и воздушных». Психика деклассирующегося дворянина, захватываемого в орбиту буржуазного мира, влекущего, но во многом ещё чуждого, закрепляется у Кузмина также в образах героев его авантюрных повестей (Лебеф, Фирфакс, Элевсипп и др.). Характерные их черты: сильное чувство жизни, всепоглощающая жажда наслаждений, постоянная готовность к авантюрам, но в то же время отсутствие свободного почина, организующей воли, полагания каких-либо целей; действование по чужой воле, пассивное отдание себя потоку случайностей, направляемых роком, влекущих их от мирного старозаветного жития в пёструю смену новой кипучей жизни. Кузмин выражает психологию буржуазного виверства рантьерского типа «буржуазной аристократии» и т. п.

Основным мотивом творчества Кузмина является радостное приятие и утверждение мира в его данности («Всё, что случается, то свято»), беспечное, изощрённое и жадное наслаждение жизнью, тяготение к «земному», «языческому», чувственному («Весёлой лёгкости бездумного житья, / Ах, верен я, далёк чудес послушных, Твоим цветам, весёлая земля!»). Значительное место занимает у Кузмина тема любви, которая трактуется уже не как мистическое переживание в духе символизма, но как чувственная эротика, часто извращённая (апология гомосексуализма в повести «Крылья») и т. п.

Наиболее характерна и значительна стилизаторская линия творчества Кузмина. Он черпает сюжетику и образность из мира александрийской культуры, Рима эпохи упадка, Византии, XVIII века во Франции, Италии, оттоманского Востока и т. д. Особенно показательно его тяготение к XVIII веку, к Рококо. В стихах и пьесах Кузмина часты мотивы и образы пасторали, идиллии, популярной в XVIII веке анакреонтики, мифологические образы, трактованные как изящные украшения во вкусе Рококо, восточная экзотика в духе балетов XVIII века. Перекликаясь с живописью Сомова, художников «Мира искусства», Кузмин погружается в мир арлекинад, фейерверков, маркизов, любовных затей. Его поэзия усваивает лёгкость, жеманность, всезаполняющий дух утончённой эротики Рококо, стилю которого соответствует и палитра эпитетов Кузмина. Наряду с этим главным руслом творчества у Кузмина намечен ряд романов, рассказов, носящих совершенно иной характер («Нежный Иосиф», «Мечтатели», «Тихий страж», «Плавающие-путешествующие» и др.). Здесь изображается современный быт буржуазных дам, чиновников, офицеров, прогоревших дворян, патриархального купечества, старообрядцев и т. д. Эта малозначительная линия творчества Кузмина продолжает традиции романов Лескова, правда, в чрезвычайно опошлённом виде.

Библиография: I. Крылья, Повесть, М., 1907 (изд. 2-е, П., 1923); Три пьесы, СПБ., 1907 (конфискованы); Приключения Эме-Лебефа, Повесть, СПБ., 1907; Сети, 1-я кн. стихов, М., 1908, изд. 2-е (т. I Собр. сочин.), П., 1915, изд. 3-е, Берлин, 1923); Комедии, СПБ., 1909; Первая книга рассказов, М., 1910; Вторая книга рассказов, М., 1910; Куранты любви, Стихи и музыка, М., 1911; Осенние озёра, 2-я кн. стихов, М., 1912; Третья книга рассказов, М., 1913; Глиняные голубки, Стихи, Сочин., т. III, П., 1914 (изд. 2-е, Берлин, 1923); Покойница в доме, Рассказы, Сочин., т. IV, П., 1914; Военные рассказы, П., 1915; Венецианские безумцы, Комедия, М., 1915; Плавающие-путешествующие, Роман, Сочин., т. VI, П., 1915 (изд. 2-е, П., 1923); Тихий страж, Роман, Сочин., т. VII, П., 1916; Антракт в овраге, Рассказы, Сочин., т. VIII, П., 1916; Бабушкина шкатулка, Рассказы, Сочин., т. II, П., 1918; Девственный Виктор, Рассказы, Сочин., т. IX, П., 1918; Вожатый, Стихи, П., 1918; Двум, Стихи, П., 1918; Чудесная жизнь Иосифа Бальзамо, графа Калиостро, в трёх кн. (Новый Плутарх, I), П., 1919; Занавешенные картинки, Стихи, Амстердам, 1920; Александрийские песни, Стихи, П., 1921; Нездешние вечера, Стихи, П., 1921; Это, Стихи, П., 1921; Вторник Мэри, представление в 3 ч., для кукол живых или деревянных, П., 1921; Лесок, Лирическая поэма для музыки с объяснительной прозой в 3 ч., П., 1922; Параболы, Стихи 1921-1922, П., 1923; Условности, Статьи об искусстве, П., 1923; Зелёный соловей, Рассказы, Сочин., т. V., изд. 2-е, П., 1923; Новый Гуль, Стихи, Л., 1924.

II. Белый А., ст. в «Перевале», 1907, №№ 6 и 10; Иванов В., ст. в «Аполлоне», 1910, № 7; Гуревич Л., Литература и эстетика, ст. «О прозе Кузмина», М., 1912; Жирмунский В. М., Преодолевшие символизм, «Русская мысль», 1916, № 12; Зноска-Боровский Е., О творчестве М. Кузмина, «Аполлон», 1917, № 4-5; Голлербах Э., Радостный путник, «Книга и революция», 1922, 3 (15); Гумилёв Н., Письма о русской поэзии, П., 1923 (об «Осенних озёрах»); Эйхенбаум Б., Сквозь литературу, ст. о прозе Кузмина, Л., 1924; Горбачев Г., Очерки современной русской литературы, Л., 1925.

III. Владиславлев И. В., Русские писатели, изд. 4-е, Гиз, Л., 1924; Его же, Литература великого десятилетия, т. I, Гиз, Л., 1928; Писатели современной эпохи, т. I, ред. Б. П. Козьмина, изд. ГАХН, М., 1928.

Б. Михайловский

Литературная энциклопедия: В 11 т. - [М.], 1929-1939.

link