Главное меню

Павел Васильев

Павел Васильев. Pavel Vasilyev

Васильев Павел Николаевич [23 декабря 1909 (5 января 1910), г.Зайсан Семипалатинской губернии Российской империи (ныне Восточно-Казахстанская область, Казахстан) - 16 июля 1937, Москва, Лефортовская тюрьма], русский поэт. Остроконфликтные, колоритные произведения о событиях Гражданской войны, коллективизации: «Песня о гибели казачьего войска» (1928-32), «Соляной бунт» (1933). Репрессирован; реабилитирован посмертно.

Подробнее

Фотогалерея (12)

Поэмы (1):

Стихи (21):

***

Снегири взлетают красногруды… 
Скоро ль, скоро ль на беду мою 
Я увижу волчьи изумруды 
В нелюдимом северном краю. 

Будем мы печальны, одиноки 
И пахучи, словно дикий мёд. 
Незаметно все приблизит сроки, 
Седина нам кудри обовьёт. 

Я скажу тогда тебе, подруга: 
«Дни летят, как по ветру листьё, 
Хорошо, что мы нашли друг друга, 
В прежней жизни потерявши всё…» 

Февраль 1937


Демьяну Бедному

Твоих стихов простонародный говор 
Меня сегодня утром разбудил. 
Мне дорог он, мне близок он и мил, 
По совести - я не хочу другого 
Сегодня слушать… Будто лемеха 
Передо мной прошли, в упорстве диком 
Взрывая землю… Сколько струн в великом 
Мужичьем сердце каждого стиха! 

Не жидкая скупая позолота, 
Не баловства кафтанчик продувной, - 
Строителя огромная работа 
Развёрнута сказаньем предо мной. 
В ней - всюду труд, усилья непрестанны, 
Сияют буквы, высятся слова. 
Я вижу, засучивши рукава, 
Работают на нивах великаны. 

Блестит венцом пот на челе творца, 
Не доблести ль отличье эти росы? 
Мир поднялся не щёлканьем скворца, 
А славною рукой каменотёса. 
И скучно нам со стороны глядеть, 
Как прыгают по веткам пустомели; 
На улицах твоя гремела медь, 
Они в скворешнях для подружек пели. 

В их приютившем солнечном краю, 
Завидев толпы, прятались с испугу. 
Я ясно вижу, мой певец, твою 
Любимую прекрасную подругу. 
На целом свете нету ни одной 
Подобной ей - её повсюду знают, 
Её зовут Советскою Страной, 
Страною счастья также называют. 

Ты ей в хвалу не пожалеешь слов, 
Рванутся стаей соловьиной в кличе… 
Заткнув за пояс все цветы лугов, 
Огромная проходит Беатриче. 
Она рождалась под несметный топ 
Несметных конниц, под дымком шрапнели, 
Когда, порубан, падал Перекоп, 
Когда в бою Демьяна песни пели! 

Как никому, завидую тебе, 
Обветрившему песней миллионы, 
Несущему в победах и борьбе 
Поэзии багровые знамёна! 

Май 1936


В защиту пастуха-поэта

Вот уж к двадцати шести 
Путь мой близится годам, 
А мне не с кем отвести 
Душу, милая мадам. 
(Из стихов товарища) 
Лукавоглаз, широкорот, тяжёл, 
Кося от страха, весь в лучах отваги, 
Он в комнату и в круг сердец вошёл 
И сел средь нас, оглядывая пол, 
Держа под мышкой пёстрые бумаги. 

О, эти свёртки, трубы неудач, 
Свиная кожа доблестной работы, 
Где искренность, притворный смех и плач, 
Чернила, пятна сальные от пота. 

Заглавных букв чумные соловьи, 
Последних строк летящие сороки… 
Не так ли начинались и мои 
С безвестностью суровые бои, - 
Всё близились и не свершались сроки! 

Так он вошёл. Поэзии отцы, 
Откормленные славой пустомели, 
Говоруны, бывалые певцы 
Вокруг него, нахохлившись, сидели. 

Так он вошёл, смиренник. И когда-то 
Так я входил, смеялся и робел, - 
Так сходятся два разлучённых брата: 
Жизнь взорвана одним, другим почата 
Для важных, может, иль ничтожных дел. 

Пускай не так сбирался я в опасный 
И дальний путь, как он, и у меня 
На золотой, на яростной, прекрасной 
Земле другая, не его родня. 

Я был хитрей, весёлый, крепко сбитый, 
Иркутский сплавщик, зейский гармонист, 
Я вёз с собою голос знаменитый 
Моих отцов, их гиканье и свист… 

…Ну, милый друг, повёртывай страницы, 
Распахивай заветную тетрадь. 
Твоё село, наш кров, мои страницы! 
О, я хочу к началу возвратиться - 
Вновь неумело песни написать. 

Читай, читай… Он для меня не новый, 
Твой тихий склад. Я разбираю толк: 
Звук дерева нецветшего, кленовый 
Лесных орешков звонкий перещёлк. 

И вдруг пошли, выламываясь хило, 
Слова гостиных пошлых. Что же он? 
Нет у него сопротивленья силы. 
Слова идут! Берут его в полон! 

Ах, пособить! Но сбоку грянул гогот. 
Пускай теперь высмеивают двух - 
Я поднимаюсь рядом: «Стой, не трогай! 
Поёт пастух! Да здравствует пастух! 

Да здравствует от края и до края!» 
Я выдвинусь вперёд плечом, - не дам! 
Я вслед за ним в защиту повторяю: 
«Нам что-то грустно, милая мадам». 

Бывалые охвостья поколенья 
Прекрасного. Вы, патефонный сброд, 
Присутствуя при чудосотворенье, 
Не слышите ль, как дерево поёт?.. 

1934


[1]

Горожанка

Горожанка, маков цвет Наталья, 
Я в тебя, прекрасная, влюблён. 
Ты не бойся, чтоб нас увидали, 
Ты отвесь знакомым на вокзале 
Пригородном вежливый поклон. 

Пусть смекнут про остальное сами. 
Нечего скрывать тебе - почто ж! - 
С кем теперь гуляешь вечерами, 
Рядом с кем московскими садами 
На высоких каблуках идёшь. 

Ну и юбки! До чего летучи! 
Ситцевый буран свиреп и лют… 

Высоко над нами реют тучи, 
В распрях грома, в молниях могучих, 
В чревах душных дождь они несут. 

И, темня у тополей вершины, 
На передней туче, вижу я, 
Восседает, засучив штанины, 
Свесив ноги босые, Илья. 

Ты смеёшься, бороду пророка 
Ветром и весельем теребя… 
Ты в Илью не веришь? Ты жестока! 
Эту прелесть водяного тока 
Я сравню с чем хочешь для тебя. 

Мы с тобою в городе как дома. 
Дождь идёт. Смеёшься ты. Я рад. 
Смех знаком, и улица знакома, 
Грузные витрины Моссельпрома, 
Как столы на пиршестве, стоят. 

Голову закинув, смейся! В смехе, 
В громе струй, в ветвях затрепетав, 
Вижу город твой, его утехи, 
В небеса закинутые вехи 
Неудач, побед его и слав. 

Из стекла и камня вижу стены, 
Парками теснясь, идёт народ. 
Вслед смеюсь и славлю вдохновенно 
Ход подземный метрополитена 
И высоких бомбовозов ход. 

Дождь идёт. Недолгий, крупный, ранний. 
Благодать! Противиться нет сил! 
Вот он вырос, город всех мечтаний, 
Вот он встал, ребёнок всех восстаний, - 
Сердце навсегда моё прельстил! 

Ощущаю плоть его большую, 
Ощущаю эти этажи, - 
Как же я, Наталья, расскажи, 
Как же, расскажи, мой друг, прошу я, 
Раньше мог не верить в чертежи? 

Дай мне руку. Ты ль не знаменита 
В песне этой? Дай в глаза взглянуть. 
Мы с тобой идём. Не лыком шиты - 
Горожане, а не кто-нибудь. 

Сентябрь 1934


Стихи в честь Натальи

В наши окна, щурясь, смотрит лето, 
Только жалко - занавесок нету, 
Ветреных, весёлых, кружевных. 
Как бы они весело летали  
В окнах приоткрытых у Натальи, 
В окнах незатворенных твоих! 

И ещё прошеньем прибалую - 
Сшей ты, ради бога, продувную 
Кофту с рукавом по локоток, 
Чтобы твоё яростное тело 
С ядрами грудей позолотело, 
Чтобы наглядеться я не мог. 

Я люблю телесный твой избыток, 
От бровей широких и сердитых 
До ступни, до ноготков люблю, 
За ночь обескрылевшие плечи, 
Взор, и рассудительные речи, 
И походку важную твою. 

А улыбка - ведь какая малость! - 
Но хочу, чтоб вечно улыбалась - 
До чего тогда ты хороша! 
До чего доступна, недотрога, 
Губ углы приподняты немного: 
Вот где помещается душа. 

Прогуляться ль выйдешь, дорогая, 
Всё в тебе ценя и прославляя, 
Смотрит долго умный наш народ, 
Называет «прелестью» и «павой» 
И шумит вослед за величавой: 
«По стране красавица идёт». 

Так идёт, что ветви зеленеют, 
Так идёт, что соловьи чумеют, 
Так идёт, что облака стоят.  
Так идёт, пшеничная от света,  
Больше всех любовью разогрета,  
В солнце вся от макушки до пят. 

Так идёт, земли едва касаясь, 
И дают дорогу, расступаясь, 
Шлюхи из фокстротных табунов, 
У которых кудлы пахнут псиной, 
Бёдра крыты кожею гусиной, 
На ногах мозоли от обнов. 

Лето пьёт в глазах её из брашен, 
Нам пока Вертинский ваш не страшен - 
Чёртова рогулька, волчья сыть. 
Мы ещё Некрасова знавали, 
Мы ещё «Калинушку» певали,  
Мы ещё не начинали жить. 

И в июне в первые недели 
По стране весёлое веселье, 
И стране нет дела до трухи.  
Слышишь, звон прекрасный возникает? 
Это петь невеста начинает, 
Пробуют гитары женихи. 

А гитары под вечер речисты, 
Чем не парни наши трактористы? 
Мыты, бриты, кепки набекрень. 
Слава, слава счастью, жизни слава. 
Ты кольцо из рук моих, забава, 
Вместо обручального надень. 

Восславляю светлую Наталью, 
Славлю жизнь с улыбкой и печалью, 
Убегаю от сомнений прочь, 
Славлю все цветы на одеяле, 
Долгий стон, короткий сон Натальи, 
Восславляю свадебную ночь. 

Май 1934


Лагерь

Под командирами на месте 
Крутились лошади волчком, 
И в глушь берёзовых предместий 
Автомобиль прошёл бочком. 

Война гражданская в разгаре, 
И в городе нежданный гам, - 
Бьют пулемёты на базаре 
По пёстрым бабам и горшкам. 

Красноармейцы меж домами 
Бегут и целятся с колен; 
Тяжёлыми гудя крылами, 
Сдалась большая пушка в плен. 

Её, как в ад, за рыло тянут, 
Но пушка пятится назад, 
А в это время листья вянут 
В саду, похожем на закат. 

На сеновале под тулупом 
Харчевник с пулей в глотке спит, 
В его харчевне пар над супом 
Тяжёлым облаком висит. 

И вот солдаты с котелками 
В харчевню валятся, как снег, 
И пьют весёлыми глотками 
Похлёбку эту у телег. 

Войне гражданской не обуза - 
И лошадь мёртвая в траве, 
И рыхлое мясцо арбуза, 
И кровь на рваном рукаве. 

И кто-то уж пошёл шататься 
По улицам и под хмельком, 
Успела девка пошептаться 
Под бричкой с рослым латышом. 

И гармонист из сил последних 
Поёт во весь зубастый рот, 
И двух в пальто в овраг соседний 
Конвой расстреливать ведёт. 

1933


***

ПО снегу сквозь темень пробежали 
И от встречи нашей за версту, 
Где огни неясные сияли, 
За руку простились на мосту. 

Шла за мной, не плача и не споря, 
ПОд небом стояла как в избе. 
Тёплую, тяжёлую от горя, 
Золотую притянул к себе. 

Одарить бы на прощанье - нечем. 
И в последний раз блеснули и, 
Развязавшись, поползли на плечи 
Крашеные волосы твои. 

Звёзды Семиречья шли над нами, 
Ты стояла долго, может быть, 
Девушка со строгими бровями, 
Навсегда готовая простить. 

И смотрела долго, и следила 
Папиросы наглый огонёк. 
Не видал. Как только проводила, 
Может быть, и повалилась с ног. 

А в вагоне тряско, дорогая, 
И шумят. И рядятся за жизнь. 
И на полках, сонные, ругаясь, 
Бабы, будто шубы, разлеглись. 

Синий дым и рыжие овчины, 
Крашенные горечью холсты, 
И летят за окнами равнины, 
Полустанки жизни и кусты. 

Выдаст, выдаст этот дом шатучий! 
Скоро ли рассвет? Заснул народ, 
Только рядом долго и тягуче 
Кто-то тихим голосом поёт. 

Он поёт, чуть прикрывая веки, 
О метелях, сбившихся с пути, 
О друзьях, оставленных навеки, 
Тех, которых больше не найти. 

И ещё он тихо запевает, 
Холод расставанья не тая, 
О тебе, печальная, живая, 
Полная разлук и встреч земля! 

1933


***

В степях немятый снег дымится, 
Но мне в метелях не пропасть, - 
Одену руку в рукавицу 
Горячую, как волчья пасть. 

Плечистую надену шубу 
И вспомяну любовь свою, 
И чарку поцелуем в губы 
С размаху насмерть загублю. 

А там за крепкими сенями 
Людей попутных сговор глух. 
В последний раз печное пламя 
Осыплет петушиный пух. 

Я дверь раскрою, и потянет 
Угаром банным, дымной тьмой… 
О чём глаз на глаз нынче станет 
Кума беседовать со мной? 

Луну покажет из-под спуда, 
Иль полыньёй растопит лёд, 
Или синиц замёрзших груду 
Из рукава мне натрясёт? 

1933


Любимой

Елене
Слава богу, 
Я пока собственность имею: 
Квартиру, ботинки, 
Горсть табака. 
Я пока владею 
Рукою твоею, 
Любовью твоей 
Владею пока. 
И пускай попробует 
Покуситься 
На тебя 
Мой недруг, друг 
Иль сосед, - 
Легче ему выкрасть 
Волчат у волчицы, 
Чем тебя у меня, 
Мой свет, мой свет! 
Ты - моё имущество, 
Моё поместье, 
Здесь я рассадил 
Свои тополя. 
Крепче всех затворов 
И жёстче жести 
Кровью обозначено: 
«Она - моя». 
Жизнь моя виною, 
Сердце виною, 
В нём пока ведётся 
Всё, как раньше велось, 
И пускай попробуют 
Идти войною 
На светлую тень 
Твоих волос! 
Я ещё нигде 
Никому не говорил, 
Что расстаюсь 
С проклятым правом 
Пить одному 
Из последних сил 
Губ твоих 
Беспамятство 
И отраву. 

Спи, я рядом, 
Собственная, живая, 
Даже во сне мне 
Не прекословь: 
Собственности крылом 
Тебя прикрывая, 
Я оберегаю нашу любовь. 
А завтра, 
Когда рассвет в награду 
Даст огня 
И ещё огня, 
Мы встанем, 
Скованные, грешные, 
Рядом - 
И пусть он сожжёт 
Тебя 
И сожжёт меня. 

1932


***

Я тебя, моя забава, 
Полюбил, -  не прекословь. 
У меня дурная слава, 
У тебя - дурная кровь. 
Медь в моих кудрях и пепел, 
Ты черна, черна, черна. 
Я ещё ни разу не пил 
Глаз таких, глухих до дна, 
Не встречал нигде такого 
Полнолунного огня. 
Там, у берега родного, 
Ждёт меня моя родня: 
На болотной кочке филин, 
Три совёнка, две сестры, 
Конь - горячим ветром взмылен, 
На кукане осетры, 
Яблоновый день со смехом, 
Разрумяненный, и брат, 
И в подбитой лисьим мехом 
Красной шапке конокрад. 

Край мой ветренен и светел. 
Может быть, желаешь ты 
Над собой услышать ветер 
Ярости и простоты? 
Берегись, ведь ты не дома 
И не в дружеском кругу. 
Тропы все мне здесь знакомы: 
Заведу и убегу. 
Есть в округе непутёвой 
Свой обман и свой обвес. 
Только здесь затейник новый - 
Не ручной учёный бес. 
Не ясны ль мои побудки? 
Есть ли толк в моей родне? 
Вся округа дует в дудки, 
Помогает в ловле мне. 

1932


***

Не знаю, близко ль, далеко ль, не знаю, 
В какой стране и при луне какой, 
Весёлая, забытая, родная, 
Звучала ты, как песня за рекой. 
Мёд вечеров - он горестней отравы, 
Глаза твои - в них пролетает дым, 
Что бабы в церкви - кланяются травы 
Перед тобой поклоном поясным. 
Не мной ли на слова твои простые 
Отыскан будет отзвук дорогой? 
Так в сказках наших в воды колдовские 
Ныряет гусь за золотой серьгой. 
Мой голос чист, он по тебе томится 
И для тебя окидывает высь. 
Взмахни руками, обернись синицей 
И щучьим повелением явись! 

1932


***

Когда-нибудь сощуришь глаз, 
Наполненный теплынью ясной, 
Меня увидишь без прикрас, 
Не испугавшись в этот раз 
Моей угрозы неопасной. 
Оправишь волосы, и вот 
Тебе покажутся смешными 
И хитрости мои, и имя, 
И улыбающийся рот. 
Припомнит пусть твоя ладонь, 
Как по лицу меня ласкала. 
Да, я придумывал огонь, 
Когда его кругом так мало. 
Мы, рукотворцы тьмы, огня, 
Тоски угадываем зрелость. 
Свидетельствую - ты меня 
Опутала, как мне хотелось. 
Опутала, как вьюн в цвету 
Опутывает тело дуба. 
Вот почему, должно быть, чту 
И голос твой, и простоту, 
И чуть задумчивые губы. 
И тот огонь случайный чту, 
Когда его кругом так мало, 
И не хочу, чтоб, вьюн в цвету, 
Ты на груди моей завяла. 
Всё утечёт, пройдёт, и вот 
Тебе покажутся смешными 
И хитрости мои, и имя, 
И улыбающийся рот, 
Но ты припомнишь меж другими 
Меня, как птичий перелёт. 

1932


***

Какой ты стала позабытой, строгой 
И позабывшей обо мне навек. 
Не смейся же! И рук моих не трогай! 
Не шли мне взглядов длинных из-под век. 
Не шли вестей! Неужто ты иная? 
Я знаю всю, я проклял всю тебя. 
Далёкая, проклятая, родная, 
Люби меня хотя бы не любя! 

1932


***

Вся ситцевая, летняя приснись, 
Твоё позабываемое имя 
Отыщется одно между другими. 
Таится в нём немеркнущая жизнь: 
Тень ветра в поле, запахи листвы, 
Предутренняя свежесть побережий, 
Предзорный отсвет, медленный и свежий, 
И долгий посвист птичьей тетивы, 
И тёмный хмель волос твоих ещё. 
Глаза в дыму. И, если сон приснится, 
Я поцелую тяжкие ресницы, 
Как голубь пьёт - легко и горячо. 
И, может быть, покажется мне снова, 
Что ты опять ко мне попалась в плен. 
И, как тогда, всё будет бестолково - 
Весёлый зной загара золотого, 
Пушок у губ и юбка до колен. 

1932


***

Сначала пробежал осинник, 
Потом дубы прошли, потом, 
Закутавшись в овчинах синих, 
С размаху в бубны грянул гром. 

Плясал огонь в глазах сажённых, 
А тучи стали на привал, 
И дождь на травах обожжённых 
Копытами затанцевал. 

Стал странен под раскрытым небом 
Деревьев пригнутый разбег, 
И всё равно как будто не был, 
И если был - под этим небом 
С землёй сравнялся человек. 

Май 1932, Лубянка, Внутренняя тюрьма


***

Не добраться к тебе! На чужом берегу 
Я останусь один, чтобы песня окрепла, 
Всё равно в этом гиблом, пропащем снегу 
Я тебя дорисую хоть дымом, хоть пеплом. 

Я над тёплой губой обозначу пушок, 
Горсти снега оставлю в причёске - и всё же 
Ты похожею будешь на дальний дымок, 
На старинные песни, на счастье похожа! 

Но вернуть я тебя ни за что не хочу, 
Потому что подвластен дремучему краю, 
Мне другие забавы и сны по плечу, 
Я на Север дорогу себе выбираю! 

Деревянная щука, карась жестяной 
И резное окно в ожерелье стерляжьем, 
Царство рыбы и птицы! Ты будешь со мной! 
Мы любви не споём и признаний не скажем. 

Звонким пухом и синим огнём селезней, 
Чешуёй, чешуёй обрастай по колено, 
Чтоб глазок петушиный казался красней, 
И над рыбьими перьями ширилась пена. 

Позабыть до того, чтобы голос грудной, 
Твой любимейший голос - не доносило, 
Чтоб огнями и тьмою, и рыжей волной 
Позади, за кормой убегала Россия. 

1932


***

Я боюсь, чтобы ты мне чужою не стала, 
Дай мне руку, а я поцелую её. 
Ой, да как бы из рук дорогих не упало 
Домотканое счастье твоё! 

Я тебя забывал столько раз, дорогая, 
Забывал на минуту, на лето, на век, - 
Задыхаясь, ко мне приходила другая, 
И с волос её падали гребни и снег. 

В это время в дому, что соседям на зависть, 
На лебяжьих, на брачных перинах тепла, 
Неподвижно в зелёную темень уставясь, 
Ты, наверно, меня понапрасну ждала. 

И когда я душил её руки, как шеи 
Двух больших лебедей, ты шептала: «А я?» 
Может быть, потому я и хмурился злее 
С каждым разом, что слышал, как билась твоя 

Одинокая кровь под сорочкой нагретой, 
Как молчала обида в глазах у тебя. 
Ничего, дорогая! Я баловал с этой, 
Ни на каплю, нисколько её не любя. 

1932


Старая Москва

У тебя на каждый вечер 
Хватит сказок и вранья, 
Ты упрятала увечье 
В рваной шубе воронья. 
Твой обоз, гружённый стужей, 
Растерял колокола, 
Под одёжею дерюжьей 
Ты согреться не могла. 
Всё ж в подъездах у гостиниц 
Вновь, как триста лет назад, 
Кажешь розовый мизинец 
И ледяный синий взгляд. 
Сохранился твой народец, 
Но теперь уж ты вовек 
У скуластых богородиц 
Не поднимешь птичьих век. 
Ночи глухи, песни глухи - 
Сколь у бога немоты! 
По церквам твоим старухи 
Чертят в воздухе кресты. 
Полно, полно, 
Ты не та ли, 
Что рвала куниц с плеча 
Так, что гаснула свеча, 
Бочки по полу катались, 
До упаду хохоча? 
Как пила из бочек пиво? 
На пиру в ладоши била? 
И грозилась - не затронь? 
И куда девалась сила - 
Юродивый твой огонь? 
Расскажи сегодня ладом, 
Почему конец твой лют? 
Почему, дыша на ладан, 
В погребах с мышами рядом 
Мастера твои живут? 
Погляди, какая малость 
От богатств твоих осталась: 
Красный отсвет от пожара, 
Да на птичьих лапах мост, 
Да павлиний в окнах яро 
Крупной розой тканый хвост. 
Но боюсь, что в этих кручах, 
В этих горестях со зла 
Ты вдобавок нам смогла 
Мёртвые с возов скрипучих 
Грудой вывалить тела. 
Нет, не скроешь, -  их немало! 
Ведь подумать - средь снегов 
Сколько всё-таки пропало 
И лаптей и сапогов! 
И пойдут, шатаясь, мимо 
От зари и дотемна… 
Сразу станет нелюдима 
От таких людей страна. 
Оттого твой бог овечий, 
Бог пропажи и вранья, 
Прячет смертные увечья 
В рваной шубе воронья. 

1932


Сердце

Мне нравится деревьев стать, 
Июльских листьев злая пена. 
Весь мир в них тонет по колено. 
В них нашу молодость и стать 
Мы узнавали постепенно. 

Мы узнавали постепенно, 
И чувствовали мы опять, 
Что тяжко зеленью дышать, 
Что сердце, падкое к изменам, 
Не хочет больше изменять. 

Ах, сердце человечье, ты ли 
Моей доверилось руке? 
Тебя как клоуна учили, 
Как попугая на шестке. 

Тебя учили так и этак, 
Забывши радости твои, 
Чтоб в костяных трущобах клеток 
Ты лживо пело о любви. 

Сгибалась человечья выя, 
И стороною шла гроза. 
Друг другу лгали площадные 
Чистосердечные глаза. 

Но я смотрел на всё без страха, - 
Я знал, что в дебрях темноты 
О кости чёрствые с размаху 
Припадками дробилось ты. 

Я знал, что синий мир не страшен, 
Я сладостно мечтал о дне, 
Когда не по твоей вине 
С тобой глаза и души наши 
Останутся наедине. 

Тогда в согласье с целым светом 
Ты будешь лучше и нежней. 
Вот почему я в мире этом 
Без памяти люблю людей! 

Вот почему в рассветах алых 
Я чтил учителей твоих 
И смело в губы целовал их, 
Не замечая злобы их! 

Я утром встал, я слышал пенье 
Весёлых девушек вдали, 
Я видел - в золотой пыли 
У юношей глаза цвели 
И снова закрывались тенью. 

Не скрыть мне то, что в чёрном дыме 
Бежали юноши. Сквозь дым! 
И песни пели. И другим 
Сулили смерть. И в чёрном дыме 
Рубили саблями слепыми 
Глаза фиалковые им. 

Мело пороховой порошей, 
Большая жатва собрана. 
Я счастлив, сердце, -  допьяна, 
Что мы живём в стране хорошей, 
Где зреет труд, а не война. 

Война! Она готова сворой 
Рвануться на страны жильё. 
Вот слово верное моё: 
Будь проклят тот певец, который 
Поднялся прославлять её! 

Мир тяжким ожиданьем связан. 
Но если пушек табуны 
Придут топтать поля страны - 
Пусть будут те истреблены, 
Кто поджигает волчьим глазом 
Пороховую тьму войны. 

Я призываю вас - пора нам, 
Пора, я повторяю, нам 
Считать успехи не по ранам - 
По вёснам, небу и цветам. 

Родятся дети постепенно 
В прибое. В них иная стать, 
И нам нельзя позабывать, 
Что сердце, падкое к изменам, 
Не может больше изменять. 

Я вглядываюсь в мир без страха, 
Недаром в нём растут цветы. 
Готовое пойти на плаху, 
О кости чёрствые с размаху 
Бьёт сердце - пленник темноты. 

1932


***

Гале Анучиной 
И имя твоё, словно старая песня, 
Приходит ко мне. Кто его запретит? 
Кто её перескажет? Мне скучно и тесно 
В этом мире уютном, где тщетно горит 
В керосиновых лампах огонь Прометея - 
Опалёнными перьями фитилей… 
Подойди же ко мне. Наклонись. Пожалей! 
У меня ли на сердце пустая затея, 
У меня ли на сердце полынь да песок, 
Да охрипшие ветры! 
                   Послушай, подруга, 
Полюби хоть на вьюгу, на этот часок, 
Я к тебе приближаюсь. Ты, может быть, с юга. 
Выпускай же на волю своих лебедей, - 
Красно солнышко падает в синее море 
И - 
    за пазухой прячется ножик-злодей, 
И - 
    голодной собакой шатается горе… 
Если всё, как раскрытые карты, я сам 
На сегодня поверю - сквозь вихри разбега, 
Рассыпаясь, летят по твоим волосам 
Вифлеемские звёзды российского снега. 

Ноябрь 1931


***

Глазами рыбьими поверья 
Ещё глядит страна моя, 
Красны и свежи рыбьи перья, 
Не гаснет рыбья чешуя. 

И в гнущихся к воде ракитах 
Ликует голос травяной - 
То трубами полков разбитых, 
То балалаечной струной. 

Я верю - не безноги ели, 
Дорога с облаком сошлась, 
И живы чудища доселе - 
И птица-гусь и рыба-язь. 

1928


Биография

Павел Николаевич Васильев родился 12 (25) декабря 1910 в городе Зайсан в Казахстане в семье учителя, выходца из семиреченского казачества. Мать - семиреченская казачка.

В 1925 окончил школу в Омске и уехал во Владивосток, чтобы продолжить учение, но через год уходит в плавание матросом, а затем становится старателем на золотых приисках на Лене. Жизненный опыт, приобретённый в эти годы, и впечатления, полученные тогда, стали основой, на которой были созданы его первые очерки и стихи.

В 1927 в Новосибирске в журнале «Сибирские огни» были опубликованы первые стихи Васильева из тетради стихотворений, которую он привёз с ленских приисков. Книги его очерков «В золотой разведке» (1930) и «Люди в тайге» (1931) увидели свет уже в Москве, куда Васильев переехал в 1928 и поступил в Высший литературно-художественный институт им. В. Я. Брюсова. Много и упорно работал над стихами и поэмами, печатая их в разных газетах и журналах. Не прерывал связей и с журналом «Сибирские огни», в 1928 предоставившим свои страницы наиболее ярким главам из поэмы «Песни о гибели казачьего войска», полностью не увидевшей свет при жизни поэта.

В 1933 в журнале «Новый мир» появилась поэма «Соляной бунт», в 1934 - поэма «Синицын и Ко», продолжающие тему сибирского казачества. Откликаясь на коллективизацию в сибирской деревне, Васильев написал поэму «Кулаки» (напечатана в 1936).

Поэзию Васильева отличает сочный язык, близкий народно-песенному творчеству, и использование фольклорных мотивов. Последняя поэма «Христолюбовские ситцы», над которой он работал в 1935-36, не была закончена и при жизни поэта не публиковалась (опубликована в 1956).

В 1936 году Васильев был репрессирован. Посмертно реабилитирован.

Русские писатели и поэты. Краткий биографический словарь. Москва, 2000


ВАСИЛЬЕВ, Павел Николаевич [12(25).XII.1910, г. Зайсан (ныне Восточно-Казахстанская область), - 1937] - русский советский поэт. Отец - учитель, выходец из среды семиреченского казачества, мать - семиреченская казачка. Окончив школу в Омске (1925), Васильев уехал во Владивосток учиться, однако через год ушёл в плавание матросом, вскоре стал старателем на золотых приисках реки Лены. Этой поре жизни посвящены книги очерков «В золотой разведке» (1930), «Люди в тайге» (1931). Первые стихи опубликовал в журнале «Сибирские огни» (1927). В 1928 Васильев переехал в Москву, учился в Высшем литературно-художественном институте им. В. Я. Брюсова. В поэзии Васильева отражены напряжённые социальные конфликты из жизни дореволюционного прииртышского казачества (поэмы «Соляной бунт», 1933; «Синицын и Ко», 1934, и др.). Процесс коллективизации, борьба с белобандитами описаны в поэмах «Песня о гибели казачьего войска» (1928-32, опубликована посмертно в 1957), «Автобиографические главы» (1934), «Кулаки» (1936), «Принц Фома» (1936) и других. Последняя поэма Васильева «Христолюбовские ситцы» (1935-36, опубликована посмертно, 1956) посвящена судьбе художника, пытающегося отрешиться от традиций прошлого и посвятить себя служению народу. Этот конфликт отражал противоречия мировоззрения самого поэта, в творчестве которого здоровое начало нередко вступало в борьбу с грузом старых эстетических представлений. Васильев - поэт лиро-эпического склада. Сочностью языка, «буйностью» образов, характером изобразительных средств его поэзия близка народно-песенному творчеству. Поэту было свойственно необычайное жизнелюбие, интенсивность и страстность мировосприятия, острое ощущение социальных конфликтов, тяготение к ярким, контрастным краскам. Незаконно репрессирован. Реабилитирован посмертно.

Соч. Избр. стихотворения и поэмы, М., 1957. [Вступ. ст. К. Зелинского].

Лит. Горький М., Литературные забавы, Собр. соч., т. 27, М., 1953; Макаров А., Разговор по поводу…, в кн. того же назв., М., 1959.

А. Ф. Русакова

Краткая литературная энциклопедия: В 9 т. - Т. 1. - М.: Советская энциклопедия, 1962


Стихотворения взяты из книги:

1. Россияне: Сборник стихов поэтов Российской Федерации. - М.: Современник, 1987