Главное меню

Эдуард Багрицкий

Багрицкий Эдуард Георгиевич (настоящая фамилия Дзюбин, Дзюбан) [22 октября (3 ноября) 1895, Одесса - 15 февраля 1934, Москва; похоронен на Новодевичьем кладбище], русский поэт.
Эдуард Багрицкий. Edward Bagritsky

В рамках «южного акмеизма» разрабатывал мотивы революционной романтики, вместе с другими крупными поэтами этой школы оказал значительное влияние на последующую советскую поэзию.

Подробнее

Фотогалерея (17)

Поэмы (2):

Стихи (22):

Ещё стихи (3):

Смерть пионерки

Грозою освежённый, 
Подрагивает лист. 
Ах, пеночки зелёной 
Двухоборотный свист! 
Валя, Валентина, 
Что с тобой теперь? 
Белая палата, 
Крашеная дверь. 
Тоньше паутины 
Из-под кожи щёк 
Тлеет скарлатины 
Смертный огонёк. 

Говорить не можешь - 
Губы горячи. 
Над тобой колдуют 
Умные врачи. 
Гладят бедный ёжик 
Стриженых волос. 
Валя, Валентина, 
Что с тобой стряслось? 
Воздух воспалённый, 
Чёрная трава. 
Почему от зноя 
Ноет голова? 
Почему теснится 
В подъязычье стон? 
Почему ресницы 
Обдувает сон? 

Двери отворяются. 
(Спать. Спать. Спать.) 
Над тобой склоняется 
Плачущая мать: 

Валенька, Валюша! 
Тягостно в избе. 
Я крестильный крестик 
Принесла тебе. 
Всё хозяйство брошено, 
Не поправишь враз, 
Грязь не по-хорошему 
В горницах у нас. 
Куры не закрыты, 
Свиньи без корыта; 
И мычит корова 
С голоду сердито. 
Не противься ж, Валенька, 
Он тебя не съест, 
Золочёный, маленький, 
Твой крестильный крест. 

На щеке помятой 
Длинная слеза… 
А в больничных окнах 
Движется гроза. 

Открывает Валя 
Смутные глаза. 

От морей ревучих 
Пасмурной страны 
Наплывают тучи, 
Ливнями полны. 

Над больничным садом, 
Вытянувшись в ряд, 
За густым отрядом 
Движется отряд. 
Молнии, как галстуки, 
По ветру летят. 

В дождевом сиянье 
Облачных слоёв 
Словно очертанье 
Тысячи голов. 

Рухнула плотина - 
И выходят в бой 
Блузы из сатина 
В синьке грозовой. 

Трубы. Трубы. Трубы 
Подымают вой. 
Над больничным садом, 
Над водой озёр, 
Движутся отряды 
На вечерний сбор. 

Заслоняют свет они 
(Даль черным-черна), 
Пионеры Кунцева, 
Пионеры Сетуни, 
Пионеры фабрики Ногина. 

А внизу, склонённая 
Изнывает мать: 
Детские ладони 
Ей не целовать. 
Духотой спалённых 
Губ не освежить - 
Валентине больше 
Не придётся жить. 

- Я ль не собирала 
Для тебя добро? 
Шёлковые платья, 
Мех да серебро, 
Я ли не копила, 
Ночи не спала, 
Всё коров доила, 
Птицу стерегла, - 
Чтоб было приданое, 
Крепкое, недраное, 
Чтоб фата к лицу - 
Как пойдёшь к венцу! 
Не противься ж, Валенька! 
Он тебя не съест, 
Золочёный, маленький, 
Твой крестильный крест. 

Пусть звучат постылые, 
Скудные слова - 
Не погибла молодость, 
Молодость жива! 

Нас водила молодость 
В сабельный поход, 
Нас бросала молодость 
На кронштадтский лёд. 

Боевые лошади 
Уносили нас, 
На широкой площади 
Убивали нас. 

Но в крови горячечной 
Подымались мы, 
Но глаза незрячие 
Открывали мы. 

Возникай содружество 
Ворона с бойцом - 
Укрепляйся, мужество, 
Сталью и свинцом. 

Чтоб земля суровая 
Кровью истекла, 
Чтобы юность новая 
Из костей взошла. 

Чтобы в этом крохотном 
Теле - навсегда 
Пела наша молодость, 
Как весной вода. 

Валя, Валентина, 
Видишь - на юру 
Базовое знамя 
Вьётся по шнуру. 

Красное полотнище 
Вьётся над бугром. 
«Валя, будь готова!» - 
Восклицает гром. 

В прозелень лужайки 
Капли как польют! 
Валя в синей майке 
Отдаёт салют. 

Тихо подымается, 
Призрачно-легка, 
Над больничной койкой 
Детская рука. 

«Я всегда готова!» - 
Слышится окрест. 
На плетёный коврик 
Упадает крест. 
И потом бессильная 
Валится рука 
В пухлые подушки, 
В мякоть тюфяка. 

А в больничных окнах 
Синее тепло, 
От большого солнца 
В комнате светло. 

И, припав к постели. 
Изнывает мать. 

За оградой пеночкам 
Нынче благодать. 

Вот и всё! 

Но песня 
Не согласна ждать. 

Возникает песня 
В болтовне ребят. 

Подымает песню 
На голос отряд. 

И выходит песня 
С топотом шагов 

В мир, открытый настежь 
Бешенству ветров. 

1932


Нас бросала молодость На кронштадтский лёд - Имеется в виду подавление контрреволюционного кронштадтского мятежа (28 февраля - 18 марта 1921 г.); наступление красногвардейцев на форты Кронштадта велось по льду Финского залива.

Весна, ветеринар и я

Над вывеской лечебницы синий пар. 
Щупает корову ветеринар. 

Марганцем окрашенная рука 
Обхаживает вымя и репицы плеть, 
Нынче корове из-под быка 
Мычать и, вытягиваясь, млеть. 
Расчищен лопатами брачный круг, 
Венчальную песню поёт скворец, 
Знаки Зодиака сошли на луг: 
Рыбы в пруду и в траве Телец. 

   (Вселенная в мокрых ветках 
   Топорщится в небеса. 
   Шаманит в сырых беседках 
   Оранжевая оса, 
   И жаворонки в клетках 
   Пробуют голоса.) 

Над вывеской лечебницы синий пар. 
Умывает руки ветеринар. 

Топот за воротами. 
Поглядим. 
И вот, выпячивая бока, 
Коровы плывут, как пятнистый дым, 
Пропитанный сыростью молока, 
И памятью о кормовых лугах 
Роса, как бубенчики, на рогах, 
Из-под мерных ног 
Голубой угар. 
О чём же ты думаешь, ветеринар? 
На этих животных должно тебе 
Теперь возложить ладони свои 
Благословляя покой, и бег, 
И смерть, и мучительный вой любви. 

   (Апрельского мира челядь, 
   Ящерицы, жуки, 
   Они эту землю делят 
   На крохотные куски; 
   Ах, мальчики на качелях, 
   Как вздрагивают суки!) 

Над вывеской лечебницы синий пар… 
Я здесь! Я около! Ветеринар! 

Как совесть твоя, я встал над тобой, 
Как смерть, обхожу твои страдные дни! 
Надрывайся! 
Работай! 
Ругайся с женой! 
Напивайся! 
Но только не измени… 
Видишь: падает в крынки парная звезда, 
Мир лежит без межей, 
Разутюжен и чист. 
Обрастает зелёным, 
Блестит, как вода, 
Как промытый дождями 
Кленовый лист. 
Он здесь! Он трепещет невдалеке! 
Ухвати и, как птицу, сожми в руке! 

   (Звезда стоит на пороге - 
   Не испугай её! 
   Овраги, леса, дороги: 
   Неведомое житьё! 
   Звезда стоит на пороге - 
   Смотри - не вспугни её!) 

Над вывеской лечебницы синий пар. 
Мне издали кланяется ветеринар. 

Скворец распинается на шесте. 
Земля - как из бани. И ветра нет. 
Над мелкими птицами 
В пустоте 
Постукиванье булыжных планет. 
И гуси летят к водяной стране; 
И в город уходят служителя, 
С громадными звёздами наедине 
Семенем истекает земля. 

   (Вставай же, дитя работы, 
   Взволнованный и босой, 
   Чтоб взять этот мир, как соты, 
   Обрызганные росой. 
   Ах! Вешних солнц повороты, 
   Морей молодой прибой.) 

1930


Происхождение

Я не запомнил - на каком ночлеге 
Пробрал меня грядущей жизни зуд. 
Качнулся мир. 
Звезда споткнулась в беге 
И заплескалась в голубом тазу. 
Я к ней тянулся… Но, сквозь пальцы рея,
Она рванулась - краснобокий язь. 
Над колыбелью ржавые евреи 
Косых бород скрестили лезвия. 
И всё навыворот. 
Всё как не надо. 
Стучал сазан в оконное стекло; 
Конь щебетал; в ладони ястреб падал;
Плясало дерево. 
И детство шло. 
Его опресноками иссушали. 
Его свечой пытались обмануть. 
К нему в упор придвинули скрижали -
Врата, которые не распахнуть. 
Еврейские павлины на обивке, 
Еврейские скисающие сливки, 
Костыль отца и матери чепец - 
Всё бормотало мне: 
- Подлец! Подлец! - 
И только ночью, только на подушке
Мой мир не рассекала борода; 
И медленно, как медные полушки, 
Из крана в кухне падала вода. 
Сворачивалась. Набегала тучей. 
Струистое точила лезвиё… 
- Ну как, скажи, поверит в мир текучий
Еврейское неверие моё? 
Меня учили: крыша - это крыша. 
Груб табурет. Убит подошвой пол, 
Ты должен видеть, понимать и слышать,
На мир облокотиться, как на стол. 
А древоточца часовая точность 
Уже долбит подпорок бытиё. 
…Ну как, скажи, поверит в эту прочность
Еврейское неверие моё? 
Любовь? 
Но съеденные вшами косы; 
Ключица, выпирающая косо; 
Прыщи; обмазанный селёдкой рот 
Да шеи лошадиный поворот. 
Родители? 
Но, в сумраке старея, 
Горбаты, узловаты и дики, 
В меня кидают ржавые евреи 
Обросшие щетиной кулаки. 
Дверь! Настежь дверь! 
Качается снаружи 
Обглоданная звёздами листва, 
Дымится месяц посредине лужи, 
Грач вопиет, не помнящий родства. 
И вся любовь, 
Бегущая навстречу, 
И всё кликушество 
Моих отцов, 
И все светила, 
Строящие вечер, 
И все деревья, 
Рвущие лицо, - 
Всё это встало поперёк дороги, 
Больными бронхами свистя в груди: 
- Отверженный! 
Возьми свой скарб убогий, 
Проклятье и презренье! 
Уходи! - 
Я покидаю старую кровать: 
- Уйти? 
Уйду! 
Тем лучше! 
Наплевать! 

1930


Вмешательство поэта

Весенний ветер лезет вон из кожи, 
Калиткой щёлкает, кусты корёжит, 
Сырой забор подталкивает в бок, 
Сосна, как деревянное проклятье, 
Железный флюгер, вырезанный ятью 
(Смотри мой «Папиросный коробок»). 
А критик эа библейским самоваром, 
Винтообразным окружён угаром, 
Глядит на чайник, бровью шевеля. 
Он тянет с блюдца - в сторону мизинец, 
Кальсоны хлопают на мезонине, 
Как вымпел пожилого корабля, 
И самовар на скатерти бумажной 
Протодиаконом трубит протяжно. 
Сосед откушал, обругал жену 
И благодушествует: 
                   - Ах! Погода! 
Какая подмосковная природа! 
Сюда бы Фофанова да луну! - 
Через дорогу, в хвойном окруженье, 
Я двигаюсь взлохмаченною тенью, 
Ловлю пером случайные слова, 
Благословляю кляксами бумагу. 
Сырые сосны отряхают влагу. 
И в хвое просыпается сова. 
Сопит река. 
            Земля раздражена 
(Смотри стихотворение «Весна»). 
Слова как ящерицы, - не наступишь; 
Размеры - выгоднее воду в ступе 
Толочь; а композиция встаёт 
Шестиугольником или квадратом; 
И каждый образ кажется проклятым, 
И каждый звук топырится вперёд. 
И с этой бандой символов и знаков 
Я, как биндюжник, выхожу на драку 
(Я к зуботычинам привык давно). 
А критик мой недавно чай откушал. 
Статью закончил, радио прослушал 
И на террасу распахнул окно. 
Меня он видит - он доволен миром - 
И тенорком, политым лёгким жиром, 
Пугает галок на кусте сыром. 
Он возглашает: 
               - Прорычите басом, 
Чем кончилась волынка с Опанасом, 
С бандитом, украинским босяком. 
Ваш взгляд от несварения неистов. 
Прошу, скажите за контрабандистов, 
Чтоб были страсти, чтоб огонь, чтоб гром,
Чтоб жеребец, чтоб кровь,
                          чтоб клубы дыма, -
Ах, для здоровья мне необходимы 
Романтика, слабительное, бром! 
Не в этом ли удача из удач? 
Я говорю как критик и как врач. 
Но время движется. И на дороге 
Гниют доисторические дроги, 
Булыжником разъедена трава, 
Электротехник на столбы вылазит, - 
И вот ползёт по укрощённой грязи, 
Покачивая бёдрами, трамвай. 
(Сосед мой недоволен: 
                      - Эт-то проза!) 
Но плимутрок из ближнего совхоза 
Орёт на солнце, выкатив кадык. 
- Как мне работать! 
                    Голова в тумане. - 

И бытием прижатое сознанье 
Упорствует и выжимает крик. 
Я вижу, как взволнованные воды 
Зажаты в тесные водопроводы, 
Как захлестнула молнию струна. 
Механики, чекисты, рыбоводы, 
Я ваш товарищ, мы одной породы, - 
Побоями нас нянчила страна! 
Приходит время зрелости суровой, 
Я пух теряю, как петух здоровый. 
Разносит ветер пёстрые клочки. 
Неумолимо, с болью напряженья, 
Вылазят кровянистые стручки, 
Колючие ошмётки и крючки, - 
Начало будущего оперенья. 
- Ау, сосед! 
             Он стонет и ворчит: 
- Невыносимо плимутрок кричит, 
Невыносимо дребезжат трамваи! 
Да, вы линяете, милейший мой! 
Вы погибаете, милейший мой! 
Да, вы в тупик упёрлись головой, 
И как вам выбраться, не понимаю! - 
Молчи, папаша! Пёстрое перо 
Топорщится, как новая рубаха. 
Петуший гребень дыбится остро; 
Я, словно исполинский плимутрок, 
Закидываю шею. Кличет рог - 
Крылами раз! - и на забор с размаха. 
О, злобное петушье бытиё! 
Я вылинял! Да здравствует победа! 
И лишь перо погибшее моё 
Кружится над становищем соседа. 

1929


Стихи о себе

1

Дом

Хотя бы потому, что потрясён ветрами
Мой дом от половиц до потолка;
И старая сосна трёт по оконной раме
Куском селёдочного костяка;
И глохнет самовар, и запевают вещи,
И женщиной пропахла тишина,
И над кроватью кружится и плещет
Дымок ребяческого сна, -
Мне хочется шагнуть
                    через порог знакомый
В звероподобные кусты,
Где ветер осени, шурша снопом соломы,
Взрывает ржавые листы,
Где дождь пронзительный
                        (как леденеют щёки!),
Где гнойники на сваленных стволах,
И ронжи скрежет и отзыв далёкий
Гусиных стойбищ на лугах…
И всё болотное, ночное, колдовское,
Проклятое - всё лезет на меня:
Кустом морошки, вкусом зверобоя,
Дымком ночлежного огня,
Мглой зыбунов,
               где не расслышишь шага.
…И вдруг - ладонью по лицу -
Реки расхристанная влага,
И в небе лебединый цуг.
Хотя бы потому, что туловища сосен
Стоят, как прадедов ряды,
Хотя бы потому,
                что мне в ночах несносен
Огонь олонецкой звезды, -
Мне хочется шагнуть
                    через порог знакомый
(С дороги, беспризорная сосна!)
В распахнутую дверь,
В добротный запах дома,
В дымок младенческого сна…


2

Читатель в моём представлении

Во первых строках
Моего письма
Путь открывается
Длинный, как тесьма.
Вот, строки раскидывая,
Лезет на меня
Драконоподобная
Морда коня.
Вот скачет по равнине,
Довольный собой,
Молодой гидрограф -
Читатель мой.
Он опережает
Овечий гурт,
Его подстерегает
Каракурт,
Его сопровождает
Шакалий плач,
И пулю посылает
Ему басмач.
Но скачет по равнине,
Довольный собой,
Молодой гидрограф -
Читатель мой.
Он тянет из кармана
Сухой урюк,
Он курит папиросы,
Что я курю;
Как я - он любопытен:
В траве степей
Выслеживает тропы
Зверей и змей.
Полдень придёт -
Он слезет с коня,
Добрым словом
Вспомнит меня;
Сдвинет картуз
И зевнёт слегка,
Книжку мою
Возьмёт из мешка;
Прочтёт стишок,
Оторвёт листок,
Скинет пояс -
И под кусток.

Чего ж мне надо!
Мгновенье, стой!
Да здравствует гидрограф
Читатель мой!


3

Так будет

Чёрт знает где,
На станции ночной,
Читатель мой,
Ты встретишься со мной.
Сутуловат,
Обветрен,
Запылён,
А мне казалось,
Что моложе он…
И скажет он,
Стряхая пыль травы:
«А мне казалось,
Что моложе вы!»
Так, вытерев ладони о штаны,
Встречаются работники страны.
У коновязи
Конь его храпит,
За сотни вёрст
Мой самовар кипит, -
И этот вечер,
Встреченный в пути,
Нам с глазу на глаз
Трудно провести.
Рассядемся,
Начнём табак курить.
Как невозможно
Нам заговорить.
Но вот по взгляду,
По движенью рук
Я в нём охотника
Признаю вдруг -
И я скажу:
«Уже на реках лёд,
Как запоздал
Утиный перелёт».
И скажет он,
Не подымая глаз:
«Нет времени
Охотиться сейчас!»
И замолчит.
И только смутный взор
Глухонемой продолжит разговор,
Пока за дверью
Не затрубит конь,
Пока из лампы
Не уйдёт огонь,
Пока часы
Не скажут, как всегда:
«Довольно бреда,
Время для труда!»

1929


ТВС

Пыль по ноздрям - лошади ржут. 
Акации сыплются на дрова. 
Треплется по ветру рыжий джут. 
Солнце стоит посреди двора. 
Рычаньем и чадом воздух прорыв, 
Приходит обеденный перерыв. 

Домой до вечера. Тишина. 
Солнце кипит в каждом кремне. 
Но глухо, от сердца, из глубины, 
Предчувствие кашля идёт ко мне. 

И сызнова мир колюч и наг: 
Камни - углы, и дома - углы; 
Трава до оскомины зелена; 
Дороги до скрежета белы. 
Надсаживаясь и спеша донельзя, 
Лезут под солнце ростки и Цельсий. 

(Значит: в гортани просохла слизь, 
Воздух, прожарясь, стекает вниз, 
А снизу, цепляясь по веткам лоз, 
Плесенью лезет туберкулёз.) 

Земля надрывается от жары. 
Термометр взорван. И на меня, 
Грохоча, осыпаются миры 
Каплями ртутного огня, 
Обжигают темя, текут ко рту. 
И вся дорога бежит, как ртуть. 
А вечером в клуб (доклад и кино, 
Собрание рабкоровского кружка). 
Дома же сонно и полутемно: 
О, скромная заповедь молока! 

Под окнами тот же скопческий вид, 
Тот же кошачий и детский мир, 
Который удушьем ползёт в крови, 
Который до отвращенья мил, 
Чадом которого ноздри, рот, 
Бронхи и лёгкие - всё полно, 
Которому голосом сковород 
Напоминать о себе дано. 
Напоминать: «Подремли, пока 
Правильно в мире. Усни, сынок». 

Тягостно коченеет рука, 
Жилка колотится о висок. 

(Значит: упорней бронхи сосут 
Воздух по капле в каждый сосуд; 
Значит: на ткани полезла ржа; 
Значит: озноб, духота, жар.) 
Жилка колотится у виска, 
Судорожно дрожит у век. 
Будто постукивает слегка 
Остроугольный палец в дверь. 
Надо открыть в конце концов! 

«Войдите». - И он идёт сюда: 
Остроугольное лицо, 
Остроугольная борода. 
(Прямо с простенка не он ли, не он 
Выплыл из воспалённых знамён? 
Выпятив бороду, щурясь слегка 
Едким глазом из-под козырька.) 
Я говорю ему: «Вы ко мне, 
Феликс Эдмундович? Я нездоров». 

…Солнце спускается по стене. 
Кошкам на ужин в помойный ров 
Заря разливает компотный сок. 
Идёт знаменитая тишина. 
И вот над уборной из досок 
Вылазит неприбранная луна. 

«Нет, я попросту - потолковать». 
И опускается на кровать. 

Как бы продолжая давнишний спор, 
Он говорит: «Под окошком двор 
В колючих кошках, в мёртвой траве, 
Не разберёшься, который век. 
А век поджидает на мостовой, 
Сосредоточен, как часовой. 
Иди - и не бойся с ним рядом встать. 
Твоё одиночество веку под стать. 
Оглянешься - а вокруг враги; 
Руки протянешь - и нет друзей; 
Но если он скажет: «Солги», - солги. 
Но если он скажет: «Убей», - убей. 
Я тоже почувствовал тяжкий груз 
Опущенной на плечо руки. 
Подстриженный по-солдатски ус 
Касался тоже моей щеки. 
И стол мой раскидывался, как страна, 
В крови, в чернилах квадрат сукна, 
Ржавчина перьев, бумаги клок - 
Всё друга и недруга стерегло. 
Враги приходили - на тот же стул 
Садились и рушились в пустоту. 
Их нежные кости сосала грязь. 
Над ними захлопывались рвы. 
И подпись на приговоре вилась 
Струёй из простреленной головы. 
О мать революция! Не легка 
Трёхгранная откровенность штыка; 
Он вздыбился из гущины кровей, 
Матёрый желудочный быт земли. 
Трави его трактором. Песней бей. 
Лопатой взнуздай, киркой проколи! 
Он вздыбился над головой твоей - 
Прими на рогатину и повали. 
Да будет почётной участь твоя; 
Умри, побеждая, как умер я». 
Смолкает. Жилка о висок 
Глуше и осторожней бьёт. 
(Значит: из пор, как студёный сок, 
Медленный проступает пот.) 
И ветер в лицо, как вода из ведра. 
Как вестник победы, как снег, как стынь.
Луна лейкоцитом над кругом двора, 
Звёзды круглы, и круглы кусты. 
Скатываются девять часов 
В огромную бочку возле окна. 
Я выхожу. За спиной засов 
Защёлкивается. И тишина. 
Земля, наплывающая из мглы, 
Легла, как неструганая доска, 
Готовая к лёгкой пляске пилы, 
К тяжёлой походке молотка. 
И я ухожу (а вокруг темно) 
В клуб, где нынче доклад и кино, 
Собранье рабкоровского кружка. 

1929


Трясина

1

Ночь

Ежами в глаза налезала хвоя,
Прели стволы, от натуги воя.

Дятлы стучали, и совы стыли;
Мы челноки по реке пустили.

Трясина кругом да камыш кудлатый,
На чёрной воде кувшинок заплаты.

А под кувшинками в жидком сале
Чёрные сомы месяц сосали;

Месяц сосали, хвостом плескали,
На жирную воду зыбь напускали.

Комар начинал. И с комарьим стоном
Трясучая полночь шла по затонам.

Шла в зыбуны по сухому краю,
На каждый камыш звезду натыкая…

И вот поползли, грызясь и калечась,
И гад, и червяк, и другая нечисть…

Шли, раздвигая камыш боками,
Волки с булыжными головами.

Видели мы - и поглядка прибыль! -
Узких лисиц, золотых, как рыбы…

Пар оседал малярийным зноем,
След наливался болотным гноем.

Прямо в глаза им, сквозь синий студень
Месяц глядел, непонятный людям…

Тогда-то в болотном нутре гудело:
Он выходил на ночное дело…

С треском ломали его колена
Жёсткий тростник, как сухое сено.

Жира и мышц жиляная сила
Вверх не давала поднять затылок.

В маленьких глазках - в болотной мути -
Месяц кружился, как капля ртути.

Он проходил, как меха вздыхая,
Сизую грязь на гачах вздымая.

Мерно покачиваем трясиной, -
Рылом в траву, шевеля щетиной,

На водопой, по нарывам кочек,
Он продвигался - обломок ночи,

Не замечая, как на востоке
Мокрой зари проступают соки;

Как над стеной камышовых щёток
Утро восходит из птичьих глоток;

Как в очерете, тайно и сладко,
Ноет болотная лихорадка…

. . . . . . . . . . . . . . . .

Время пришло стволам воронёным
Правду свою показать затонам,

Время настало в клыкастый камень
Грянуть свинцовыми кругляками.

. . . . . . . . . . . . . . . .

А между тем по его щетине
Солнце легло, как багровый иней, -

Солнце, распухшее, водяное,
Встало над каменною спиною.

Так и стоял он в огнях без счёта,
Памятником, что воздвигли болота.

Памятник - только вздыхает глухо
Да поворачивается ухо…

Я говорю с ним понятной речью:
Самою крупною картечью.

Раз!
Только ухом повёл - и разом
Грудью мотнулся и дрогнул глазом.

Два!
Закружились камыш с кугою,
Ахнул зыбун под его ногою…

В солнце, встающее над трясиной,
Он устремился горя щетиной.

Медью налитый, с кривой губою,
Он, убегая храпел трубою.

Вплавь по воде, вперебежку сушей,
В самое пекло вливаясь тушей, -

Он улетал, уплывал в туманы,
В княжество солнца, в дневные страны…

А с челнока два пустых патрона
Кинул я в чёрный тайник затона.


2

День

Жадное солнце вставало дыбом,
Жабры сушило в полоях рыбам;

В жарком песке у речных излучий
Разогревало яйца гадючьи;

Сыпало уголь в берлогу волчью,
Птиц умывало горючей жёлчью;

И, расправляя перо и жало,
Мокрая нечисть солнце встречала.

. . . . . . . . . . . . . . . . .

Тропка в трясине, в лесу просека
Ждали пришествия человека.

. . . . . . . . . . . . . . . . .

Он надвигался, плечистый, рыжий,
Весь обдаваемый медной жижей.

Он надвигался - и под ногами
Брызгало и дробилось пламя.

И отливало пудовым зноем
Ружьё за каменною спиною.

Через овраги и буераки
Прыгали огненные собаки.

В сумерки, где над травой зыбучей
Зверь надвигался косматой тучей,

Где в камышах, в земноводной прели,
Сердце стучало в огромном теле

И по ноздрям всё чаще и чаще
Воздух врывался струёй свистящей.

Через болотную гниль и одурь
Передвигалась башки колода

Кряжистым лбом, что порос щетиной,
В солнце, встающее над трясиной.

Мутью налитый болотяною,
Черный, истыканный сединою, -

Вот он и вылез над зыбунами
Перед убийцей, одетым в пламя.

И на него, просверкав во мраке,
Ринулись огненные собаки.

Задом в кочкарник упёршись твёрдо,
Зверь превратился в крутую морду,

Тело исчезло, и рёбра сжались,
Только глаза да клыки остались,

Только собаки перед клыками
Вертятся огненными языками.

«Побереги!» - и, взлетая криво,
Псы низвергаются на загривок.

И закачалось и загудело
В огненных пьявках чёрное тело.

Каждая быстрая капля крови,
Каждая кость теперь наготове.

Пот оседает на травы ржою,
Едкие слюни текут вожжою,

Дыбом клыки, и дыханье суше, -
Только бы дернуться ржавой туше…

Дернулась!
И, как листьё сухое,
Псы облетают, скребясь и воя.

И перед зверем открылись кругом
Медные рощи и топь за лугом.

И, обдаваемый красной жижей,
Прямо под солнцем убийца рыжий.

И побежал, ветерком катимый,
Громкий сухой одуванчик дыма.

В брюхо клыком - не найдёшь дороги,
Двинулся - но подвернулись ноги,

И заскулил, и упал, и вольно
Грянула псиная колокольня:

И над косматыми тростниками
Вырос убийца, одетый в пламя…

1927


Весна

В аллеях столбов, 
   По дорогам перронов - 
Лягушечья прозелень 
   Дачных вагонов; 
Уже окунувшийся 
   В масло по локоть 
Рычаг начинает 
   Акать и окать… 
И дым оседает 
   На вохре откоса, 
И рельсы бросаются 
   Под колёса… 
Приклеены к стёклам 
   Влюблённые пары, - 
Звенит палисандр 
   Дачной гитары: 
«Ах! Вам не хотится ль 
   Под ручку пройтиться?..» - 
«Мой милый! Конечно, 
   Хотится! Хотится!..» 
А там, над травой, 
   Над речными узлами 
Весна развернула 
   Зелёное знамя, - 
И вот из коряг, 
   Из камней, из расселин 
Пошла в наступленье 
   Свирепая зелень… 
На голом прутье, 
   Над водой невесёлой 
Гортань продувают 
   Ветвей новосёлы… 
Первым дроздом 
   Закликают леса, 
Первою щукой 
   Стреляют плеса; 
И звёзды 
   Над первобытною тишью 
Распороты первой 
   Летучей мышью… 

Мне любы традиции 
   Жадной игры: 
Гнездовья, берлоги, 
   Метанье икры… 
Но я - человек, 
   Я - не зверь и не птица, 
Мне тоже хотится 
   Под ручку пройтиться; 
С площадки нырнуть, 
   Раздирая пальто, 
В набитое звёздами 
   Решето… 
Чтоб, волком трубя 
   У бараньего трупа, 
Далёкую течку 
   Ноздрями ощупать; 
Иль в чёрной бочаге, 
   Где корни вокруг, 
Обрызгать молоками 
   Щучью икру; 
Гоняться за рыбой, 
   Кружиться над птицей, 
Сигать кожаном 
   И бродить за волчицей; 
Нырять, подползать 
   И бросаться в угон, - 
Чтоб на сто процентов 
   Исполнить закон; 
Чтоб видеть воочью: 
   Во славу природы 
Раскиданы звери, 
   Распахнуты воды, 
И поезд, крутящийся 
   В мокрой траве, - 
Чудовищный вьюн 
   С фонарём в голове!.. 
И поезд от похоти 
   Воет и злится: 
- Хотится! Хотится! 
   Хотится! Хотится! 

1927


Папиросный коробок

Раскуренный дочиста коробок, 
Окурки под лампою шаткой… 
Он гость - я хозяин. Плывёт в уголок 
Студёная лодка-кроватка… 

- Довольно! Пред нами другие пути, 
Другая повадка и хватка!.. - 
Но гость не встаёт. Он не хочет уйти; 
Он пальцами, чище слоновой кости, 
Терзает и вертит перчатку… 

Столетняя палка застыла в углу, 
Столетний цилиндр вверх дном на полу, 
Вихры над веснушками взреяли… 
Из гроба, с обложки ли от папирос - 
Он в кресла влетел и к пружинам прирос, 
Перчатку терзая, - Рылеев… 

- Ты наш навсегда! Мы повсюду с тобой, 
Взгляни!.. - 
И рукой на окно: 
Голубой 
Сад ёрзал костями пустыми. 

Сад в ночь подымал допотопный костяк, 
Вдыхая луну, от бронхита свистя, 
Шепча непонятное имя… 

- Содружество наше навек заодно! - 

Из пруда, прижатого к иве, 
Из круглой смородины лезет в окно 
Промокший Каховского кивер… 

Поручик! Он рвёт каблуками траву, 
Он бредит убийством и родиной; 
Приклеилась к рыжему рукаву 
Лягушечья лапка смородины… 

Вы - тени от лампы! 
Вы - мокрая дрожь 
Деревьев под звёздами робкими… 
Меня разговорами не проведёшь, 
Портрет с папиросной коробки!.. 

Я выключил свет - и видения прочь! 
На стёкла с предательской ленью 
В гербах и султанах надвинулась ночь - 
Ночь Третьего отделенья… 

Пять сосен тогда выступают вперёд, 
Пять виселиц, скрытых вначале, 
И сизая плесень блестит и течёт 
По мокрой и мыльной мочале… 

В калитку врывается ветер шальной, 
Отчаянный и бесприютный, - 
И ветви над крышей и надо мной 
Заносятся, как шпицрутены… 

Крылатые ставни колотятся в дом, 
Скрежещут зубами шарниров. 
Как выкрик: 
            - Четвёртая рота, кругом! - 
Упрятанных в ночь командиров… 
И я пробегаю сквозь строй без конца - 
В поляны, в леса, в бездорожья… 
…И каждая палка хочет мясца, 
И каждая палка пляшет по коже… 

В ослиную шкуру стучит кантонист 
(Иль ставни хрипят в отдаленьи?)… 
А ночь за окном, как шпицрутенов свист, 
Как Третье отделенье, 
Как сосен качанье, как флюгера вой… 
И вдруг поворачивается ключ световой. 

Безвредною синькой покрылось окно, 
Окурки под лампою шаткой. 
В пустой уголок, где от печки темно, 
Как лодка, вплывает кроватка… 

И я подхожу к ней под гомон и лай 
Собак, заражённых бессонницей: 
- Вставай же, Всеволод, и всем володай, 
Вставай под осеннее солнце! 
Я знаю: ты с чистою кровью рождён, 
Ты встал на пороге весёлых времён! 
Прими ж завещанье: 
Когда я уйду 
От песен, от ветра, от родины, - 
Ты начисто выруби сосны в саду, 
Ты выкорчуй куст смородины!.. 

1927


Всеволод - сын Э. Багрицкого.

Контрабандисты

По рыбам, по звёздам
	Проносит шаланду: 
Три грека в Одессу
	Везут контрабанду. 
На правом борту,
	Что над пропастью вырос: 
Янаки, Ставраки,
	Папа Сатырос. 
А ветер как гикнет,
	Как мимо просвищет, 
Как двинет барашком
	Под звонкое днище, 
Чтоб гвозди звенели,
	Чтоб мачта гудела: 
«Доброе дело! Хорошее дело!»
	Чтоб звёзды обрызгали 
Груду наживы:
	Коньяк, чулки 
И презервативы… 

Ай, греческий парус!
	Ай, Чёрное море! 
Ай, Чёрное море!..
	Вор на воре! 
	
. . . . . . . . . . . . .

Двенадцатый час -
	Осторожное время. 
Три пограничника,
	Ветер и темень. 
Три пограничника,
	Шестеро глаз - 
Шестеро глаз
	Да моторный баркас… 
Три пограничника!
	Вор на дозоре! 
Бросьте баркас
	В басурманское море, 
Чтобы вода
	Под кормой загудела: 
«Доброе дело!
	Хорошее дело!» 
Чтобы по трубам,
	В рёбра и винт, 
Виттовой пляской
	Двинул бензин. 

Ай, звёздная полночь!
	Ай, Чёрное море! 
Ай, Чёрное море!..
	Вор на воре! 

. . . . . . . . . . . . .

Вот так бы и мне
	В налетающей тьме 
Усы раздувать,
	Развалясь на корме, 
Да видеть звезду
	Над бугшпритом склонённым, 
Да голос ломать
	Черноморским жаргоном, 
Да слушать сквозь ветер,
	Холодный и горький, 
Мотора дозорного
	Скороговорки! 
Иль правильней, может,
	Сжимая наган, 
За вором следить,
	Уходящим в туман… 
Да ветер почуять,
	Скользящий по жилам, 
Вослед парусам,
	Что летят по светилам… 
И вдруг неожиданно
	Встретить во тьме 
Усатого грека
	На чёрной корме… 

Так бей же по жилам,
	Кидайся в края, 
Бездомная молодость,
	Ярость моя! 
Чтоб звёздами сыпалась
	Кровь человечья, 
Чтоб выстрелом рваться
	Вселенной навстречу, 
Чтоб волн запевал
	Оголтелый народ, 
Чтоб злобная песня
	Коверкала рот, - 
И петь, задыхаясь,
	На страшном просторе: 

«Ай, Чёрное море,
	Хорошее море..!» 

1927


***

От чёрного хлеба и верной жены 
Мы бледною немочью заражены… 

Копытом и камнем испытаны годы, 
Бессмертной полынью пропитаны воды, -
И горечь полыни на наших губах… 
Нам нож - не по кисти, 
Перо - не по нраву, 
Кирка - не по чести 
И слава - не в славу: 
Мы - ржавые листья 
На ржавых дубах… 
Чуть ветер, 
Чуть север - 
И мы облетаем. 
Чей путь мы собою теперь устилаем?
Чьи ноги по ржавчине нашей пройдут?
Потопчут ли нас трубачи молодые?
Взойдут ли над нами созвездья чужие?
Мы - ржавых дубов облетевший уют…
Бездомною стужей уют раздуваем…
Мы в ночь улетаем! 
Мы в ночь улетаем! 
Как спелые звёзды, летим наугад…
Над нами гремят трубачи молодые,
Над нами восходят созвездья чужие,
Над нами чужие знамёна шумят…
Чуть ветер, 
Чуть север - 
Срывайтесь за ними, 
Неситесь за ними, 
Гонитесь за ними, 
Катитесь в полях, 
Запевайте в степях! 
За блеском штыка, пролетающим в тучах,
За стуком копыта в берлогах дремучих,
За песней трубы, потонувшей в лесах…

1926


Стихи о соловье и поэте

Весеннее солнце дробится в глазах, 
В канавы ныряет и зайчиком пляшет. 
На Трубную выйдешь - и громом в ушах
Огонь соловьиный тебя ошарашит… 

Куда как приятны прогулки весной:
Бредёшь по садам, пробегаешь базаром!..
Два солнца навстречу: одно - над землёй,
Другое - расчищенным вдрызг самоваром.

И птица поёт. В коленкоровой мгле 
Скрывается гром соловьиного лада… 
Под клеткою солнце кипит на столе -
Меж чашек и острых кусков рафинада…

Любовь к соловьям - специальность моя,
В различных коленах я толк понимаю:
За лешевой дудкой - вразброд стукотня,
Кукушкина песня и дробь рассыпная…

Ко мне продавец: 
- Покупаете? Вот. 
Как птица моя на базаре поёт! 
Червонец - не деньги! Берите! И дома,
В покое, засвищет она по-иному… 

От солнца, от света звенит голова… 
Я с клеткой в руках дожидаюсь трамвая.
Крестами и звёздами тлеет Москва, 
Церквами и флагами окружает… 

Нас двое! 
Бродяга и ты - соловей, 
Глазастая птица, предвестница лета.
С тобою купил я за десять рублей -
Черёмуху, полночь и лирику Фета! 

Весеннее солнце дробится в глазах,
По стёклам течёт и в канавы ныряет.
Нас двое. 
Кругом в зеркалах и звонках 
На гору с горы пролетают трамваи.

Нас двое… 
А нашего номера нет… 
Земля рассолбдела. Полдень допет.
Зелёною смушкой покрылся кустарник.

Нас двое… 
Нам некуда нынче пойти; 
Трава горячее, и воздух угарней, -
Весеннее солнце стоит на пути. 

Куда нам пойти? Наша воля горька!
Где ты запоёшь? 
Где я рифмой раскинусь? 
Наш рокот, наш посвист 
Распродан с лотка… 
Как хочешь - 
Распивочно или на вынос? 

Мы пойманы оба, 
Мы оба - в сетях! 
Твой свист подмосковный
                        не грянет в кустах,
Не дрогнут от грома холмы и озёра…
Ты выслушан, 
Взвешен, 
Расценен в рублях… 
Греми же в зелёных кусках коленкора,
Как я громыхаю в газетных листах!..

1925


На Трубную выйдешь… - На Трубной площади в Москве находился птичий рынок.

Арбуз

Свежак надрывается. Прёт на рожон 
Азовского моря корыто. 
Арбуз на арбузе - и трюм нагружён, 
Арбузами пристань покрыта. 

Не пить первача в дорассветную стыдь, 
На скучном зевать карауле, 
Три дня и три ночи придётся проплыть - 
И мы паруса развернули… 

В густой бородач ударяет бурун, 
Чтоб брызгами вдрызг разлететься; 
Я выберу звонкий, как бубен, кавун - 
И ножиком вырежу сердце… 

Пустынное солнце садится в рассол, 
И выпихнут месяц волнами… 
Свежак задувает! 
Наотмашь! 
Пошёл! 
Дубок, шевели парусами! 

Густыми барашками море полно, 
И трутся арбузы, и в трюме темно…
В два пальца, по-боцмански,
                            ветер свистит,
И тучи сколочены плотно. 
И ёрзает руль, и обшивка трещит,
И забраны в рифы полотна. 

Сквозь волны - навылет! 
Сквозь дождь - наугад! 
В свистящем гонимые мыле, 
Мы рыщем на ощупь… 
Навзрыд и не в лад 
Храпят полотняные крылья. 

Мы втянуты в дикую карусель. 
И море топочет как рынок, 
На мель нас кидает, 
Нас гонит на мель 
Последняя наша путина! 

Козлами кудлатыми море полно, 
И трутся арбузы, и в трюме темно…

Я песни последней ещё не сложил, 
А смертную чую прохладу… 
Я в карты играл, я бродягою жил, 
И море приносит награду, - 
Мне жизни весёлой теперь не сберечь -
И руль оторвало, и в кузове течь!..

Пустынное солнце над морем встаёт,
Чтоб воздуху таять и греться; 
Не видно дубка, и по волнам плывёт
Кавун с нарисованным сердцем… 

В густой бородач ударяет бурун, 
Скумбрийная стая играет, 
Низовый на зыби качает кавун - 
И к берегу он подплывает… 
Конец путешествию здесь он найдёт,
Окончены ветер и качка, - 
Кавун с нарисованным сердцем берёт
Любимая мною казачка… 

И некому здесь надоумить её, 
Что в руки взяла она сердце моё!..

1924


Возвращение

Кто услышал раковины пенье, 
Бросит берег и уйдёт в туман; 
Даст ему покой и вдохновенье 
Окружённый ветром океан… 

Кто увидел дым голубоватый, 
Подымающийся над водой, 
Тот пойдёт дорогою проклятой, 
Звонкою дорогою морской… 

Так и я… 
Моё перо писало, 
Ум выдумывал, 
А голос пел; 
Но осенняя пора настала, 
И в деревьях ветер прошумел… 

И вдали, на берегу широком 
О песок ударилась волна, 
Ветер соль развеял ненароком, 
Чайки раскричались дотемна… 

Буду скучным я или не буду - 
Всё равно! 
           Отныне я - другой… 
Мне матросская запела удаль, 
Мне трещал костёр береговой… 

Ранним утром 
Я уйду с Дальницкой. 
Дынь возьму и хлеба в узелке, - 
Я сегодня 
Не поэт Багрицкий, 
Я - матрос на греческом дубке… 

Свежий ветер закипает брагой, 
Сердце ударяет о ребро…  
Обернётся парусом бумага, 
Укрепится мачтою перо… 

Этой осенью я понял снова 
Скуку поэтической нужды; 
Не уйти от берега родного, 
От павлиньей 
Радужной воды… 

Только в море 
Бесшабашней пенье, 
Только в море 
Мой разгул широк. 
Подгоняй же, ветер вдохновенья, 
На борт накренившийся дубок… 

1924


Дальницкая - улица в Одессе, на которой с 1923 по 1925 г. жил Багрицкий.

О Пушкине

…И Пушкин падает в голубоватый 
Колючий снег. Он знает - здесь конец… 
Недаром в кровь его влетел крылатый, 
Безжалостный и жалящий свинец. 
Кровь на рубахе… Полость меховая 
Откинута. Полозья дребезжат. 
Леса и снег и скука путевая, 
Возок уносится назад, назад… 
Он дремлет, Пушкин. Вспоминает снова 
То, что влюблённому забыть нельзя, - 
Рассыпанные кудри Гончаровой 
И тихие медовые глаза. 
Случайный ветер не разгонит скуку, 
В пустынной хвое замирает край… 
…Наёмника безжалостную руку 
Наводит на поэта Николай! 
Он здесь, жандарм! Он из-за хвои леса 
Следит - упорно, взведены ль курки, 
Глядят на узкий пистолет Дантеса 
Его тупые, скользкие зрачки. 
И мне ли, выученному, как надо 
Писать стихи и из винтовки бить, 
Певца убийцам не найти награду, 
За кровь пролитую не отомстить? 
Я мстил за Пушкина под Перекопом, 
Я Пушкина через Урал пронёс, 
Я с Пушкиным шатался по окопам, 
Покрытый вшами, голоден и бос. 
И сердце колотилось безотчётно, 
И вольный пламень в сердце закипал, 
И в свисте пуль за песней пулемётной 
Я вдохновенно Пушкина читал! 
Идут года дорогой неуклонной, 
Клокочет в сердце песенный порыв… 
…Цветёт весна - и Пушкин отомщённый 
Всё так же сладостно-вольнолюбив. 

1924


Осень

По жнитвам, по дачам, по берегам
Проходит осенний зной.
Уже необычнее по ночам
За хатами псиный вой.
Да здравствует осень!
Сады и степь,
Горючий морской песок -
Пропитаны ею, как чёрствый хлеб,
Который в спирту размок.
Я знаю, как тропами мрак прошит,
И полночь пуста, как гроб;
Там дичь и туман
В травяной глуши,
Там прыгает ветер в лоб!
Охотничьей ночью я стану там,
На пыльном кресте путей,
Чтоб слушать размашистый плеск и гам
Гонимых на юг гусей!
Я на берег выйду:
Густой, густой
Туман от солёных вод
Клубится и тянется над водой,
Где рыбий косяк плывёт.
И ухо моё принимает звук,
Гудя, как пустой сосуд;
И я различаю:
На юг, на юг
Осётры плывут, плывут!
Шипенье подводного песка,
Неловкого краба ход,
И чаек полёт, и пробег бычка,
И круглой медузы лёд.
Я утра дождусь…
А потом, потом,
Когда распахнётся мрак,
Я на гору выйду…
В родимый дом
Направлю спокойный шаг.
Я слышал осеннее бытиё,
Я море узнал и степь;
Я свистну собаку, возьму ружьё
И в сумку засуну хлеб…
Опять упадает осенний зной,
Густой, как цветочный мёд, -
И вот над садами и над водой
Охотничий день встаёт…

1923, 1928


Февраль

Тёмною волей судьбины 
(Взгляд её мрачен и слеп) 
Остановились машины, 
Высохшим сделался хлеб… 
Дымные на горизонте 
Мечутся облака. 
Расположились на фронте 
Серою лавой войска. 
Флаг полыхает трёхцветный, 
Флаг полыхает вдали… 
Стелется мрак предрассветный, 
Солнце укрыто в пыли, 
Воют снаряды, и глухо 
Гул их летит в города… 
Близится голодуха, 
Движется с фронта беда. 
Пламенем невесёлым 
Пёстрый полощется флаг, 
Ночью кочует по сёлам 
В старой кибитке сыпняк. 
Рожью гнилою и ржавой 
Вдаль раскатились поля. 
Так императорской славой 
Вкрай наполнялась земля! 
Гаснут февральские пурги, 
Ветер кружит и ревёт; 
В каменном Петербурге 
Грозно предместье встаёт. 
Мечется ветер неловкий, 
Воет и рыщет, как волк, 
Вниз опускает винтовки 
Братский Волынский полк. 
Выше, и выше, и выше 
Красное знамя плывёт: 
Городовые на крышу 
Выкатили пулемёт. 
Мечется как угорелый 
Царский поезд вдали, - 
Красный, синий и белый 
Флаг растоптан в пыли! 
Пули рокочут, как осы, 
Пушек тревожен вой, 
Мерно выходят матросы 
На берег грузной толпой, 
Там позади роковое 
Море ревёт и гудит, 
Тяжкое и броневое 
Судно дрожмя дрожит. 
Тяжкое и броневое 
Воет, как бешеный пёс; 
И для последнего боя 
Сходит с оружьем матрос. 
В бой он идёт спозаранку, 
В бой он идёт налегке, 
Выстирана голландка, 
Верный винчестер в руке. 
А за матросом солдаты, 
А за солдатом батрак, - 
«Смерть иль свобода!» Крылатый 
Красный полощется флаг. 
Новые дали открылись, 
Новые дали - заре. 
Так в феврале мы трудились, 
Чтоб победить в Октябре! 

1923


Волынский полк - отказался стрелять по рабочим демонстрантам и восстал против царизма в ночь с 26 на 27 февраля 1917 г.
Мечется… царский поезд… - Получив известие о начале Февральской революции в Петрограде, Николай II выехал из ставки в столицу. Однако царский поезд смог добраться лишь до станции Дно и вынужден был вернуться в Псков.

Голуби

Весна. И с каждым днём невнятней 
Травой восходит тишина, 
И голуби на голубятне, 
И облачная глубина. 

Пора! Полощет плат крылатый, 
И разом улетают в гарь 
Сизоголовый, и хохлатый, 
И взмывший веером почтарь. 

О, голубиная охота! 
Уже воркующей толпой 
Воскрылий, пуха и помёта 
Развеян вихрь над головой! 

Двадцатый год! Но мало, мало 
Любви и славы за спиной. 
Лишь двадцать капель простучало 
О подоконник жестяной. 

Лишь голуби да голубая 
Вода. И мол. И волнолом. 
Лишь сердце, тишину встречая, 
Всё чаще ходит ходуном… 

Гудит година путевая, 
Вагоны, ветер полевой. 
Страда распахнута другая, 
Страна иная предо мной! 

Через Ростов, через станицы, 
Через Баку, в чаду, в пыли - 
Навстречу Каспий, и дымится 
За чёрной солью Энзели. 

И мы на вражеские части 
Верблюжий повели поход. 
Навыворот летело счастье, 
Навыворот, наоборот! 

Колёс и кухонь гул чугунный 
Нас провожал из боя в бой, 
Чрез малярийные лагуны, 
Под малярийною луной. 

Обозы врозь, и мулы - в мыле, 
И в прахе гор, в песке равнин, 
Обстрелянные, мы вступили 
В тебя, наказанный Казвин! 

Близ углового поворота 
Я поднял голову - и вот 
Воскрылий, пуха и помёта 
Рассеявшийся вихрь плывёт! 

На плоской крыше плат крылатый 
Полощет - и взлетают в гарь 
Сизоголовый, и хохлатый, 
И взмывший веером почтарь! 

Два года боя. Не услышал, 
Как месяцы ушли во мглу: 
Две капли стукнули о крышу 
И покатились по стеклу… 

Через Баку, через станицы, 
Через Ростов, назад, назад, 
Туда, где Знаменка дымится 
И пышет Елисаветград! 

Гляжу: на дальнем повороте - 
Ворота, сад и сеновал; 
Там в топоте и конском поте 
Косматый всадник проскакал. 

Гони! Через дубняк дремучий, 
Вброд или вплавь гони вперёд! 
Взовьётся шашка - и певучий, 
Скрутившись, провод упадёт… 

И вот столбы глухонемые 
Нутром не стонут, не поют. 
Гляжу: через поля пустые 
Тачанки ноют и ползут… 

Гляжу: близ Елисаветграда, 
Где в суходоле будяки, 
Среди скота, котлов и чада 
Лежат верблюжские полки. 

И ночь и сон. Но будет время - 
Убудет ночь, и сон уйдёт. 
Загикает с тачанки в темень 
И захлебнётся пулемёт… 

И нива прахом пропылится, 
И пули запоют впотьмах, 
И конница по ржам помчится - 
Рубить и ржать. И мы во ржах. 

И вот станицей журавлиной 
Летим туда, где в рельсах лёг, 
В певучей стае тополиной, 
Вишнёвый город меж дорог. 

Полощут кумачом ворота, 
И разом с крыши угловой 
Воскрылий, пуха и помёта 
Развеян вихрь над головой. 

Опять полощет плат крылатый, 
И разом улетают в гарь 
Сизоголовый, и хохлатый, 
И взмывший веером почтарь! 

И снова год. Я не услышал, 
Как месяцы ушли во мглу. 
Лишь капля стукнула о крышу 
И покатилась по стеклу… 

Покой!.. И с каждым днём невнятней 
Травой восходит тишина, 
И голуби на голубятне, 
И облачная глубина… 

Не попусту топтались ноги 
Чрез рокот рек, чрез пыль полей, 
Через овраги и пороги - 
От голубей до голубей! 

1922


В стихотворении отражены некоторые автобиографические моменты.

Верблюжий поход. Зимой 1917/1918 г. Багрицкий в качестве делопроизводителя находился в составе дислоцированного в Персии 25-го врачебно-питательного отряда Всероссийского земского союза помощи больным и раненым. Отряд передвигался на верблюдах.

Верблюжские полки - отряды (ок. 4000 бойцов), сформированные весной 1919 г. атаманом Григорьевым в селе Верблюжке около Херсона (в те дни 16-тысячная повстанческая армия Григорьева состояла в союзе с Красной армией, а Григорьеву было присвоено звание красного комдива). В марте-апреле повстанцы Григорьева освободили от белых и интервентов Херсон, Николаев и Одессу, а 8 мая подняли мятеж против диктатуры большевиков под лозунгом «Да здравствует власть советов народа Украины!», при этом они взяли Елисаветград. Пока шли бои красных с Григорьевым, белые прорвали фронт. Впоследствии Григорьев был убит махновцами.

51

На Колчака! И по тайге бессонной, 
На ощупь, спотыкаясь и кляня, 
Бредём туда, где золотопогонный 
Ночной дозор маячит у огня… 
Ой, пуля, спой свинцовою синицей! 
Клыком кабаньим навострися, штык! 
Удар в удар! Кровавым потом лица 
Закапаны, и онемел язык! 
Смолой горючей закипает злоба, 
Упрись о пень, штыком наддай вперёд. 
А сзади – со звездой широколобой 
Уже на помощь конница идёт. 
Скипелась кровь
                в сраженьи непрестанном,
И сердце улеем поёт в дупле; 
Колчак развеян пылью и туманом 
В таёжных дебрях, по крутой земле. 
И снова бой. От дымного потопа 
Не уберечься, не уйти назад, 
Горячим ветром тянет с Перекопа, 
Гудит пожар, и пушки голосят. 
О трудная и тягостная слава! 
В лиманах едких, стоя босиком 
В солёном зное, медленно, как лава, 
Мы сторожим, склонившись над ружьём. 
И, разогнав крутые волны дыма, 
Забрызганные кровью и в пыли, 
По берегам широкошумным Крыма 
Мы яростное знамя пронесли. 
И Перекоп перешагнув кровавый, 
Прославив молот и гремучий серп, 
Мы грубой и торжественною славой 
Свой пятипалый окружили герб. 

1922


Посвящено 51-й стрелковой дивизии, которая под командованием В. К. Блюхера участвовала во взятии Перекопа.

Баллада о нежной даме

Зачем читаешь ты страницы 
Унылых, плачущих газет? 
Там утки и иные птицы 
В тебя вселяют ужас. - Нет, 
Внемли мой дружеский совет: 
Возьми ты объявлений пачку, 
Читай, - в них жизнь, в них яркий свет; 
«Куплю японскую собачку!» 
О дама нежная! Столицы 
Тебя взлелеяли! Корнет 
Именовал тебя царицей, 
Бела ты как вишнёвый цвет. 
Что для тебя кровавый бред 
И в горле пушек мяса жвачка, - 
Твоя мечта светлей планет: 
«Куплю японскую собачку». 
Смеживши чёрные ресницы, 
Ты сладко кушаешь шербет. 
Твоя улыбка как зарница, 
И содержатель твой одет 
В тончайший шёлковый жилет, 
И нанимает третью прачку, - 
А ты мечтаешь, как поэт: 
«Куплю японскую собачку». 
Когда от голода в скелет 
Ты превратишься и в болячку, 
Пусть приготовят на обед 
Твою японскую собачку. 

1919


***

Я сладко изнемог от тишины и снов,
От скуки медленной и песен неумелых,
Мне любы петухи на полотенцах белых
И копоть древняя суровых образов. 
Под жаркий шорох мух
                     проходит день за днём,
Благочестивейшим
                 исполненный смиреньем,
Бормочет перепел под низким потолком,
Да пахнет в праздники
                      малиновым вареньем.
А по ночам томит гусиный нежный пух,
Лампада душная мучительно мигает,
И, шею вытянув, протяжно запевает
На полотенце вышитый петух. 
Так мне, о господи,
                    ты скромный дал приют,
Под кровом благостным,
                       не знающим волненья,
Где дни тяжёлые,
                 как с ложечки варенье,
Густыми каплями текут, текут, текут.

1919


Славяне

Мы жили в зелёных просторах, 
Где воздух весной напоён, 
Мерцали в потупленных взорах 
Костры кочевавших племён… 

Одеты в косматые шкуры, 
Мы жертвы сжигали тебе, 
Тебе, о безумный и хмурый 
Перун на высоком столбе. 

Мы гнали стада по оврагу, 
Где бисером плещут ключи, 
Но скоро кровавую брагу 
Испьют топоры и мечи. 

Приходят с заката тевтоны 
С крестом и безумным орлом, 
И лебеди, бросив затоны, 
Ломают осоку крылом. 

Ярила скрывается в тучах, 
Стрибог подымается в высь, 
Хохочут в чащобах колючих 
Лишь волк да пятнистая рысь… 

И желчью сырой опоённый, 
Трепещет Перун на столбе. 
Безумное сердце тевтона, 
Громовник, бросаю тебе… 

Пылают холмы и овраги, 
Зарделись на башнях зубцы, 
Проносят червонные стяги 
В плащах белоснежных жрецы. 

Рычат исступлённые трубы, 
Рокочут рыдания струн, 
Оскалив кровавые зубы, 
Хохочет безумный Перун!.. 

1915


Биография

Родился в еврейской мещанской семье, закончил реальное училище и землемерные курсы. В 1917-18 недолгое время был в рядах Красной Армии на Персидском фронте, в 1919 - в бригаде агитпоезда, сочинял прокламации, частушки, подписи к плакатам; затем - в Особом партизанском отряде им. ВЦИК.

После Гражданской войны сотрудник ЮГРОСТА, публикует стихи в газетах и журналах Одессы. В 1925, подобно многим одесским писателям, перебрался в Москву. Член литературных объединений «Перевал», Литературный центр конструктивистов, РАПП. Автор трёх прижизненных сборников стихов: «Юго-запад», «Победители», «Последняя ночь».

Как поэт Багрицкий печатался с 1915 в одесских альманахах «Шёлковые фонари», «Серебряные трубы», «Авто в облаках», «Седьмое покрывало», находясь под сильным влиянием И. Северянина и особенно Н. Гумилёва, в котором «потерял себя». Тогда же опубликовал «Гимн Маяковскому» (впоследствии разделявшему невысокое мнение о поэзии Багрицкого с А. Ахматовой, О. Мандельштамом, С. Есениным).

Стихи Багрицкого о «завоевателях дорог» и «весёлых нищих», ретранслирующие поэтику «южных акмеистов», отличались образной яркостью, свежей интонацией, нетривиальной ритмикой и быстро вывели его в первый ряд поэтов революционного романтизма (Н. Тихонов, М. Светлов, И. Уткин, М. Голодный).

В начале 1920-х гг. Багрицкий активно пользовался материалом баллад Р. Бернса, В. Скотта, Т. Гуда, А. Рембо, но уже в первой его поэтической книге «Юго-запад» условно-романтические персонажи в «маскарадных костюмах», выписанных из Англии и Фландрии, соседствуют с героем поэмы «Дума про Опанаса» - замечательным лирическим эпосом, впитавшим стилистику «Гайдамаков» Т. Шевченко и «Слова о полку Игореве». Плач по Опанасу - трагическое прозрение поэта, обнаружившего, что нет «третьего пути» в братоубийственной схватке, где палачу и жертве столь легко поменяться местами. Тогдашняя критика усмотрела в поэме «безыдейность», апологию анархистской вольницы, однако позже предельно идеологизированное и схематичное либретто одноименной оперы, опубликованное в первом выпуске горьковского альманаха «Год шестнадцатый» (1933), принесло Багрицкому официальное признание.

Первая книга отразила внутренний кризис Багрицкого перед лицом нэпа («Стихи о соловье и поэте», «От чёрного хлеба и верной жены…», «Ночь» и др.). Не включавшиеся им в прижизненные сборники «Стихи о поэте и романтике» (1925) констатируют исчерпанность прежних стихийно-романтических резервов постижения реальности. И однако кризис был преодолён - на путях социалистического «дисциплинированного» романтизма. В следующей книге стихов «Победители» (1932) традиционный для Багрицкого лирический ряд - «поэты, рыбаки и птицеловы» - вытесняется более актуально знаковой группой - «механики, чекисты, рыбоводы». Стихотворения «Весна, ветеринар и я», «Cyprinus carpio» проникнуты натурфилософией Н. Заболоцкого. На страницах книги «Юго-запад» лирический герой, накрытый «ночью Третьего отделенья», суеверно бежит памяти пяти повешенных декабристов. В стихотворении «ТВС» (из книги «Победители») в туберкулёзном бреду рассказчику явлён сам Ф. Дзержинский, дабы поддержать и утвердить его в понимании правды века («Но если он скажет: «Солги», - солги. Но если он скажет: «Убей», - убей»).

Итоговая книга Багрицкого, «Последняя ночь» (1932), являет сложное смысловое единство трёх поэм: «Последняя ночь» (лирическая биография поколения Первой мировой и Гражданской войн), «Человек предместья» (объяснение в холодной ненависти к мещанскому существованию) и «Смерть пионерки», где революционная романтика торжествует над христианством, материнским горем, гибелью ребёнка.

Неоконченная поэма «Февраль» (1934), редко переиздаваемая и обойдённая вниманием критики, посвящена путям еврейства в русской революции.

В. Н. Малухин


БАГРИЦКИЙ (псевдоним; настоящая фамилия - Дзюбин), Эдуард Георгиевич [22.X(3.XI).1895, Одесса, - 16.II.1934, Москва] - русский советский поэт. Родился в мещанской еврейской семье. Учился в реальном училище и на землемерных курсах. С 1915 печатался в одесских альманахах («Серебряные трубы», «Авто в облаках» и других). Ранние стихи подражательного характера свидетельствовали о влиянии модернистской поэзии. Октябрьскую революцию встретил восторженно. В 1919 Багрицкий был бойцом Особого партизанского отряда им. ВЦИК, писал агитстихи, воззвания, листовки. В 1918-25 печатался в одесских газетах и сатирических журналах («Моряк», «Одесские известия», «Яблочко», «Шквал» и др.). Сотрудничал как поэт и художник в ЮГРОСТА. В лирических стихотворениях и поэмах этих лет («Птицелов», «Тиль Уленшпигель», «Трактир», «Голуби, «Фронт», «Осень», «Фронтовик», «Арбуз» и др.) созданы романтические образы вольнолюбивых, мужественных людей, нарисованы эмоционально насыщенные, полные жизни картины природы. В 1925 Багрицкий переехал в Москву. В 1926 создал поэму «Дума про Опанаса» - о судьбе крестьянина, изменившего делу революции. Стремление Опанаса остаться в стороне от борьбы закономерно приводит его в стан врагов, а затем и к неминуемой гибели. В поэме запечатлены картины гражданской войны на Украине, использованы мотивы украинской народной поэзии и «Слова о полку Игореве». В 1928 вышел первый сбрник стихов Багрицкого «Юго-запад». В некоторых стихотворениях («Ночь», «От чёрного хлеба и верной жены…», «Стихи о соловье и поэте») проявилась вызванная противоречиями восстановительного периода растерянность поэта, непонимание им сущности нэпа. В 1926 Багрицкий вошёл в литературную группу «Перевал», но вскоре, порвав с ней, примкнул к «Литературному центру конструктивистов». В 1930 вступил в РАПП. Во втором сборнике «Победители» (1932) Багрицкий прославляет трудовую романтику первой социалистической пятилетки, создаёт образы строителей нового мира - «механиков, чекистов, рыбоводов», передаёт напряжённость борьбы со старым, но цепким мещанским бытом («Ода», «Стансы», «Весна, ветеринар и я», «Стихи о себе», «Вмешательство поэта», «ТБЦ», «Происхождение» и др.). В третьем сборнике стихов «Последняя ночь» (1932), в который вошли поэмы «Последняя ночь», «Человек предместья», «Смерть пионерки», раскрывается тема преемственности революционных поколений, ведущих борьбу против старого, отживающего мира. Тема эта решается в поэмах по-разному: в «Последней ночи» показан рост классового сознания молодого поколения - будущих участников Октябрьской революции; в поэме «Человек предместья» содержится беспощадное разоблачение представителя мира корысти, стяжательства и застоя. С этим врагом борется новое поколение, олицетворённое в обаятельном образе мужественной пионерки Вали - героини поэмы «Смерть пионерки». В 1932 Багрицкий создал оперное либретто «Дума про Опанаса», в котором усилена социальная трактовка событий, введён образ певца - кобзаря. Багрицкий выступал также как переводчик Я. Купалы, М. Бажана, В. Сосюры, П. Маркиша, Р. Бёрнса, А. Рембо и др. Совместно с Н. Дементьевым впервые перевёл на русский язык книгу стихов Назыма Хикмета. Творчество Багрицкого, одного из крупнейших мастеров советской поэзии, отличающееся революционно-романтическим пафосом, эмоциональностью, многокрасочностью, конкретно-чувственным, предметным восприятием мира, оказало влияние на развитие советской поэзии.

Соч.: Однотомник, под ред. К. Зелинского, М., 1934; Собр. соч. в 2 томах, т. 1, под ред. И. Уткина [Вступ. ст. Ю. Севрука], М., 1938; Стихотворения [Вступ. ст. и подгот. текста Вс. Азарова], М. - Л., 1956; Стихотворения и поэмы [Вступ. ст. И. Гринберга] М., 1958.

Лит.: Эдуард Багрицкий. Альманах под ред. В. Нарбута, М., 1936; Гринберг И. И., Эдуард Багрицкий, Л., 1940; Прохоров А. И., Багрицкий в последний период творчества (1928-1934), «Уч. зап. Пятигорского гос. пед. ин-та», 1956, т. 11; Антокольский П., Эдуард Багрицкий, в его кн.: Поэты и время. Статьи, М., 1957; Синявский А. Д., Эдуард Багрицкий, в кн.: История рус. сов. лит-ры, т. 1 - 1917-1929, М., 1958; Беспалов И. М., Поэзия Эдуарда Багрицкого, в его кн.: Статьи о литературе, М., 1959; Селивановский А. П., Эдуард Багрицкий, в его кн.: В литературных боях. Избр. статьи и исследования (1927-36), М., 1959; Любарева Е., Так ли надо толковать Багрицкого?, «ВЛ», 1960, № 9; Беккер М., Работа Эдуарда Багрицкого с молодыми поэтами, в его кн.: О поэтах. Лит.-критич. статьи, М., 1961; Бондарин С., Эдуард Багрицкий, «Новый мир», 1961, № 4.

Д. Брегова

Краткая литературная энциклопедия: В 9 т. - Т. 1. - М.: Советская энциклопедия, 1962


БАГРИЦКИЙ Эдуард Георгиевич (1897-) - поэт. Печататься начал незадолго до революции, в Одессе. Годы гражданской войны провёл на фронте, в Красной армии. Первую книгу стихов выпустил в 1928 (в издательстве ЗИФ - «Юго-запад»). Входит в группу конструктивистов. Его первые произведения, которые по времени написания совпадают с периодом гражданской войны, проникнуты напряжённой, физиологически ярко выраженной жизнерадостностью, жадностью к жизни. Но эта жизнерадостность тематически не увязывается у Багрицкого с современностью. В прошлом он ищет яркие фигуры, поэтическое воплощение которых дало бы ему возможность творчески разрядить чрезвычайно оптимистическое, активное мироощущение, пронизанное пантеистическими настроениями. Программным стихотворением этого времени является «Тиль Уленспигель» (Тиль Уленспигель - жизнерадостный фламандский народный герой, воспринятый поэтом очевидно в освещении де Костера). Уже в этот период творчества Багрицкого замечается пристрастие к архаике и мистической фантастике.

Эмоциональная окраска стихов Багрицкого последнего времени радикально отличается от характера начального этапа его литературной деятельности. Переход от периода военного коммунизма к мирному хозяйственному строительству является для творчества Багрицкого критическим. Идеологический кризис поэта длится до сих пор. Если период героических лет гражданской войны, преломлённый через огромную жизнерадостность как индивидуальное качество поэта, рождает в известной мере созвучные эпохе по бодрой оптимистичности произведения, то наше строительство совершенно не воспринимается Багрицким, не находит отражения в его стихах. Поэт остаётся на архаических лирических позициях, очень часто, как бы демонстративно, прибегая к особенно тривиальным приёмам («Соловей и роза», «Арбуз»), доводя, правда, их до большого мастерства. В новой обстановке поэт «скучает», основной темой его стихов становится анархическое романтическое буйство («Чёрное море»); утверждение своей физиологической напряжённости он выражает надрывными эротическими произведениями («Весна»). Усиливается мистическая струя («Трясина»), появляется ощущение тоски и неприкаянности, поэт жалуется на то, что только ему вечерний час не приносит «ни чая, пахнущего женой, ни пачки папирос» («Ночь»). Это стихотворение - «Ночь» - представляет собой высшую точку выражения непонимания поэтом нашего строительства (для него витрины кооперации только «оголтелая жратва»). Все последние стихи Багрицкого проникнуты пессимистическими настроениями. Наиболее крупное произведение Багрицкого «Дума про Опанаса» рисует столкновение махновщины с красными. В центре «Думы» яркая по эмоциональной выразительности картина расстрела коммуниста Когана и перерождения, под влиянием этого расстрела, его палача, украинского крестьянина - вынужденного, невольного махновца. Всё же и «Дума про Опанаса» - произведение романтически отвлечённое. Романтическое, расплывчатое преломление действительности вообще является в творчестве Багрицкого основным. Багрицкий дал несколько мастерских переводов (из Бэрнса, Вальтер-Скотта и др.). Внутренняя динамичность образов, большая напряжённость стиха, прекрасно чувствуемый ритм, умение дать ощущение фактуры описываемого - всё это ставит Багрицкого в ряд значительных поэтов последних лет.

Библиография. Лежнев А. З., статья в журн. «Революция и культура», № 20, 1928; Красильников В., Бард романтизма, «На литературном посту», № 21, 1927.

О. Бескин

Литературная энциклопедия: В 11 т. - [М.], 1929-1939.