Главное меню

Владимир Нарбут

Нарбут Владимир Иванович [2 (14) апреля 1888, хутор Нарбутовка Черниговской губернии - 15 ноября 1944 (по др. 1938)], русский поэт.
Владимир Нарбут. Vladimir Narbut

Принадлежал к кругу акмеистов. Лирика (сборники «Стихи», 1910; «Алиллуиа», 1912, запрещён цензурой, переиздан в 1922; и др.). Репрессирован; погиб в заключении.

Подробнее

Фотогалерея (6)

Стихи (12):

Совесть

Жизнь моя, как летопись, загублена,
киноварь не вьётся по письму.
Я и сам не знаю, почему
мне рука вторая не отрублена…
Разве мало мною крови пролито,
мало перетуплено ножей?
А в яру, а за курганом, в поле,
до самой ночи поджидать гостей!
Эти шеи, узкие и толстые, -
как ужаки, потные, как вол,
непреклонные, - рукой апостола
Савла - за стволом ловил я ствол,
Хвать - за горло, а другой - за ножичек
(лёгонький, да кривенький ты мой),
И бордовой застит очи тьмой,
И тошнит в грудях, томит немножечко.
А потом, трясясь от рясных судорог,
кожу колупать из-под ногтей,
И - опять в ярок, и ждать гостей
на дороге, в город из-за хутора.
Если всполошит что и запомнится, -
задыхающийся соловей:
от пронзительного белкой-скромницей
детство в гущу юркнуло ветвей.
И пришла чернявая, безусая
(рукоять и губы набекрень)
Муза с совестью (иль совесть с музою?)
успокаивать мою мигрень.
Шевелит отрубленною кистью, -
червяками робкими пятью, -
тянется к горячему питью,
и, как Ева, прячется за листьями.

1922


На смерть Александра Блока

Узнать, догадаться о тебе,
Лежащем под жёстким одеялом,
По страшной, отвиснувшей губе,
По тёмным под скулами провалам?..
Узнать, догадаться о твоём
Всегда задыхающемся сердце?..
Оно задохнулось!
Продаём
Мы песни о веке-погорельце…
Не будем размеривать слова…
А здесь, перед обликом извечным,
Плюгавые флоксы да трава
Да воском заплёванный подсвечник.
Заботливо женская рука
Тесёмкой поддерживает челюсть,
Цингой раскоряченную…
Так,
Плешивый, облезший - на постели!..
Довольно!
Гранатовый браслет -
Земные последние оковы,
Сладчайший, томительнейший бред
Чиновника (помните?) Желткова.

1921


Годовщина взятия Одессы

От птичьего шеврона до лампаса
казачьего - всё погрузилось в дым.
- О город Ришелье и Де-Рибаса,
забудь себя!
Умри и - встань другим!
Твой скарб сметён и продан за бесценок.
И в дни всеочистительных крестин,
над скверной будней, там, где выл застенок,
сияет тёплой кровью Хворостин.
Он жертвой пал.
Разодрана завеса,
и капище не храм, а прах и тлен.
Не Ришелье, а Марксова Одесса
приподнялась с натруженных колен.
Приподнялась и видит:
мчатся кони
Котовского чрез Фельдмана бульвар,
широким военморам у Фанкони
артелью раздувают самовар…
И Труд идёт дорогою кремнистой,
но с верной ношей: к трубам и станку,
где (рукава жгутами) коммунисты
закабалили плесень наждаку.
Сощурилась и видит:
из-за мола,
качаясь, туловище корабля
ползёт с добычей, сладкой и тяжёлой!..
- И всё оно, Седьмое Февраля!

1921


Бастилия

Мы не забыли, как в садах Пале-Рояля 
И у кафе Фуа т пламенно громил 
Разврат Людовика, о Де-Мулен Камилл, 
Как дым Бастилию окутал, день вуаля! 
Сент-Антуанское предместье наша память, 
Как раковина жемчуг, помнит и хранит, 
И ненавистен башен спаянный гранит, 
Возлегший, чтоб глухим венком позор обрамить. 
Но пали, пали королевские твердыни: 
Аристократа опрокинул санкюлот! 
О, Франция! 
О, времени тяжёлый лёт! 
О, беднота воинственная, где ты ныне? 
Одряхший мир - в параличе, и участили 
События набухший кровью пульс его. 
А в недрах зреет - зреет мести торжество 
И гибелью грозит последней из Бастилий. 
Так. 
Рухнет и она. 
От пролетарской пули 
Кипит и пенится вселенская заря. 
И сменим Двадцать Пятым Октября 
Четырнадцатое Июля! 

[1921]


Рассвет

Размахами махновской сабли,
Врубаясь в толпы облаков,
Уходит месяц. Озими озябли,
И лёгок холодок подков.
Хвост за хвостом, за гривой грива,
По косогорам, по ярам,
Прихрамывают торопливо
Тачанок кривобоких хлам.
Апрель, и - табаком и потом
Колеблется людская прель.
И по стволам, по пулемётам
Лоснится, щурится апрель.
Сквозь лязг мохнатая папаха
Кивнёт, и матерщины соль
За ворот вытряхнет рубаха.
Бурсацкая, степная голь!
В чемерках долгих и зловещих,
Ползёт, обрезы хороня,
Чтоб выпотрошился помещик
И поп, похожий на линя;
Чтоб из-за красного-то банта
Не посягнули на село
Ни пан, ни немец, ни Антанта,
Ни тот, кого там принесло!
Рассвет. И озими озябли,
И серп, без молота, как герб,
Чрез горб пригорка, в муть дорожных верб,
Кривою ковыляет саблей.

1920


В эти дни

Дворянской кровию отяжелев, 
Густые не полощутся полотна, 
И (в лапе меч), от боли корчась, лев 
По киновари вьётся благородной. 
Замолкли флейты, скрипки, кастаньеты, 
И чуют дети, как гудит луна, 
Как жерновами стынущей планеты 
Перетирает копья тишина. 
- Грядите, сонмы нищих и калек, 
(Се голос рыбака из Галилеи)! 
Лягушки кожей крытый человек 
Прилёг за гаубицей короткошеей. 
Кругом косматые роятся пчёлы 
И лепят улей мёдом со слюной. 
А по ярам добыча волчья - сволочь, - 
Чуть ночь, обсасывается луной… 
Не жить и не родиться б в эти дни! 
Не знать бы маленького Вифлеема! 
Но даже крик: распни его, распни! - 
Не уязвляет воиного шлема, 
И, пробираясь чрез пустую площадь, 
Хромающий на каждое плечо, 
Чело вечернее прилежно морщит 
На Тютчева похожий старичок. 

1920


Кобзарь

Опять весна, и ветер свежий 
качает месяц в тополях… 
Стопой веков - стопой медвежьей - 
протоптанный, оттаял шлях. 
И сердцу верится, что скоро, 
от журавлей и до зари, 
клюкою меряя просторы, 
потянут в дали кобзари. 
И долгие застонут струны 
про волю в гулких кандалах, 
предтечу солнечной коммуны, 
поимой потом на полях. 
Тарас, Тарас! 
Ты, сивоусый, 
загрезил над крутым Днепром: 
сквозь просонь сыплешь песен бусы 
и «3аповiта» серебром… 
Косматые нависли брови, 
и очи карие твои 
гадают только об улове 
очеловеченной любви. 
Но видят, видят эти очи 
(и слышит ухо топот ног!), 
как селянин и друг-рабочий 
за красным знаменем потёк. 
И сердцу ведомо, что путы 
и наши, как твои, падут, 
и распрямит хребет согнутый 
прославленный тобою труд. 

1920, Харьков


В огне

Овраг укачал деревню 
(глубокая колыбель), 
и зорями вторит певню 
пастушеская свирель. 
Как пахнет мятой и тмином 
и ржами - перед дождём! 
Гудит за весёлым тыном 
пчелиный липовый дом. 
Косматый табун - ночное - 
шишига в лугах пасёт, 
а небо, как и при Ное; 
налитый звёздами сот. 
Годами, в труде упрямом, 
в глухой чернозём вросла 
горбунья-хата на самом 
отшибе - вон из села. 
Жужжит веретёнце, кокон 
наматывает рука, 
и мимо радужных окон 
куделятся облака. 
Старуха в платке, горохом 
усыпанном, как во сне… 
В молитве, с последним вздохом, 
ты вспомнила обо мне? 
Ты вспомнила всё, что было, 
над чем намело сугроб?.. 
Родимая! Милый-милый, 
в морщинах прилежный лоб. 
Как в детстве к твоим коленам 
прижаться б мне головой… 
Но борется с вием-тленом 
кладбище гонкой травой; 
но пепел (поташ пожарищ) 
в обглоданных пнях тяжёл… 
И разве в дупле нашаришь 
гнездо одичавших пчёл; 
да, хлюпнув, вдруг захлебнётся 
беременное ведро: 
журавль сосёт из колодца 
студёное серебро… 
Пропела тоненько пуля, 
махнула сабля сплеча… 
О тёплая ночь июля, 
широкий плащ палача! 
Бегут беззвучно колёса, 
поблескивает челнок, 
а горе простоволосым 
глядит на меня в окно. 
Ах, эти чёрные раны 
на шее и на груди! 
Лети, жеребец буланый, 
всё пропадом пропади! 
Прощайте, завода трубы, 
мелькай, степная тропа! 
Я буду, рубака грубый, 
раскраивать черепа. 
Моё жестокое сердце, 
не выдаст тебя, закал! 
Смотри, глупыш-офицерик, 
как пьяный, навзничь упал… 
Но даже и в тесной сече 
я вспомню (в который раз) 
родимой тихие речи 
и ласковый синий глаз. 
И снова учую, снова, 
как зёрна во тьме орут, 
как из-под золы лиловой 
вербены вылазит прут. 

1920, Бровары


***

России синяя роса, 
Крупичатый, железный порох, 
И тонких сабель полоса, 
Сквозь вихрь свистящая в просторах, - 
Кочуйте, Мор, Огонь и Глад - 
Бичующее Лихолетье: 
Отяжелевших век огляд 
На борозды годины третьей. 
Но каждый час, как вол упрям, 
Ярмо гнетёт крутую шею; 
Дубовой поросли грубее, 
Рубцуется рубаки шрам; 
И, желтолицый печенег, 
Сыпняк, иззябнувший в шинели, 
Ворочает белками еле 
И еле правит жизни бег… 
Взрывайся, пороха крупа! 
Свисти, разящий полумесяц! 
Россия - дочь! 
Жена! 
Ступай - 
И мёртвому скажи: - «Воскресе». 
Ты наклонилась, и ладонь 
Моя твоё биенье чует, 
И конь крылатый, молодой 
Тебя выносит - вон, из тучи… 

1919, Харьков


Россия

Щедроты сердца не разменяны, 
и хлеб - всё те же пять хлебов, 
Россия Разина и Ленина, 
Россия огненных столбов! 
Бредя тропами незнакомыми 
и ранами кровоточа, 
лелеешь волю исполкомами 
и колесуешь палача. 
Здесь, в меркнущей фабричной копоти, 
сквозь гул машин вопит одно: 
- И улюлюкайте, и хлопайте 
за то, что мне свершить дано! 
А там - зелёная и синяя, 
туманно-алая дуга 
восходит над твоею скинией, 
где что ни капля, то серьга. 
Бесслёзная и безответная! 
Колдунья рек, трущоб, полей! 
Как медленно, но всепобедная 
точится мощь от мозолей. 
И день грядёт - и молний трепетных 
распластанные веера 
на труп укажут за совдепами, 
на околевшее Вчера. 
И Завтра… веки чуть приподняты, 
но мглою даль заметена. 
Ах, с розой девушка - Сегодня! 
Ты - 
обетованная страна. 

1918, Воронеж


***

Зачем ты говоришь раной, 
алеющей так тревожно? 
Искусственные румяна 
и локон неосторожный. 
Мы разно поём о чуде, 
но голосом человечьим, 
и, если дано нам будет, 
себя мы увековечим. 
Протянешь полную чашу, 
а я - не руку, а лапу. 
Увидим: ангелы пашут, 
и в бочках вынуты кляпы. 
Слезами и чёрной кровью 
сквозь пальцы брызжут на глыбы: 
тужеет вымя коровье, 
плодятся птицы и рыбы. 
И ягоды соком зреют, 
и радость полощет очи… 
Под облаком, темя грея, 
стоят мужик и рабочий. 
И этот - в дырявой блузе, 
и тот - в лаптях и ряднине: 
рассказывают о пузе 
по-русски и по-латыни. 
В берёзах гниёт кладбище, 
и снятся поля иные… 
Ужели бессмертия ищем 
мы, тихие и земные? 
И сыростию тумана 
ужели смыть невозможно 
с проклятой жизни румяна 
и весь наш позор осторожный? 

1918, Москва


[Приглашаю посмотреть моё небольшое стихотворение: Определение поэта.]

Месяц

Роса - как бисер на канве, 
Овины стынут у околиц… 
Но вот под лесом в синеве 
Сверкнул небесный богомолец. 
И на поляны потекли 
С высот серебряные нити: 
И тонок тёплый сон земли 
И зыбок чуткий шорох в жите… 

Поздней - забьют перепела, 
И ночь дохнёт глубокой грудью 
И снимет с влажного чела 
Повязку смерти на безлюдье… 
И этот красный ржавый нож 
Рукой невидимою сдвинув, 
О ночь, усладу ты найдёшь - 
Там, - у околиц, у овинов!.. 

1913


Биография

Впечатляющий портрет Нарбута дал Валентин Катаев в повести «Алмазный мой венец», где поэт выведен под именем колченогого.

«С отрубленной кистью левой руки, культяпку которой он тщательно прятал в глубине пустого рукава, с перебитым во время гражданской войны коленным суставом, что делало его походку странно качающейся, судорожной, несколько заикающийся от контузии, высокий, казавшийся костлявым, с наголо обритой головой хунхуза, в громадной лохматой папахе, похожей на чёрную хризантему, чем-то напоминающий не то смертельно раненного гладиатора, не то падшего ангела с прекрасным демоническим лицом…»

Нарбут несколько раз чудом уходил от смерти. Об одном из таких случаев внучка поэта Т. Р. Нарбут пишет: «…На хутор Хохловка, где семья Нарбутов встречала Новый год (это было 1 января 1918 г.), ворвалась банда анархистов и учинила расправу. Отец Владимира Ивановича успел выскочить в окно и бежал, жена с двухлетним Романом спряталась под стол, а остальных буквально растерзали. Был убит брат Сергей и многие другие обитатели Хохловки. Владимира Ивановича тоже считали убитым. Всех свалили в хлев. Навоз не дал замёрзнуть тяжело раненному В. И. Нарбуту. На следующий день его нашли. Нина Ивановна (жена поэта) погрузила его на возок, завалила хламом и свезла в больницу. У него была прострелена кисть левой руки и на теле несколько штыковых ран, в том числе в области сердца. Из-за начавшейся гангрены кисть левой руки ампутировали».

Во время гражданской войны Нарбут воевал на стороне красных, был захвачен в плен и расстрелян, но не убит - ночью ему удалось выползти из-под трупов и скрыться. Однако от сталинского лагеря Нарбут не ушёл. Он был коммунистом, директором издательства «Земля и фабрика», но ещё до ежовско-бериевских чисток лишился всех партийно-издательских постов, поскольку обнаружился документ, подписанный Нарбутом во время допросов в белогвардейской контрразведке.

3 октября 1928 года в «Красной газете» появилось такое сообщение: «Ввиду того, что Нарбут В. И. скрыл от партии, как в 1919 г., когда он был освобождён из ростовской тюрьмы и вступил в организацию, так и после, когда дело его разбиралось в ЦКК, свои показания деникинской контрразведке, опорочивающие партию и недостойные члена партии, - исключить его из рядов ВКП(б)». Ну, а когда после убийства Кирова чекисты стали периодически забрасывать широкий невод, Нарбут, естественно, попался в него довольно быстро. Его арестовали 26 октября 1936 года.

Точных сведений о его смерти нет, есть только рассказ некоего Казарновского, который приводит в своих воспоминаниях Н. Я. Мандельштам, вдова Осипа Мандельштама: «Про него (Нарбута) говорят, что в пересыльном [лагере] он был ассенизатором, то есть чистил выгребные ямы, и погиб с другими инвалидами на взорванной барже. Баржу взорвали, чтобы освободить лагерь от инвалидов. Для разгрузки…»

Официальная дата смерти Нарбута - 15 ноября 1944 года, скорее всего, фальшивка. «Дата в свидетельстве о смерти, выданном загсом, тоже ничего не доказывает, - пишет Н. Я. Мандельштам. - Даты проставлялись совершенно произвольно, и часто миллионы смертей сознательно относились к одному периоду, например, к военному. Для статистики оказалось удобным, чтобы лагерные смерти слились с военными… Картина репрессий этим затушёвывалась, а до истины никому дела нет. В период реабилитации почти механически выставлялись как даты смерти сорок второй и сорок третий годы»… Очевидцы относят смерть Владимира Нарбута в ледяных волнах Охотского моря к весне 1938 года.


НАРБУТ, Владимир Иванович [2(14).IV.1888, хутор Нарбутовка Черниговской губернии, - 15.XI.1944] - русский советский поэт. Родился в семье мелкого помещика. Учился на историко-филологическом факультете Петербургского университета. Первые стихи опубликовал в 1909. С 1910 - сотрудник петербургских журналов «Гаудеамус», «Гиперборей», «Аполлон», «Современный мир» и других. Первый сборник «Стихи» (1910) включал в себя в основном лирику природы. В 1912 Нарбут примкнул к литературной группе «Цех поэтов», представляя вместе с М. А. Зенкевичем левое её крыло, резко выступавшее против пустой красивости и шаблонного изящества в поэзии. Стихи второго сборника Нарбута «Аллилуйя» (1912), конфискованного царской цензурой, насыщены физиологическими образами, посвящены гротескно-сатирическому изображению уездного мелкопоместного быта. После Октябрьской революции Нарбут работал в советской печати. Опубликовал сборники стихов, посвящённые гражданской войне и становлению Советской власти. В 1918-19 в Воронеже редактировал газету «Известия» и журнал «Сирена». В 1920-22 работал на Украине (директор «ЮГРОСТА» в Одессе и «Ратау» в Харькове). В 1922 переехал в Москву. Был директором организованного им издательства «Земля и фабрика», редактором ряда журналов. В 1933-34 после длительного молчания опубликовал в журналах «Новый мир» и «Красная новь» стихи, относящиеся к т. н. «научной поэзии»; подготовил к печати сборник стихов «Спираль». Незаконно репрессирован. Реабилитирован посмертно.

Соч.: Аллилуйя, 2 изд., Одесса, 1922; Веретено, К., 1919, Красноармейские стихи, Ростов н/Д., 1920; Плоть, О., 1920; В огненных столбах, О., 1920; Стихи о войне, Полтава, 1920; Советская земля, Х., 1921, Александра Павловна; Х., 1922.

Лит.: Гусман Б., 100 поэтов, Тверь, 1923; Гумилёв Н., Письма о рус. поэзии, П., 1923, Зелинский К., На рубеже двух эпох. Лит. встречи, 1917-1920, 2 изд., М., 1962; Зенкевич М., Владимир Нарбут, в кн.: День поэзии, М., 1967.

Б. Б. Скуратов

Краткая литературная энциклопедия: В 9 т. - Т. 9. - М.: Советская энциклопедия, 1978


Нарбут Владимир Иванович [р.1888] - поэт. Сын помещика. Родился на хуторе Нарбутовка Черниговской губ. Среднее образование получил в Глуховской гимназии, высшее - в Петербурге. Годы Октябрьской революции Нарбут провёл в Одессе, Ростове-на-Дону, Киеве и здесь вступил в РКП(б). После изгнания из Крыма белых Нарбут переехал в Москву, был руководителем издательства «ЗиФ». В 1928 исключён из партии за сокрытие ряда обстоятельств, связанных с его пребыванием на юге во время белогвардейской оккупации. Печататься начал с 1910 (в СПБ студенческом журнале «Гаудеамус»). В 1912 примкнул к «цеху поэтов».

Первая книга стихов Нарбута, напечатанная церковно-славянским шрифтом с эпиграфом из псалмов, была конфискована царской цензурой за то, что воспевала все «твари божие» вплоть до «погани лохматой». В этих стихах Нарбут изливал славословия всем явлениям бытия. Фетишизирование предметов и некритическое отношение к реальной действительности, за которым скрывалась апология капиталистического строя, характерная для всего творчества акмеистов, составляли основную суть всех дооктябрьских стихов Нарбута. Послеоктябрьские стихи Нарбута (сборник «В огненных столбах») хотя и посвящены революционной тематике, однако отвлечённы, далеки от конкретной классовой борьбы пролетариата. Общее славословие революции, облечённое в выспренные, евангелические тона, - вот характер этих стихов, мало отличающихся от стихов дооктябрьских.

После продолжительного молчания Нарбут впервые опубликовал новые стихи в 1933 («Новый мир», 1933, VI). Нарбут здесь ставит вопрос о переделке и познании мира пролетариатом. Однако перегруженность физиологизмом, тенденции к подмене социальных явлений биологическими говорят о том, что подлинной мировоззренческой перестройки Нарбут не произвел. Кроме стихов Нарбуту принадлежит ряд посредственных рассказов.

Библиография: I. Стихи, кн. I, СПБ, 1910; Аллилуйя, СПБ, 1912, изд. 2-е, Одесса, 1922; Веретено, Киев, 1919; Стихи о войне, П., 1920; Красноармейские стихи, Ростов н/Д., 1920; В огненных столбах, Стихи, Одесса, 1920; Плоть, Быто-эпос, Одесса, 1920; Советская земля, Харьков, 1921; Александра Павловна, П., 1922.

II. Гусман Б., 100 поэтов, Тверь, 1923; Гумилев Н., Письма о русской поэзии, П., 1923.

З.-М.

Литературная энциклопедия в 11 томах, 1929-1939