Николай Гумилёв

Николай Гумилёв. Nikolai Gumilev

Гумилёв Николай Степанович [3 (15) апреля 1886, Кронштадт - 24 августа 1921, близ Петрограда], русский поэт. В 1910-е годы один из ведущих представителей акмеизма. Для стихов характерны апология «сильного человека» - воина и поэта, декоративность, изысканность поэтического языка (сборники «Романтические цветы», 1908, «Костёр», 1918, «Огненный столп», 1921). Переводы. Расстрелян как участник контрреволюционного заговора; в 1991 дело в отношении Гумилёва прекращено за отсутствием состава преступления.

Подробнее

Фотогалерея (11)

Статьи (2) о Н. Гумилёве

Стихи (47):

Ещё стихи (1):

Шестое чувство

Прекрасно в нас влюблённое вино 
И добрый хлеб, что в печь для нас садится, 
И женщина, которою дано, 
Сперва измучившись, нам насладиться. 

Но что нам делать с розовой зарёй 
Над холодеющими небесами, 
Где тишина и неземной покой, 
Что делать нам с бессмертными стихами? 

Ни съесть, ни выпить, ни поцеловать. 
Мгновение бежит неудержимо, 
И мы ломаем руки, но опять 
Осуждены идти всё мимо, мимо. 

Как мальчик, игры позабыв свои, 
Следит порой за девичьим купаньем 
И, ничего не зная о любви, 
Всё ж мучится таинственным желаньем; 

Как некогда в разросшихся хвощах 
Ревела от сознания бессилья 
Тварь скользкая, почуя на плечах 
Ещё не появившиеся крылья; 

Так век за веком - скоро ли, Господь? - 
Под скальпелем природы и искусства 
Кричит наш дух, изнемогает плоть, 
Рождая орган для шестого чувства. 

1921


Слово

В оный день, когда над миром новым 
Бог склонял лицо своё, тогда 
Солнце останавливали словом, 
Словом разрушали города. 

И орёл не взмахивал крылами, 
Звёзды жались в ужасе к луне, 
Если, точно розовое пламя, 
Слово проплывало в вышине. 

А для низкой жизни были числа, 
Как домашний, подъяремный скот, 
Потому что все оттенки смысла 
Умное число передаёт. 

Патриарх седой, себе под руку 
Покоривший и добро и зло, 
Не решаясь обратиться к звуку, 
Тростью на песке чертил число. 

Но забыли мы, что осиянно 
Только слово средь земных тревог, 
И в Евангелии от Иоанна 
Сказано, что Слово это - Бог. 

Мы ему поставили пределом 
Скудные пределы естества. 
И, как пчёлы в улье опустелом, 
Дурно пахнут мёртвые слова. 

1921


Память

Только змеи сбрасывают кожи, 
Чтоб душа старела и росла. 
Мы, увы, со змеями не схожи, 
Мы меняем души, не тела. 

Память, ты рукою великанши 
Жизнь ведёшь, как под уздцы коня, 
Ты расскажешь мне о тех, что раньше 
В этом теле жили до меня. 

Самый первый: некрасив и тонок, 
Полюбивший только сумрак рощ, 
Лист опавший, колдовской ребёнок, 
Словом останавливавший дождь. 

Дерево да рыжая собака - 
Вот кого он взял себе в друзья, 
Память, память, ты не сыщешь знака, 
Не уверишь мир, что то был я. 

И второй... Любил он ветер с юга, 
В каждом шуме слышал звоны лир, 
Говорил, что жизнь - его подруга, 
Коврик под его ногами - мир. 

Он совсем не нравится мне, это 
Он хотел стать богом и царём, 
Он повесил вывеску поэта 
Над дверьми в мой молчаливый дом. 

Я люблю избранника свободы, 
Мореплавателя и стрелка, 
Ах, ему так звонко пели воды 
И завидовали облака. 

Высока была его палатка, 
Мулы были резвы и сильны, 
Как вино, впивал он воздух сладкий 
Белому неведомой страны. 

Память, ты слабее год от году, 
Тот ли это или кто другой 
Променял весёлую свободу 
На священный долгожданный бой. 

Знал он муки голода и жажды, 
Сон тревожный, бесконечный путь, 
Но святой Георгий тронул дважды 
Пулею не тронутую грудь. 

Я - угрюмый и упрямый зодчий 
Храма, восстающего во мгле, 
Я возревновал о славе Отчей, 
Как на небесах, и на земле. 

Сердце будет пламенем палимо 
Вплоть до дня, когда взойдут, ясны, 
Стены Нового Иерусалима 
На полях моей родной страны. 

И тогда повеет ветер странный - 
И прольётся с неба страшный свет, 
Это Млечный Путь расцвёл нежданно 
Садом ослепительных планет. 

Предо мной предстанет, мне неведом, 
Путник, скрыв лицо; но всё пойму, 
Видя льва, стремящегося следом, 
И орла, летящего к нему. 

Крикну я... но разве кто поможет, 
Чтоб моя душа не умерла? 
Только змеи сбрасывают кожи, 
Мы меняем души, не тела. 

[Апрель 1921]


Пьяный дервиш

Соловьи на кипарисах, и над озером луна, 
Камень чёрный, камень белый, много выпил я вина. 
Мне сейчас бутылка пела громче сердца моего: 
«Мир лишь луч от лика друга, всё иное тень его!» 

Виночерпия взлюбил я не сегодня, не вчера, 
Не вчера и не сегодня пьяный с самого утра. 
И хожу и похваляюсь, что узнал я торжество: 
«Мир лишь луч от лика друга, всё иное тень его!» 

Я бродяга и трущобник, непутёвый человек, 
Всё, чему я научился, всё забыл теперь навек, 
Ради розовой усмешки и напева одного: 
«Мир лишь луч от лика друга, всё иное тень его!» 

Вот иду я по могилам, где лежат мои друзья. 
О любви спросить у мёртвых неужели мне нельзя? 
И кричит из ямы череп тайну гроба своего: 
«Мир лишь луч от лика друга, всё иное тень его!» 

Под луною всколыхнулись в дымном озере струи. 
На высоких кипарисах замолчали соловьи. 
Лишь один запел так громко, тот, не певший ничего: 
«Мир лишь луч от лика друга, всё иное тень его!» 

Февраль 1921


Мои читатели

Старый бродяга в Аддис-Абебе, 
Покоривший многие племена, 
Прислал ко мне чёрного копьеносца 
С приветом, составленным из моих стихов. 
Лейтенант, водивший канонерки 
Под огнём неприятельских батарей, 
Целую ночь над южным морем 
Читал мне на память мои стихи. 
Человек, среди толпы народа 
Застреливший императорского посла, 
Подошёл пожать мне руку, 
Поблагодарить за мои стихи. 

Много их, сильных, злых и весёлых, 
Убивавших слонов и людей, 
Умиравших от жажды в пустыне, 
Замерзавших на кромке вечного льда, 
Верных нашей планете, 
Сильной, весёлой и злой, 
Возят мои книги в седельной сумке, 
Читают их в пальмовой роще, 
Забывают на тонущем корабле. 

Я не оскорбляю их неврастенией, 
Не унижаю душевною теплотой, 
Не надоедаю многозначительными намёками 
На содержимое выеденного яйца, 
Но когда вокруг свищут пули, 
Когда волны ломают борта, 
Я учу их, как не бояться, 
Не бояться и делать, что надо. 

И когда женщина с прекрасным лицом, 
Единственно дорогим во вселенной, 
Скажет: «Я не люблю вас», 
Я учу их, как улыбнуться, 
И уйти, и не возвращаться больше. 
А когда придёт их последний час, 
Ровный, красный туман застелет взоры, 
Я научу их сразу припомнить 
Всю жестокую, милую жизнь, 
Всю родную, странную землю 
И, представ перед ликом Бога 
С простыми и мудрыми словами, 
Ждать спокойно Его суда. 

[1920]


Заблудившийся трамвай

Шёл я по улице незнакомой 
И вдруг услышал вороний грай, 
И звоны лютни, и дальние громы, 
Передо мною летел трамвай. 

Как я вскочил на его подножку, 
Было загадкою для меня, 
В воздухе огненную дорожку 
Он оставлял и при свете дня. 

Мчался он бурей тёмной, крылатой, 
Он заблудился в бездне времён... 
Остановите, вагоновожатый, 
Остановите сейчас вагон! 

Поздно. Уж мы обогнули стену, 
Мы проскочили сквозь рощу пальм, 
Через Неву, через Нил и Сену 
Мы прогремели по трём мостам. 

И, промелькнув у оконной рамы, 
Бросил нам вслед пытливый взгляд 
Нищий старик, - конечно, тот самый, 
Что умер в Бейруте год назад. 

Где я? Так томно и так тревожно 
Сердце моё стучит в ответ: 
«Видишь вокзал, на котором можно 
В Индию Духа купить билет?» 

Вывеска... кровью налитые буквы 
Гласят: «Зеленная», - знаю, тут 
Вместо капусты и вместо брюквы 
Мёртвые головы продают. 

В красной рубашке с лицом, как вымя, 
Голову срезал палач и мне, 
Она лежала вместе с другими 
Здесь в ящике скользком, на самом дне. 

А в переулке забор дощатый, 
Дом в три окна и серый газон... 
Остановите, вагоновожатый, 
Остановите сейчас вагон! 

Машенька, ты здесь жила и пела, 
Мне, жениху, ковёр ткала, 
Где же теперь твой голос и тело, 
Может ли быть, что ты умерла? 

Как ты стонала в своей светлице, 
Я же с напудренною косой 
Шёл представляться Императрице 
И не увиделся вновь с тобой. 

Понял теперь я: наша свобода 
Только оттуда бьющий свет, 
Люди и тени стоят у входа 
В зоологический сад планет. 

И сразу ветер знакомый и сладкий 
И за мостом летит на меня, 
Всадника длань в железной перчатке 
И два копыта его коня. 

Верной твердынею православья 
Врезан Исакий в вышине, 
Там отслужу молебен о здравьи 
Машеньки и панихиду по мне. 

И всё ж навеки сердце угрюмо, 
И трудно дышать, и больно жить... 
Машенька, я никогда не думал, 
Что можно так любить и грустить! 

1919 (?)


Завещанье

Очарован соблазнами жизни, 
Не хочу я растаять во мгле, 
Не хочу я вернуться к отчизне, 
К усыпляющей мёртвой земле. 

Пусть высоко на розовой влаге 
Вечереющих горных озёр 
Молодые и строгие маги 
Кипарисовый сложат костёр. 

И покорно, склоняясь, положат 
На него мой закутанный труп, 
Чтоб смотрел я с последнего ложа 
С затаённой усмешкою губ. 

И когда заревое чуть тронет 
Тёмным золотом мраморный мол, 
Пусть задумчивый факел уронит 
Благовонье пылающих смол. 

И свирель тишину опечалит, 
И серебряный гонг заревёт 
В час, когда задрожит и отчалит 
Огневеющий траурный плот. 

Словно демон в лесу волхвований, 
Снова вспыхнет моё бытиё, 
От мучительных красных лобзаний 
Зашевелится тело моё. 

И пока к пустоте или раю 
Необорный не бросит меня, 
Я ещё один раз отпылаю 
Упоительной жизнью огня. 

?


Лес

В том лесу белесоватые стволы 
Выступали неожиданно из мглы. 

Из земли за корнем корень выходил, 
Точно руки обитателей могил. 

Под покровом ярко-огненной листвы 
Великаны жили, карлики и львы, 

И следы в песке видали рыбаки 
Шестипалой человеческой руки. 

Никогда сюда тропа не завела 
Пэра Франции иль Круглого Стола, 

И разбойник не гнездился здесь в кустах, 
И пещерки не выкапывал монах. 

Только раз отсюда в вечер грозовой 
Вышла женщина с кошачьей головой, 

Но в короне из литого серебра, 
И вздыхала и стонала до утра, 

И скончалась тихой смертью на заре 
Перед тем как дал причастье ей кюрэ. 

Это было, это было в те года, 
От которых не осталось и следа, 

Это было, это было в той стране, 
О которой не загрезишь и во сне. 

Я придумал это, глядя на твои 
Косы - кольца огневеющей змеи, 

На твои зеленоватые глаза, 
Как персидская больная бирюза. 

Может быть, тот лес - душа твоя, 
Может быть, тот лес - любовь моя, 

Или может быть, когда умрём, 
Мы в тот лес направимся вдвоём. 

1919


О тебе

О тебе, о тебе, о тебе, 
Ничего, ничего обо мне! 
В человеческой, тёмной судьбе 
Ты - крылатый призыв к вышине. 

Благородное сердце твоё - 
Словно герб отошедших времён. 
Освящается им бытиё 
Всех земных, всех бескрылых племён. 

Если звёзды, ясны и горды, 
Отвернутся от нашей земли, 
У неё есть две лучших звезды: 
Это - смелые очи твои. 

И когда золотой серафим 
Протрубит, что исполнился срок, 
Мы поднимем тогда перед ним, 
Как защиту, твой белый платок. 

Звук замрёт в задрожавшей трубе, 
Серафим пропадёт в вышине... 
...О тебе, о тебе, о тебе, 
Ничего, ничего обо мне! 

1918


Рассыпающая звёзды

Не всегда чужда ты и горда 
И меня не хочешь не всегда, - 

Тихо-тихо, нежно, как во сне, 
Иногда приходишь ты ко мне. 

Надо лбом твоим густая прядь. 
Мне нельзя её поцеловать. 

И глаза большие зажжены 
Светами магической луны. 

Нежный друг мой, беспощадный враг 
Так благословен твой каждый шаг, 

Словно по сердцу ступаешь ты, 
Рассыпая звёзды и цветы. 

Я не знаю, где ты их взяла, 
Только отчего ты так светла? 

И тому, кто мог с тобой побыть, 
На земле уж нечего любить? 

1918


Я и вы

Да, я знаю, я вам не пара,
Я пришёл из другой страны,
И мне нравится не гитара,
А дикарский напев зурны.

Не по залам и по салонам
Тёмным платьям и пиджакам -
Я читаю стихи драконам,
Водопадам и облакам.

Я люблю - как араб в пустыне
Припадает к воде и пьёт,
А не рыцарем на картине,
Что на звёзды смотрит и ждёт.

И умру я не на постели,
При нотариусе и враче,
А в какой-нибудь дикой щели,
Утонувшей в густом плюще,

Чтоб войти не во всём открытый,
Протестантский, прибранный рай,
А туда, где разбойник и мытарь
И блудница крикнут: вставай!

1918


Прогулка

Мы в аллеях светлых пролетали, 
Мы летели около воды, 
Золотые листья опадали 
В синие и сонные пруды. 

И причуды, и мечты и думы 
Поверяла мне она свои, 
Всё, что может девушка придумать 
О ещё неведомой любви. 

Говорила: «Да, любовь свободна, 
И в любви свободен человек, 
Только то лишь сердце благородно, 
Что умеет полюбить навек». 

Я смотрел в глаза её большие, 
И я видел милое лицо 
В рамке, где деревья золотые 
С водами слились в одно кольцо. 

И я думал: «Нет, любовь не это! 
Как пожар в лесу, любовь - в судьбе, 
Потому что даже без ответа 
Я отныне обречён тебе». 

[1917]


Осень

Оранжево-красное небо... 
Порывистый ветер качает 
Кровавую гроздь рябины. 
Догоняю бежавшую лошадь 
Мимо стёкол оранжереи, 
Решётки старого парка 
И лебединого пруда. 
Косматая, рыжая, рядом 
Несётся моя собака, 
Которая мне милее 
Даже родного брата, 
Которую буду помнить, 
Если она издохнет. 
Стук копыт участился, 
Пыль всё выше. 
Трудно преследовать лошадь 
Чистой арабской крови. 
Придётся присесть, пожалуй, 
Задохнувшись, на камень 
Широкий и плоский, 
И удивляться тупо 
Оранжево-красному небу 
И тупо слушать 
Кричащий пронзительный ветер. 

[1917]


***

Ты не могла иль не хотела 
Мою почувствовать истому, 
Своё дурманящее тело 
И сердце отдала другому. 

Зато, когда перед бедою 
Я обессилю, стиснув зубы, 
Ты не придёшь смочить водою 
Мои запекшиеся губы. 

В часы последнего усилья, 
Когда и ангелы заплещут, 
Твои серебряные крылья 
Передо мною не заблещут. 

И в встречу радостной победе 
Моё ликующее знамя 
Ты не поднимешь в рёве меди 
Своими нежными руками. 

И ты меня забудешь скоро, 
И я не стану думать, вольный, 
О милой девочке, с которой 
Мне было нестерпимо больно. 

1917


***

Так долго сердце боролось, 
Слипались усталые веки, 
Я думал, пропал мой голос, 
Мой звонкий голос навеки. 

Но вы мне его возвратили, 
Он вновь моё достоянье, 
Вновь в памяти белых лилий 
И синих миров сверканье. 

Мне ведомы все дороги 
На этой земле привольной... 
Но ваши милые ноги 
В крови, и вам бегать больно. 

Какой-то маятник злобный 
Владеет нашей судьбою, 
Он ходит, мечу подобный, 
Меж радостью и тоскою. 

То миг, что я песнью своею 
Доволен - для вас мученье... 
Вам весело - я жалею 
О дне своего рожденья. 

1917


***

Ещё не раз вы вспомните меня 
И весь мой мир, волнующий и странный, 
Нелепый мир из песен и огня, 
Но меж других единый необманный. 

Он мог стать вашим тоже и не стал, 
Его вам было мало или много, 
Должно быть, плохо я стихи писал 
И вас неправедно просил у бога. 

Но каждый раз вы склонитесь без сил 
И скажете: «Я вспоминать не смею. 
Ведь мир иной меня обворожил 
Простой и грубой прелестью своею». 

1917


***

Однообразные мелькают 
Всё с той же болью дни мои, 
Как будто розы опадают 
И умирают соловьи. 

Но и она печальна тоже, 
Мне приказавшая любовь, 
И под её атласной кожей 
Бежит отравленная кровь. 

И если я живу на свете, 
То лишь из-за одной мечты: 
Мы оба, как слепые дети, 
Пойдём на горные хребты, 

Туда, где бродят только козы, 
В мир самых белых облаков, 
Искать увянувшие розы 
И слушать мёртвых соловьёв. 

1917


***

Пролетала золотая ночь 
И на миг замедлила в пути, 
Мне, как другу, захотев помочь, 
Ваши письма думала найти, 

Те, что вы не написали мне... 
А потом присела на кровать 
И сказала: «Знаешь, в тишине 
Хорошо бывает помечтать! 

Та, другая, вероятно, зла, 
Ей с тобой встречаться даже лень, 
Полюби меня, ведь я светла, 
Так светла, что не светлей и день. 

Много расцветает чёрных роз 
В потайных колодцах у меня, 
Словно крылья пламенных стрекоз, 
Пляшут искры синего огня. 

Тот же пламень и в глазах твоих 
В миг, когда ты думаешь о ней... 
Для тебя сдержу я вороных 
Неподатливых моих коней». 

Ночь, молю, не мучь меня! Мой рок 
Слишком и без этого тяжёл. 
Неужели, если бы я мог, 
От неё давно б я не ушёл? 

Смертной скорбью я теперь скорблю, 
Но какой я дам тебе ответ, 
Прежде чем ей не скажу «люблю» 
И она мне не ответит «нет»? 

1917


Рабочий

Он стоит пред раскалённым горном, 
Невысокий старый человек. 
Взгляд спокойный кажется покорным 
От миганья красноватых век. 

Все товарищи его заснули, 
Только он один ещё не спит: 
Всё он занят отливаньем пули, 
Что меня с землёю разлучит. 

Кончил, и глаза повеселели. 
Возвращается. Блестит луна. 
Дома ждёт его в большой постели 
Сонная и тёплая жена. 

Пуля им отлитая, просвищет 
Над седою, вспененной Двиной, 
Пуля, им отлитая, отыщет 
Грудь мою, она пришла за мной. 

Упаду, смертельно затоскую, 
Прошлое увижу наяву, 
Кровь ключом захлещет на сухую, 
Пыльную и мятую траву. 

И Господь воздаст мне полной мерой 
За недолгий мой и горький век. 
Это сделал в блузе светло-серой 
Невысокий старый человек. 

Апрель 1916


***

Я не прожил, я протомился 
Половину жизни земной, 
И, Господь, вот Ты мне явился 
Невозможной такой мечтой. 

Вижу свет на горе Фаворе 
И безумно тоскую я, 
Что взлюбил и сушу и море, 
Весь дремучий сон бытия; 

Что моя молодая сила 
Не смирилась перед Твоей, 
Что так больно сердце томила 
Красота Твоих дочерей. 

Но любовь разве цветик алый, 
Чтобы ей лишь мгновенье жить, 
Но любовь разве пламень малый, 
Что её легко погасить? 

С этой тихой и грустной думой 
Как-нибудь я жизнь дотяну, 
А о будущей Ты подумай, 
Я и так погубил одну. 

1916


Война

М. М. Чичагову
Как собака на цепи тяжёлой, 
Тявкает за лесом пулемёт, 
И жужжат шрапнели, словно пчёлы, 
Собирая ярко-красный мёд. 

А «ура» вдали - как будто пенье 
Трудный день окончивших жнецов. 
Скажешь: это - мирное селенье 
В самый благостный из вечеров. 

И воистину светло и свято 
Дело величавое войны. 
Серафимы, ясны и крылаты, 
За плечами воинов видны. 

Тружеников, медленно идущих, 
На полях, омоченных в крови, 
Подвиг сеющих и славу жнущих, 
Ныне, Господи, благослови. 

Как у тех, что гнутся над сохою, 
Как у тех, что молят и скорбят, 
Их сердца горят перед Тобою, 
Восковыми свечками горят. 

Но тому, о Господи, и силы 
И победы царский час даруй, 
Кто поверженному скажет: «Милый, 
Вот, прими мой братский поцелуй!» 

[1914]


Китайская девушка

Голубая беседка 
Посредине реки, 
Как плетёная клетка, 
Где живут мотыльки. 

И из этой беседки 
Я смотрю на зарю, 
Как качаются ветки, 
Иногда я смотрю; 

Как качаются ветки, 
Как скользят челноки, 
Огибая беседки 
Посредине реки. 

У меня же в темнице 
Куст фарфоровых роз, 
Металлической птицы 
Блещет золотом хвост. 

И, не веря в приманки, 
Я пишу на шелку 
Безмятежные танки 
Про любовь и тоску. 

Мой жених всё влюблённей; 
Пусть он лыс и устал, 
Он недавно в Кантоне 
Все экзамены сдал. 

Июль 1914


Старые усадьбы

Дома косые, двухэтажные, 
И тут же рига, скотный двор, 
Где у корыта гуси важные 
Ведут немолчный разговор. 

В садах настурции и розаны, 
В прудах зацветших караси, 
Усадьбы старые разбросаны 
По всей таинственной Руси. 

Порою в полдень льётся по лесу 
Неясный гул, невнятный крик, 
И угадать нельзя по голосу, 
То человек иль лесовик. 

Порою крестный ход и пение, 
Звонят во все колокола, 
Бегут, - то значит, по течению 
В село икона приплыла. 

Русь бредит Богом, красным пламенем, 
Где видно ангелов сквозь дым... 
Они ж покорно верят знаменьям, 
Любя своё, живя своим. 

Вот, гордый новою поддёвкою, 
Идёт в гостиную сосед. 
Поникнув русою головкою, 
С ним дочка - восемнадцать лет. 

«Моя Наташа бесприданница, 
Но не отдам за бедняка». 
И ясный взор её туманится, 
Дрожа, сжимается рука. 

«Отец не хочет... нам со свадьбою 
Опять придётся погодить». 
Да что! В пруду перед усадьбою 
Русалкам бледным плохо ль жить? 

В часы весеннего томления 
И пляски белых облаков 
Бывают головокружения 
У девушек и стариков. 

Но старикам - золотоглавые, 
Святые, белые скиты, 
А девушкам - одни лукавые 
Увещеванья пустоты. 

О, Русь, волшебница суровая, 
Повсюду ты своё возьмёшь. 
Бежать? Но разве любишь новое 
Иль без тебя да проживёшь? 

И не расстаться с амулетами, 
Фортуна катит колесо, 
На полке, рядом с пистолетами, 
Барон Брамбеус и Руссо. 

1913


Оборванец

Я пойду по гулким шпалам, 
    Думать и следить 
В небе жёлтом, в небе алом 
    Рельс бегущих нить. 

В залы пасмурные станций 
    Забреду, дрожа, 
Коль не сгонят оборванца 
    С криком сторожа. 

А потом мечтой упрямой 
    Вспомню в сотый раз 
Быстрый взгляд красивой дамы, 
    Севшей в первый класс. 

Что ей, гордой и далёкой, 
    Вся моя любовь? 
Но такой голубоокой 
    Мне не видеть вновь! 

Расскажу я тайну другу, 
    Подтруню над ним 
В тёплый час, когда по лугу 
    Вечер стелет дым. 

И с улыбкой безобразной 
    Он ответит: «Ишь! 
Начитался дряни разной, 
    Вот и говоришь». 

1912


Любовь

Надменный, как юноша, лирик 
Вошёл, не стучася, в мой дом 
И просто заметил, что в мире 
Я должен грустить лишь о нём. 

С капризной ужимкой захлопнул 
Открытую книгу мою, 
Туфлёй лакированной топнул, 
Едва проронив: «Не люблю». 

Как смел он так пахнуть духами! 
Так дерзко перстнями играть! 
Как смел он засыпать цветами 
Мой письменный стол и кровать! 

Я из дому вышел со злостью, 
Но он увязался за мной. 
Стучит изумительной тростью 
По звонким камням мостовой. 

И стал я с тех пор сумасшедшим. 
Не смею вернуться в свой дом 
И всё говорю о пришедшем 
Бесстыдным его языком. 

1912


Она

Я знаю женщину: молчанье, 
Усталость горькая от слов, 
Живёт в таинственном мерцанье 
Её расширенных зрачков. 

Её душа открыта жадно 
Лишь медной музыке стиха, 
Пред жизнью, дольней и отрадной 
Высокомерна и глуха. 

Неслышный и неторопливый, 
Так странно плавен шаг её, 
Назвать нельзя её красивой, 
Но в ней всё счастие моё. 

Когда я жажду своеволий 
И смел и горд - я к ней иду 
Учиться мудрой сладкой боли 
В её истоме и бреду. 

Она светла в часы томлений 
И держит молнии в руке, 
И чётки сны её, как тени 
На райском огненном песке. 

?


Сомнение

Вот я один в вечерний тихий час, 
Я буду думать лишь о вас, о вас, 

Возьмусь за книгу, но прочту: «она», 
И вновь душа пьяна и смятена. 

Я брошусь на скрипучую кровать, 
Подушка жжёт... Нет, мне не спать, а ждать. 

И, крадучись, я подойду к окну, 
На дымный луг взгляну и на луну. 

Вон там, у клумб, вы мне сказали «да», 
О это «да» со мною навсегда. 

И вдруг сознанье бросит мне в ответ, 
Что вас, покорной, не было и нет, 

Что ваше «да», ваш трепет, у сосны 
Ваш поцелуй - лишь бред весны и сны. 

1912


Капитаны

I

На полярных морях и на южных, 
По изгибам зелёных зыбей, 
Меж базальтовых скал и жемчужных 
Шелестят паруса кораблей. 

Быстрокрылых ведут капитаны, 
Открыватели новых земель, 
Для кого не страшны ураганы, 
Кто изведал мальстремы и мель, 

Чья не пылью затерянных хартий, - 
Солью моря пропитана грудь, 
Кто иглой на разорванной карте 
Отмечает свой дерзостный путь 

И, взойдя на трепещущий мостик, 
Вспоминает покинутый порт, 
Отряхая ударами трости 
Клочья пены с высоких ботфорт, 

Или, бунт на борту обнаружив, 
Из-за пояса рвёт пистолет, 
Так что сыпется золото с кружев, 
С розоватых брабантских манжет. 

Пусть безумствует море и хлещет, 
Гребни волн поднялись в небеса, 
Ни один пред грозой не трепещет, 
Ни один не свернёт паруса. 

Разве трусам даны эти руки, 
Этот острый, уверенный взгляд, 
Что умеет на вражьи фелуки 
Неожиданно бросить фрегат, 

Меткой пулей, острогой железной 
Настигать исполинских китов 
И приметить в ночи многозвездной 
Охранительный свет маяков? 

II

Вы все, паладины Зелёного Храма, 
Над пасмурным морем следившие румб, 
Гонзальво и Кук, Лаперуз и де-Гама, 
Мечтатель и царь, генуэзец Колумб! 

Ганнон Карфагенянин, князь Сенегамбий, 
Синдбад-Мореход и могучий Улисс, 
0 ваших победах гремят в дифирамбе 
Седые валы, набегая на мыс! 

А вы, королевские псы, флибустьеры, 
Хранившие золото в тёмном порту, 
Скитальцы арабы, искатели веры 
И первые люди на первом плоту! 

И все, кто дерзает, кто хочет, кто ищет, 
Кому опостылели страны отцов, 
Кто дерзко хохочет, насмешливо свищет, 
Внимая заветам седых мудрецов! 

Как странно, как сладко входить в ваши грёзы, 
Заветные ваши шептать имена, 
И вдруг догадаться, какие наркозы 
Когда-то рождала для вас глубина! 

И кажется - в мире, как прежде, есть страны, 
Куда не ступала людская нога, 
Где в солнечных рощах живут великаны 
И светят в прозрачной воде жемчуга. 

С деревьев стекают душистые смолы, 
Узорные листья лепечут: «Скорей, 
Здесь реют червонного золота пчёлы, 
Здесь розы краснее, чем пурпур царей!» 

И карлики с птицами спорят за гнёзда, 
И нежен у девушек профиль лица... 
Как будто не все пересчитаны звёзды, 
Как будто наш мир не открыт до конца! 

III

Только глянет сквозь утёсы 
Королевский старый форт, 
Как весёлые матросы 
Поспешат в знакомый порт. 

Там, хватив в таверне сидру, 
Речь ведёт болтливый дед, 
Что сразить морскую гидру 
Может чёрный арбалет. 

Темнокожие мулатки 
И гадают, и поют, 
И несётся запах сладкий 
От готовящихся блюд. 

А в заплёванных тавернах 
От заката до утра 
Мечут ряд колод неверных 
Завитые шулера. 

Хорошо по докам порта 
И слоняться, и лежать, 
И с солдатами из форта 
Ночью драки затевать. 

Иль у знатных иностранок 
Дерзко выклянчить два су, 
Продавать им обезьянок 
С медным обручем в носу. 

А потом бледнеть от злости, 
Амулет зажать в полу, 
Вы проигрывая в кости 
На затоптанном полу. 

Но смолкает зов дурмана, 
Пьяных слов бессвязный лёт, 
Только рупор капитана 
Их к отплытью призовёт. 

IV

Но в мире есть иные области, 
Луной мучительной томимы. 
Для высшей силы, высшей доблести 
Они навек недостижимы. 

Там волны с блесками и всплесками 
Непрекращаемого танца, 
И там летит скачками резкими 
Корабль Летучего Голландца. 

Ни риф, ни мель ему не встретятся, 
Но, знак печали и несчастий, 
Огни святого Эльма светятся, 
Усеяв борт его и снасти. 

Сам капитан, скользя над бездною, 
За шляпу держится рукою, 
Окровавлённой, но железною, 
В штурвал вцепляется - другою. 

Как смерть, бледны его товарищи, 
У всех одна и та же дума. 
Так смотрят трупы на пожарище, 
Невыразимо и угрюмо. 

И если в час прозрачный, утренний 
Пловцы в морях его встречали, 
Их вечно мучил голос внутренний 
Слепым предвестием печали. 

Ватаге буйной и воинственной 
Так много сложено историй, 
Но всех страшней и всех таинственней 
Для смелых пенителей моря - 

О том, что где-то есть окраина - 
Туда, за тропик Козерога! - 
Где капитана с ликом Каина 
Легла ужасная дорога. 

[1912]


Тот, другой

Я жду, исполненный укоров: 
Но не весёлую жену 
Для задушевных разговоров 
О том, что было в старину. 

И не любовницу: мне скучен 
Прерывный шёпот, томный взгляд, 
И к упоеньям я приучен, 
И к мукам горше во сто крат. 

Я жду товарища, от Бога 
В веках дарованного мне 
За то, что я томился много 
По вышине и тишине. 

И как преступен он, суровый, 
Коль вечность променял на час, 
Принявши дерзко за оковы 
Мечты, связующие нас. 

[1912]


Отравленный

«Ты совсем, ты совсем снеговая, 
Как ты странно и страшно бледна! 
Почему ты дрожишь, подавая 
Мне стакан золотого вина?» 

Отвернулась печальной и гибкой... 
Что я знаю, то знаю давно, 
Но я выпью и выпью с улыбкой 
Всё налитое ею вино. 

А потом, когда свечи потушат, 
И кошмары придут на постель, 
Те кошмары, что медленно душат, 
Я смертельный почувствую хмель... 

И приду к ней, скажу: «Дорогая, 
Видел я удивительный сон, 
Ах, мне снилась равнина без края 
И совсем золотой небосклон. 

Знай, я больше не буду жестоким, 
Будь счастливой, с кем хочешь, хоть с ним, 
Я уеду далёким, далёким, 
Я не буду печальным и злым. 

Мне из рая, прохладного рая, 
Видны белые отсветы дня... 
И мне сладко - не плачь, дорогая, - 
Знать, что ты отравила меня». 

1911


Современность

Я закрыл Илиаду и сел у окна. 
На губах трепетало последнее слово. 
Что-то ярко светило - фонарь иль луна, 
И медлительно двигалась тень часового. 

Я так часто бросал испытующий взор 
И так много встречал отвечающих взоров 
Одиссеев во мгле пароходных контор, 
Агамемнонов между трактирных маркёров. 

Так, в далёкой Сибири, где плачет пурга, 
Застывают в серебряных льдах мастодонты, 
Их глухая тоска там колышет снега, 
Красной кровью - ведь их - зажжены горизонты. 

Я печален от книги, томлюсь от луны, 
Может быть, мне совсем и не надо героя... 
Вот идут по аллее, так странно нежны, 
Гимназист с гимназисткой, как Дафнис и Хлоя. 

Август 1911


Ангел-хранитель

Он мне шепчет: «Своевольный, 
   Что ты так уныл? 
Иль о жизни прежней, вольной, 
   Тайно загрустил? 

Полно! Разве всплески, речи 
   Сумрачных морей 
Стоят самой краткой встречи 
   С госпожой твоей? 

Так ли с сердца бремя снимет 
   Голубой простор, 
Как она, когда поднимет 
   На тебя свой взор? 

Ты волЕн предаться гневу, 
   Коль она молчит, 
Но покинуть королеву 
   Для вассала - стыд». 

Так и ночью молчаливой, 
   Днём и поутру 
Он стоит, красноречивый, 
   За свою сестру. 

17 июня 1911


Это было не раз

Это было не раз, это будет не раз 
В нашей битве глухой и упорной: 
Как всегда, от меня ты теперь отреклась, 
Завтра, знаю, вернёшься покорной. 

Но зато не дивись, мой враждующий друг, 
Враг мой, схваченный тёмной любовью, 
Если стоны любви будут стонами мук, 
Поцелуи - окрашены кровью. 

1910


***

У меня не живут цветы, 
Красотой их на миг я обманут, 
Постоят день, другой, и завянут, 
У меня не живут цветы. 

Да и птицы здесь не живут, 
Только хохлятся скорбно и глухо, 
А на утро - комочек из пуха... 
Даже птицы здесь не живут. 

Только книги в восемь рядов, 
Молчаливые, грузные томы, 
Сторожат вековые истомы, 
Словно зубы в восемь рядов. 

Мне продавший их букинист, 
Помню, был и горбатым, и нищим... 
...Торговал за проклятым кладбищем 
Мне продавший их букинист. 

1910


***

Ты помнишь дворец великанов, 
В бассейне серебряных рыб, 
Аллеи высоких платанов 
И башни из каменных глыб? 

Как конь золотистый у башен, 
Играя, вставал на дыбы, 
И белый чепрак был украшен 
Узорами тонкой резьбы? 

Ты помнишь, у облачных впадин 
С тобою нашли мы карниз, 
Где звёзды, как горсть виноградин, 
Стремительно падали вниз? 

Теперь, о скажи, не бледнея, 
Теперь мы с тобою не те, 
Быть может, сильней и смелее, 
Но только чужие мечте. 

У нас, как точёные, руки, 
Красивы у нас имена, 
Но мёртвой, томительной скуке 
Душа навсегда отдана. 

И мы до сих пор не забыли, 
Хоть нам и дано забывать, 
То время, когда мы любили, 
Когда мы умели летать. 

1910


В небесах

Ярче золота вспыхнули дни, 
И бежала Медведица-ночь. 
Догони её, князь, догони, 
Зааркань и к седлу приторочь! 

Зааркань и к седлу приторочь, 
А потом в голубом терему 
Укажи на Медведицу-ночь 
Богатырскому Псу своему. 

Мёртвой хваткой вцепляется Пёс, 
Он отважен, силён и хитёр, 
Он звериную злобу донёс 
К медведям с незапамятных пор. 

Никуда ей тогда не спастись, 
И издохнет она наконец, 
Чтобы в небе спокойно паслись 
Козерог, и Овен, и Телец. 

1910


В пути

Кончено время игры, 
Дважды цветам не цвести. 
Тень от гигантской горы 
Пала на нашем пути. 

Область унынья и слёз - 
Скалы с обеих сторон 
И оголенный утёс, 
Где распростёрся дракон. 

Острый хребет его крут, 
Вздох его - огненный смерч. 
Люди его назовут 
Сумрачным именем «Смерть». 

Что ж, обратиться нам вспять, 
Вспять повернуть корабли, 
Чтобы опять испытать 
Древнюю скудость земли? 

Нет, ни за что, ни за что! 
Значит, настала пора. 
Лучше слепое Ничто, 
Чем золотое Вчера! 

Вынем же меч-кладенец, 
Дар благосклонных наяд, 
Чтоб обрести, наконец 
Неотцветающий сад. 

1909


Вечер

Ещё один ненужный день, 
Великолепный и ненужный! 
Приди, ласкающая тень, 
И душу смутную одень 
Своею ризою жемчужной. 

И ты пришла... Ты гонишь прочь 
Зловещих птиц - мои печали. 
О, повелительница ночь, 
Никто не в силах превозмочь 
Победный шаг твоих сандалий! 

От звёзд слетает тишина, 
Блестит луна - твоё запястье, 
И мне опять во сне дана 
Обетованная страна - 
Давно оплаканное счастье. 

[Ноябрь 1908], Царское Село


Волшебная скрипка

Валерию Брюсову
Милый мальчик, ты так весел, так светла твоя улыбка, 
Не проси об этом счастье, отравляющем миры, 
Ты не знаешь, ты не знаешь, что такое эта скрипка, 
Что такое тёмный ужас начинателя игры! 

Тот, кто взял её однажды в повелительные руки, 
У того исчез навеки безмятежный свет очей, 
Духи ада любят слушать эти царственные звуки, 
Бродят бешеные волки по дороге скрипачей. 

Надо вечно петь и плакать этим струнам, звонким струнам, 
Вечно должен биться, виться обезумевший смычок, 
И под солнцем, и под вьюгой, под белеющим буруном, 
И когда пылает запад и когда горит восток. 

Ты устанешь и замедлишь, и на миг прервётся пенье, 
И уж ты не сможешь крикнуть, шевельнуться и вздохнуть, - 
Тотчас бешеные волки в кровожадном исступленьи 
В горло вцепятся зубами, встанут лапами на грудь. 

Ты поймёшь тогда, как злобно насмеялось всё, что пело, 
В очи глянет запоздалый, но властительный испуг. 
И тоскливый смертный холод обовьёт, как тканью, тело, 
И невеста зарыдает, и задумается друг. 

Мальчик, дальше! Здесь не встретишь ни веселья, ни сокровищ! 
Но я вижу - ты смеёшься, эти взоры - два луча. 
На, владей волшебной скрипкой, посмотри в глаза чудовищ 
И погибни славной смертью, страшной смертью скрипача! 

Ноябрь 1907, Париж


Ужас

Я долго шёл по коридорам, 
Кругом, как враг, таилась тишь. 
На пришлеца враждебным взором 
Смотрели статуи из ниш. 

В угрюмом сне застыли вещи, 
Был странен серый полумрак, 
И точно маятник зловещий, 
Звучал мой одинокий шаг. 

И там, где глубже сумрак хмурый, 
Мой взор горящий был смущён 
Едва заметною фигурой 
В тени столпившихся колонн. 

Я подошёл, и вот мгновенный, 
Как зверь, в меня вцепился страх: 
Я встретил голову гиены 
На стройных девичьих плечах. 

На острой морде кровь налипла, 
Глаза зияли пустотой, 
И мерзко крался шопот хриплый: 
«Ты сам пришёл сюда, ты мой!» 

Мгновенья страшные бежали, 
И наплывала полумгла, 
И бледный ужас повторяли 
Бесчисленные зеркала. 

Ноябрь 1907


Жираф

Сегодня, я вижу, особенно грустен твой взгляд, 
И руки особенно тонки, колени обняв. 
Послушай: далёко, далёко, на озере Чад 
Изысканный бродит жираф. 

Ему грациозная стройность и нега дана, 
И шкуру его украшает волшебный узор, 
С которым равняться осмелится только луна, 
Дробясь и качаясь на влаге широких озёр. 

Вдали он подобен цветным парусам корабля, 
И бег его плавен, как радостный птичий полёт. 
Я знаю, что много чудесного видит земля, 
Когда на закате он прячется в мраморный грот. 

Я знаю весёлые сказки таинственных стран 
Про чёрную деву, про страсть молодого вождя, 
Но ты слишком долго вдыхала тяжёлый туман, 
Ты верить не хочешь во что-нибудь, кроме дождя. 

И как я тебе расскажу про тропический сад, 
Про стройные пальмы, про запах немыслимых трав... 
Ты плачешь? Послушай... далёко, на озере Чад 
Изысканный бродит жираф. 

Сентябрь 1907, Париж


Воспоминание

Над пучиной в полуденный час 
Пляшут искры, и солнце лучится, 
И рыдает молчанием глаз 
Далеко залетевшая птица. 

Заманила зелёная сеть 
И окутала взоры туманом, 
Ей осталось лететь и лететь 
До конца над немым океаном. 

Прихотливые вихри влекут, 
Бесполезны мольбы и усилья, 
И на землю её не вернут 
Утомлённые белые крылья. 

И когда я увидел твой взор, 
Где печальные скрылись зарницы, 
Я заметил в нём тот же укор, 
Тот же ужас измученной птицы. 

[Август 1907], Париж


Заклинание

Юный маг в пурпуровом хитоне 
Говорил нездешние слова, 
Перед ней, царицей беззаконий, 
Расточал рубины волшебства. 

Аромат сжигаемых растений 
Открывал пространства без границ, 
Где носились сумрачные тени, 
То на рыб похожи, то на птиц. 

Плакали невидимые струны, 
Огненные плавали столбы, 
Гордые военные трибуны 
Опускали взоры, как рабы. 

А царица, тайное тревожа, 
Мировой играла крутизной, 
И её атласистая кожа 
Опьяняла снежной белизной. 

Отданный во власть её причуде, 
Юный маг забыл про всё вокруг, 
Он смотрел на маленькие груди, 
На браслеты вытянутых рук. 

Юный маг в пурпуровом хитоне 
Говорил, как мёртвый, не дыша, 
Отдал всё царице беззаконий, 
Чем была жива его душа. 

А когда на изумрудах Нила 
Месяц закачался и поблёк, 
Бледная царица уронила 
Для него алеющий цветок. 

[Июль 1907], Париж


Перчатка

На руке моей перчатка, 
И её я не сниму, 
Под перчаткою загадка, 
О которой вспомнить сладко 
И которая уводит 
                 мысль во тьму. 

На руке прикосновенье 
Тонких пальцев милых рук, 
И как слух мой помнит пенье, 
Так хранит их впечатленье 
Эластичная перчатка, 
                     верный друг. 

Есть у каждого загадка, 
Уводящая во тьму, 
У меня - моя перчатка, 
И о ней мне вспомнить сладко, 
И её до новой встречи 
                      не сниму. 

1907


После победы

Солнце катится, кудри мои золотя, 
Я срываю цветы, с ветерком говорю. 
Почему же не счастлив я, словно дитя, 
Почему не спокоен, подобно царю? 

На испытанном луке дрожит тетива, 
И всё шепчет и шепчет сверкающий меч. 
Он, безумный, ещё не забыл острова, 
Голубые моря нескончаемых сеч. 

Для кого же теперь вы готовите смерть, 
Сильный меч и далёко стреляющий лук? 
Иль не знаете вы - завоёвана твердь, 
К нам склонилась земля, как союзник и друг; 

Все моря целовали мои корабли, 
Мы почтили сраженьями все берега. 
Неужели за гранью широкой земли 
И за гранью небес вы узнали врага? 

Июнь 1906


Крест

Так долго лгала мне за картою карта, 
Что я уж не мог опьяниться вином. 
Холодные звёзды тревожного марта 
Бледнели одна за другой за окном. 

В холодном безумье, в тревожном азарте 
Я чувствовал, будто игра это - сон. 
«Весь банк, - закричал, - покрываю я в карте!» 
И карта убита, и я побеждён. 

Я вышел на воздух. Рассветные тени 
Бродили так нежно по нежным снегам. 
Не помню я сам, как я пал на колени, 
Мой крест золотой прижимая к губам. 

«Стать вольным и чистым, как звёздное небо, 
Твой посох принять, о, Сестра Нищета, 
Бродить по дорогам, выпрашивать хлеба, 
Людей заклиная святыней креста!» 

Мгновенье... и в зале весёлой и шумной 
Все стихли и встали испуганно с мест, 
Когда я вошёл, воспалённый, безумный, 
И молча на карту поставил мой крест. 

Июнь 1906


Крыса

Вздрагивает огонёк лампадки, 
В полутёмной детской тихо, жутко, 
В кружевной и розовой кроватке 
Притаилась робкая малютка. 

Что там? Будто кашель домового? 
Там живёт он, маленький и лысый... 
Горе! Из-за шкафа платяного 
Медленно выходит злая крыса. 

В красноватом отблеске лампадки, 
Поводя колючими усами, 
Смотрит, есть ли девочка в кроватке, 
Девочка с огромными глазами. 

- Мама, мама! - Но у мамы гости, 
В кухне хохот няни Василисы, 
И горят от радости и злости, 
Словно уголёчки, глазки крысы. 

Страшно ждать, но встать ещё страшнее. 
Где он, где он, ангел светлокрылый? 
- Милый ангел, приходи скорее, 
Защити от крысы и помилуй! 

?


Детство

Сын морского врача. В детстве жил в Царском Селе, с 1895 - в Петербурге, в 1900-03 - в Тифлисе, где в местной газете впервые было опубликовано стихотворение Гумилёва (1902). Учился в петербургской и тифлисской гимназиях. Осенью 1903 семья Гумилёвых вернулась в Царское Село, где юноша завершил (1906) гимназическое образование. На литературные вкусы начинающего поэта, по-видимому, оказал влияние директор Царскосельской гимназии поэт И. Ф. Анненский; повлияли также труды Ф. Ницше и стихи символистов.

«Путь конквистадоров»

В первых сборниках стихов - «Путь конквистадоров» (1905), «Романтические цветы» (1908; отмечен обращением к экзотической тематике) - нашло отражение чувство Гумилёва к Анне Горенко, будущей А. А. Ахматовой, с которой он познакомился в 1903 в Царском Селе (их брак, заключённый в 1910, спустя три года распался). Определяющим для поэзии Гумилёва стал образ одинокого завоевателя, противопоставляющего свой мир тусклой действительности.

Странствия

В 1906 Гумилёв уехал в Париж, где слушал лекции в Сорбонне, изучал французскую литературу, живопись, театр. Выпустил три номера литературно-художественного журнала «Сириус» (1907). В 1908 путешествовал по Египту (позднее ещё трижды ездил в Африку - в 1909, 1910, 1913, собирал народные песни, образцы изобразительного искусства, этнографические материалы).

«Письма о русской поэзии»

Некоторое время (1908-09) Гумилев обучался в Петербургском университете - на юридическом, затем на историко-филологическом факультете. Одновременно он знакомится с Вяч. И. Ивановым, печатается в газете «Речь», журналах «Весы», «Русская мысль» и др., издаёт сборник стихов «Жемчуга» (1910).

Гумилёв принимает участие в организации журнала «Аполлон» (1909), в котором вплоть до 1917 ведёт постоянную рубрику «Письма о русской поэзии» (отдельное издание - 1923), снискавшую ему репутацию проницательного критика: «его оценки всегда по существу; они выявляют в кратких формулах самую сущность поэта» (В. Я. Брюсов).

Акмеизм

Желание освободиться от опеки Вячеслава Иванова и организационно отмежеваться от «теургического» символизма привело к созданию в 1911 «Цеха поэтов», в который вместе с Гумилёвым, руководившим им в качестве «синдика», вошли Ахматова, С. М. Городецкий, О. Э. Мандельштам, М. А. Зенкевич и другие поэты-акмеисты. Объявив новое направление - акмеизм - наследником символизма, закончившего «свой путь развития», Гумилёв призывал поэтов вернуться к «вещности» окружающего мира (статья «Наследие символизма и акмеизм», 1913). Первым акмеистическим произведением Гумилёва считается поэма «Блудный сын», включённая в его сборник «Чужое небо» (1912). Критика отмечала виртуозное владение формой: по словам Брюсова, значение стихов Гумилёва «гораздо больше в том, как он говорит, нежели в том, что он говорит». Следующий сборник «Колчан» (1916), драматическая сказка «Дитя Аллаха» и драматическая поэма «Гондла» (обе 1917) свидетельствуют об усилении в творчестве Гумилёва повествовательного начала.

Война

Житейское поведение Гумилёва соотносилось с его поэзией: романтический пафос конквистадорства он транспонировал из стихов в жизнь, преодолевая собственные слабости, исповедуя личный культ победы. В начале Первой мировой войны Гумилёв поступил добровольцем в уланский полк; был награждён двумя Георгиевскими крестами. По воспоминаниям сослуживцев, его влекло к опасности. В 1916 Гумилёв добивается отправки в русский экспедиционный корпус на Салоникский фронт, но задерживается в Париже, где общается с М. Ф. Ларионовым и Н. С. Гончаровой, а также с французскими поэтами (в том числе с Г. Аполлинером).

Возвращение в Россию. Гибель

В 1918 Гумилёв вернулся в Россию. Был привлечён М. Горьким к работе в издательстве «Всемирная литература», читал лекции в институтах, преподавал в литературных студиях. Занимался переводами (эпос о Гильгамеше, английская и французская поэзия). Издал несколько сборников стихов, в том числе лучшую свою книгу «Огненный столп» (1921; посвящена его второй жене - А. Н. Энгельгардт).

Осенью 1920 Гумилёв неопределённо обещает участникам так называемого «таганцевского заговора» своё содействие в случае антиправительственного выступления и номинально вовлекается в конспиративную деятельность. 3 августа 1921 он был арестован Петроградской Чрезвычайной Комиссией, 24 августа приговорён к расстрелу.

«Мужественный романтизм»

Гумилёв ввёл в русскую поэзию «элемент мужественного романтизма» (Д. Святополк-Мирский), создал собственную традицию, опирающуюся на принцип аскетически строгого отбора поэтических средств, сочетание напряжённого лиризма и патетики с лёгкой иронией. «Эпиграмматичность строгой словесной формулы» (В. М. Жирмунский), выверенная композиция в его последних сборниках стали вместилищем концентрированного духовного опыта всего постсимволистского поколения.

Р. Д. Тименчик


[Статьи (2) о Н. Гумилёве]