Главное меню

Семён Гудзенко

Гудзенко Семён Петрович (5 марта 1922, Киев - 15 февраля 1953, Москва; похоронен на Ваганьковском кладбище), русский поэт.
Семён Гудзенко. Simon Gudzenko

В сборнике «Однополчане» (1944), «После марша» (1947) мысли и чувства поколения, ушедшего на фронт со школьной скамьи.

Подробнее

Фотогалерея (12)

Стихи (15):

***

Я в гарнизонном клубе за Карпатами 
читал об отступлении, читал 
о том, как над убитыми солдатами 
не ангел смерти, а комбат рыдал. 

И слушали меня, как только слушают 
друг друга люди взвода одного. 
И я почувствовал, как между душами 
сверкнула искра слова моего. 

У каждого поэта есть провинция. 
Она ему ошибки и грехи, 
все мелкие обиды и провинности 
прощает за правдивые стихи. 

И у меня есть тоже неизменная, 
на карту не внесённая, одна, 
суровая моя и откровенная, 
далёкая провинция - Война… 

1947


Смерть бойца

Хороним друга. 
Мокрый снег. 
Грязища. 
Полуторка ползёт на тормозах. 
Никак правофланговый не отыщет 
песчинку в затуманенных глазах. 

Торжественная музыка Шопена. 
Нелютая карпатская зима. 
И люди покидают постепенно 
с распахнутыми окнами дома. 

И тянется по улицам колонна 
к окраине, до самого хребта. 
Лежит он, запелёнатый в знамёна. 
Откинуты в полуторке борта. 

А на поляне вырыта могила, 
а на поляне громыхнул салют, 
а чья-то мать уже заголосила, 
а письма на Урал ещё идут, 
а время невоенное. 
                   И даже 
не верится, что умер человек. 
Ещё не раз стоять нам без фуражек - 
такой уже нелёгкий этот век. 

Уходят горожане постепенно, 
и женщины, вздыхая, говорят: 
— Погиб герой! 
В бою погиб военный! 
Как им скажу, 
что не убит солдат, 
что трое суток в тихом лазарете 
он догорал, 
он угасал в ночи, 
ему глаза закрыли на рассвете 
бессонные, усталые врачи? 

Ну как скажу, - 
привыкли за три года, 
что умирают русские в бою. 
И не иначе! 

Грустная погода. 
Но запевалы вспомнили в строю 
о том, как пулемётные тачанки 
летали под обвалами свинца. 

И снова говорили горожанки: 
- Так провожают павшего бойца… 

1947


***

Быть нежданным,
                быть незваным
так хотелось!
              Но меня
на разъезде безымянном
каждый день ждала родня.
И заиндевели сани,
загнанные в березняк.
Поезд шёл без расписаний -
товарняк и порожняк.
Паровоз - верблюд двугорбый -
полз, как мёртвый, под уклон.
Ехал я с пустою торбой
не на мир, не на поклон.
Ни подарков и ни писем -
ничего не вёз родне.
Слухом волчьим,
                нюхом лисьим
все узнали обо мне:
то, что снова неудачи,
что покину я Москву.
То, что у НН на даче
я за сторожа живу,
что в любовных и журнальных
и в других моих делах
после всех удач начальных
только «эх» и только «ах».
Но когда дымиться трубы
перестали,
           и когда
потянулись руки, губы -
всё исчезло без следа.
Только слёзы и объятья,
да племянники галдят.
Всё, как прежде:
                 и опять я
просто отпускной солдат.

1946


***

Мы не от старости умрём, - 
от старых ран умрём. 
Так разливай по кружкам ром, 
трофейный рыжий ром! 

В нём горечь, хмель и аромат 
заморской стороны. 
Его принёс сюда солдат, 
вернувшийся с войны. 

Он видел столько городов, 
Старинных городов. 
Он рассказать о них готов. 
И даже спеть готов. 

Так почему же он молчит? 
Четвёртый час молчит. 
То пальцем по столу стучит, 
то сапогом стучит. 

А у него желанье есть. 
Оно понятно вам? 
Он хочет знать, что было здесь, 
когда мы были там… 

1946, Москва


Моё поколение

Нас не нужно жалеть, ведь и мы никого б не жалели. 
Мы пред нашим комбатом, как пред господом богом, чисты. 
На живых порыжели от крови и глины шинели, 
на могилах у мёртвых расцвели голубые цветы. 

Расцвели и опали… Проходит четвёртая осень. 
Наши матери плачут, и ровесницы молча грустят. 
Мы не знали любви, не изведали счастья ремёсел, 
нам досталась на долю нелёгкая участь солдат. 

У погодков моих ни стихов, ни любви, ни покоя - 
только сила и зависть. А когда мы вернёмся с войны, 
всё долюбим сполна и напишем, ровесник, такое, 
что отцами-солдатами будут гордится сыны. 

Ну, а кто не вернётся? Кому долюбить не придётся? 
Ну, а кто в сорок первом первою пулей сражён? 
Зарыдает ровесница, мать на пороге забьётся, - 
у погодков моих ни стихов, ни покоя, ни жён. 

Кто вернётся - долюбит? Нет! Сердца на это не хватит, 
и не надо погибшим, чтоб живые любили за них. 
Нет мужчины в семье - нет детей, нет хозяина в хате. 
Разве горю такому помогут рыданья живых? 

Нас не нужно жалеть, ведь и мы никого б не жалели. 
Кто в атаку ходил, кто делился последним куском, 
Тот поймёт эту правду, - она к нам в окопы и щели 
приходила поспорить ворчливым, охрипшим баском. 

Пусть живые запомнят, и пусть поколения знают 
эту взятую с боем суровую правду солдат. 
И твои костыли, и смертельная рана сквозная, 
и могилы над Волгой, где тысячи юных лежат, 

это наша судьба, это с ней мы ругались и пели, 
подымались в атаку и рвали над Бугом мосты. 
…Нас не нужно жалеть, ведь и мы никого б не жалели, 
Мы пред нашей Россией и в трудное время чисты. 

А когда мы вернёмся, - а мы возвратимся с победой, 
все, как черти, упрямы, как люди, живучи и злы, - 
пусть нам пива наварят и мяса нажарят к обеду, 
чтоб на ножках дубовых повсюду ломились столы. 

Мы поклонимся в ноги родным исстрадавшимся людям, 
матерей расцелуем и подруг, что дождались, любя. 
Вот когда мы вернёмся и победу штыками добудем - 
всё долюбим, ровесник, и работу найдём для себя. 

1945


[Приглашаю посмотреть моё стихотворение «Вас не нужно жалеть. Да и вы ведь того не хотели»].

После войны

Над нами тысячи стрижат, 
как оголтелые, визжат. 

Как угорелые, стремглав 
весь день бросаются стрижи 
в заброшенные блиндажи, 
в зелёную прохладу трав. 

Они купаются в росе, 
они росой опьянены. 
По Кишинёвскому шоссе 
мы возвращаемся с войны. 

Вокруг трава до самых плеч, 
такая, что нельзя не лечь. 
Вода в ручьях на всём пути - 
пригубишь и не отойти. 

И по заказу старшины 
то солнцепёк, то ветерок. 
Мы - из Европы. Мы с войны 
идём с победой на восток. 
…Как сорок первый год далёк! 

1945, Бессарабия


***

На снегу белизны госпитальной 
умирал военврач, умирал военврач. 
Ты не плачь о нём, девушка, 
                            в городе дальнем, 
о своём ненаглядном, о милом не плачь. 

Наклонились над ним два сапёра с бинтами, 
и шершавые руки коснулись плеча. 
Только птицы кричат в тишине за холмами. 
Только двое живых над убитым молчат. 

Это он их лечил в полевом медсанбате, 
по ночам приходил, говорил о тебе, 
о военной судьбе, о соседней палате 
и опять о весёлой военной судьбе. 

Ты не плачь о нём, 
                   девушка, в городе дальнем, 
о своём ненаглядном, о милом не плачь. 
..Одного человека не спас военврач - 
он лежит на снегу белизны 
                          госпитальной. 

1945, Венгрия


***

Я был пехотой в поле чистом, 
в грязи окопной и в огне. 
Я стал армейским журналистом 
в последний год на той войне. 

Но если снова воевать… 
Таков уже закон: 
пускай меня пошлют опять 
в стрелковый батальон. 

Быть под началом у старшин 
хотя бы треть пути, 
потом могу я с тех вершин 
в поэзию сойти. 

Действующая армия, 1943-1944


Баллада о дружбе

Так 
    в блиндаже хранят уют 
коптилки керосиновой. 
Так 
    дыхание берегут, 
когда ползут сквозь минный вой. 
Так 
    раненые кровь хранят, 
руками сжав культяпки ног. 

…Был друг хороший у меня, 
и дружбу молча я берёг. 
И дружбы не было нежней. 
Пускай мой след 
                в снегах простыл, - 
среди запутанных лыжней 
мою 
    всегда он находил. 
Он возвращался по ночам… 
Услышав скрип его сапог, 
я знал - 
         от стужи он продрог 
или 
    от пота он промок. 
Мы нашу дружбу 
         берегли, 
как пехотинцы берегут 
метр 
     окровавленной земли, 
когда его в боях берут. 
Но стал 
        и в нашем дележе 
сна 
    и консервов на двоих 
вопрос: 
        кому из нас двоих 
остаться на войне в живых? 
И он опять напомнил мне, 
что ждёт его в Тюмени сын. 
Ну что скажу! 
              Ведь на войне 
я в первый раз 
               побрил усы. 
И, видно, 
          жизнь ему вдвойне 
дороже и нужней, 
                 чем мне. 
Час 
    дал на сборы капитан. 
Не малый срок, 
               не милый срок… 
Я совестью себя пытал: 
решил, 
       что дружбу зря берёг. 
Мне дьявольски хотелось жить, - 
пусть даже врозь, 
                  пусть не дружить. 
Ну хорошо, 
           пусть мне идти, 
пусть он останется в живых. 
Поделит 
        с кем-нибудь в пути 
и хлеб, 
        и дружбу 
                 на двоих. 
И я шагнул через порог… 

Но было мне не суждено 
погибнуть в переделке этой. 
Твердя проклятие одно, 
Приполз я на КП 
                к рассвету. 
В землянке 
           рассказали мне, 
что по моей лыжне ушёл он. 
Так это он 
           всю ночь 
                    в огне 
глушил их исступлённо толом! 
Так это он 
           из-за бугра 
бил наповал из автомата! 
Так это он 
           из всех наград 
избрал одну - 
              любовь солдата! 
Он не вернулся. 
                Мне в живых 
считаться, 
           числиться по спискам. 
Но с кем я буду на двоих 
делить судьбу 
              с армейским риском? 
Не зря мы дружбу берегли, 
как пехотинцы берегут 
метр 
     окровавленной земли, 
когда его в боях берут. 

1942-1943


Перед атакой

Когда на смерть идут - поют, 
а перед этим можно плакать. 
Ведь самый страшный час в бою - 
час ожидания атаки. 

Снег минами изрыт вокруг 
и почернел от пыли минной. 
Разрыв - и умирает друг. 
И значит - смерть проходит мимо. 

Сейчас настанет мой черёд, 
За мной одним идёт охота. 
Будь проклят сорок первый год, 
и вмёрзшая в снега пехота. 

Мне кажется, что я магнит, 
что я притягиваю мины. 
Разрыв - и лейтенант хрипит. 
И смерть опять проходит мимо. 

Но мы уже не в силах ждать. 
И нас ведёт через траншеи 
окоченевшая вражда, 
штыком дырявящая шеи. 

Бой был короткий. А потом 
глушили водку ледяную, 
и выковыривал ножом 
из-под ногтей я кровь чужую. 

Октябрь 1942


***

Прожили двадцать лет. 
Но за год войны 
мы видели кровь 
                и видели смерть - 
просто, 
        как видят сны. 
Я всё это в памяти сберегу: 
и первую смерть на войне, 
и первую ночь, 
               когда на снегу 
мы спали спина к спине. 
Я сына 
       верно дружить научу, - 
и пусть 
        не придётся ему воевать, 
он будет с другом 
                  плечо к плечу, 
как мы, 
        по земле шагать. 
Он будет знать: 
                последний сухарь 
делится на двоих. 
…Московская осень, 
                     смоленский январь. 
Нет многих уже в живых. 
Ветром походов, 
                ветром весны 
снова апрель налился. 
Стали на время 
               большой войны 
мужественней сердца, 
руки крепче, 
             весомей слова. 
И многое стало ясней. 
…А ты 
        по-прежнему не права - 
я всё-таки стал нежней. 

Май 1942


Отдых

Из боя выходила рота. 
Мы шли под крыши, 
                  в тишину, 
в сраженьях право заработав 
на сутки позабыть войну. 

Но у обломков самолёта 
остановился первый взвод. 
И замерла в песках пехота 
у красных 
          обожжённых звёзд. 

…Осколки голубого сплава 
валялись на сухом песке. 
Здесь всё: 
           и боевая слава, 
и струйка крови на виске, 
и кутерьма атак 
                и тыла, 
ревущая, 
         как «ястребок». 

Нам отдых сделался постылым 
и неуютным городок. 

Апрель 1942


Небеса

Такое небо! 
            Из окна 
посмотришь чёрными глазами, 
и выест их голубизна 
и переполнит небесами. 

Отвыкнуть можно от небес, 
глядеть с проклятьем 
                     и опаской, 
чтоб вовремя укрыться в лес 
и не погибнуть под фугаской. 

И можно месяц, 
               можно два 
под визг сирен на землю падать 
и слушать, 
           как шумит трава 
и стонет под свинцовым градом. 

Я ко всему привыкнуть смог, 
но только не лежать часами. 
…И у расстрелянных дорог 
опять любуюсь небесами. 

1942


Память

Был мороз. 
           Не измеришь по Цельсию. 
Плюнь - замёрзнет. 
                   Такой мороз. 
Было поле с безмолвными рельсами, 
позабывшими стук колёс. 
Были стрелки 
             совсем незрячие - 
ни зелёных, 
            ни красных огней. 
Были щи ледяные. 
                 Горячие 
были схватки 
             за пять этих дней. 

Каждый помнит по-своему, иначе, 
и Сухиничи, и Думиничи, 
и лесную тропу на Людиново - 
обожжённое, нелюдимое. 

Пусть кому-нибудь кажется мелочью, 
но товарищ мой до сих пор 
помнит только узоры беличьи 
и в берёзе забытый топор. 

Вот и мне: 
           не деревни сгоревшие, 
не поход по чужим следам, 
а запомнились онемевшие 
рельсы. 
Кажется, навсегда… 

1942


Первая смерть

Ты знаешь,
           есть в нашей солдатской судьбе 
первая смерть
              однокашника, друга… 
Мы ждали разведчиков в жаркой избе, 
молчали
        и трубку курили по кругу. 
Картошка дымилась в большом чугуне. 
Я трубку набил
               и подал соседу. 
Ты знаешь,
           есть заповедь на войне: 
дождаться разведку
                   и вместе обедать. 
«Ну, как там ребята?..
                       Придут ли назад?..» - 
каждый из нас повторял эту фразу. 
Вошёл он.
          Сержанту подал автомат. 
«Серёжа убит…
                В голову…
                            Сразу…» 
И если ты
          на фронте дружил, 
поймёшь эту правду:
                    я ждал, что войдёт он, 
такой,
       как в лесах Подмосковья жил, 
всегда пулемётною лентой обмотан. 

Я ждал его утром.
                  Шумела пурга. 
Он должен прийти.
                  Я сварил концентраты. 

Но где-то
          в глубоких
                     смоленских снегах 
замёрзшее тело
               армейского брата. 
Ты знаешь,
           есть в нашей солдатской судьбе 
первая смерть…
                 Говорили по кругу - 
и всё об одном,
                ничего о себе. 
Только о мести,
                о мести
                        за друга. 

1942


«Будь проклят 41 год и вмёрзшая в снега пехота»

Сын инженера и учительницы. Окончив два курса ИФЛИ, летом 1941, в самом начале Великой Отечественной войны, записался добровольцем в мотострелковую бригаду. В феврале 1942 был тяжело ранен в тылу врага.

После госпиталя работал в бригадной газете «Победа за нами», где печатал стихи с начала войны. Первым из фронтовых сверстников публиковался в столичных журналах, издал сборник стихов «Однополчане» (1944), после рецензии И. Г. Эренбурга стал известен в литературных кругах. В сборнике среди проходных, не запоминающихся стихов было несколько правдивых и непосредственных («Перед атакой», «Рельсы»), оставшихся в русской поэзии. К сожалению, они были подпорчены военной цензурой: так, в строфе «Сейчас настанет мой черёд, за мной одним идёт охота. Будь проклят 41 год и вмёрзшая в снега пехота» третья строка заменена на безличную «Ракету просит небосвод».

«Мы не от старости умрём, от старых ран умрём»

В следующих сборниках - «Стихи и баллады» (1945) и «После марша» (1947) - уже чувствовалась некоторая декларативность. После 1945 власти требовали воспевания победы, и тяжёлые поражения 1941-42 оказались под запретом. Стихи Гудзенко были раскритикованы в идеологической газете ЦК ВКП(б) «Культура и жизнь». Полемически отвечая на обвинение в «безродном космополитизме», Гудзенко писал: «И у меня есть тоже неизменная,/ на карту не внесённая, одна,/ суровая моя и откровенная/ далёкая провинция - Война».

Привыкший к тому, что в редакциях немедленно публиковались все его стихи, Гудзенко не умел работать «в стол», для будущего. Лишённый возможности писать о трагической фронтовой юности, он стал воспевать мирную армию. Сборники «Закарпатские стихи» (1948), «Поездка в Туву» (1948), поэма «Дальний гарнизон» (1950, 1985) много слабее его стихотворений военного времени.

В последний год жизни Гудзенко перенёс несколько операций и, как предсказывал («мы не от старости умрём, от старых ран умрём»), скончался в тридцать лет от последствий контузии.

В. Н. Корнилов


ГУДЗЕНКО, Семён Петрович (5.III.1922, Киев, - 12.II.1953, Москва) - русский советский поэт. В 1939-41 учился в МИФЛИ (Москва). Гудзенко как поэт сложился в годы Великой Отечественной войны. Он пришёл в литературу из армии, из стрелкового батальона. В первой его поэтической книге «Однополчане» (1944) прозвучал мужественный голос рядового участника великих событий, на опыте узнавшего суровую правду войны. Позднее, вырастая как оригинальный и сильный поэт, Гудзенко неоднажды подчёркивал свою кровную связь с армией («Пускай пошлют меня опять в стрелковый батальон… Быть под началом у старшин хотя бы треть пути, потом могу я с тех вершин в поэзию сойти»). Свежо и сильно рассказано в стихах Гудзенко об историческом пути советского солдата, о победе народа, о странах, освобождённых от ига фашизма, - Венгрии, Чехословакии, где он побывал как военный корреспондент. Результатом многочисленных поездок по стране и послевоенных впечатлений стала книга «Закарпатские стихи» (1948), цикл «Поездка в Туву» (1949) и поэма «Дальний гарнизон» (1950), живописующая трудовые будни и учебу Советской Армии в мирные дни. Поэзия Гудзенко, неровная, тревожная, глубоко искренняя, - один из достоверных документов биографии того поколения молодёжи, на долю которого выпали тяжёлые испытания военного времени. В 1962 изданы «Армейские записные книжки» Гудзенко.

Соч.: Стихи и баллады, М., 1945; Избранное. Стихи и поэмы. [Вступ. ст. Е. Долматовского], М., 1957; Стихи. [Вступ. ст. Л. Озерова], М., 1961.

Лит.: Наумов Е., [Рец.] на кн.: С. Гудзенко. После марша, «Звезда», 1947, № 9; Марголина А., Однополчане, «Новый мир», 1949, № 1; Антокольский П., Поэзия поколения, «Лит. газета», 1956, 30 авг., № 103; Озеров Л., Жизнь поэта продолжается, «Лит. газета», 1962, 6 марта, № 28; Вайнберг И., Записки одного из нас, «Знамя», 1963, № 6; Поздняев К., Надёжный друг, «Лит. Россия», 1963, 15 февр., № 7.

П. Г. Антокольский

Краткая литературная энциклопедия: В 9 т. - Т. 2. - М.: Советская энциклопедия, 1964