Главное меню

Осип Мандельштам, книга стихов «Камень»

Осип Мандельштам. Osip Mandelshtam

Биография и стихотворения О. Мандельштама

Другие книги:

«Tristia»

«Камень»

Камень

***

Звук осторожный и глухой 
Плода, сорвавшегося с древа, 
Среди немолчного напева 
Глубокой тишины лесной… 

1908


***

Сусальным золотом горят 
В лесах рождественские ёлки, 
В кустах игрушечные волки 
Глазами страшными глядят. 

О, вещая моя печаль, 
О, тихая моя свобода 
И неживого небосвода 
Всегда смеющийся хрусталь! 

1908


***

Из полутёмной залы, вдруг, 
Ты выскользнула в лёгкой шали - 
Мы никому не помешали, 
Мы не будили спящих слуг… 

1908


***

Только детские книги читать, 
Только детские думы лелеять, 
Всё большое далеко развеять, 
Из глубокой печали восстать. 

Я от жизни смертельно устал, 
Ничего от неё не приемлю, 
Но люблю мою бедную землю 
Оттого, что иной не видал. 

Я качался в далёком саду 
На простой деревянной качели, 
И высокие тёмные ели 
Вспоминаю в туманном бреду. 

1908


***

Нежнее нежного 
Лицо твоё, 
Белее белого 
Твоя рука, 
От мира целого 
Ты далека, 
И всё твоё - 
От неизбежного. 

От неизбежного 
Твоя печаль, 
И пальцы рук 
Неостывающих, 
И тихий звук 
Неунывающих 
Речей, 
И даль 
Твоих очей. 

[Декабрь ?] 1909


***

На бледно-голубой эмали, 
Какая мыслима в апреле, 
Берёзы ветви поднимали 
И незаметно вечерели. 

Узор отточенный и мелкий, 
Застыла тоненькая сетка, 
Как на фарфоровой тарелке 
Рисунок, вычерченный метко, - 

Когда его художник милый 
Выводит на стеклянной тверди, 
В сознании минутной силы, 
В забвении печальной смерти. 

[Апрель ?] 1909


***

Есть целомудренные чары - 
Высокий лад, глубокий мир, 
Далёко от эфирных лир 
Мной установленные лары. 

У тщательно обмытых ниш 
В часы внимательных закатов 
Я слушаю моих пенатов 
Всегда восторженную тишь. 

Какой игрушечный удел, 
Какие робкие законы 
Приказывает торс точёный 
И холод этих хрупких тел! 

Иных богов не надо славить: 
Они как равные с тобой, 
И, осторожною рукой, 
Позволено их переставить. 

1909


***

Дано мне тело - что мне делать с ним, 
Таким единым и таким моим? 

За радость тихую дышать и жить 
Кого, скажите, мне благодарить? 

Я и садовник, я же и цветок, 
В темнице мира я не одинок. 

На стёкла вечности уже легло 
Моё дыхание, моё тепло. 

Запечатлеется на нём узор, 
Неузнаваемый с недавних пор. 

Пускай мгновения стекает муть, 
Узора милого не зачеркнуть. 

1909


***

Невыразимая печаль 
Открыла два огромных глаза, 
Цветочная проснулась ваза 
И выплеснула свой хрусталь. 

Вся комната напоена 
Истомой - сладкое лекарство! 
Такое маленькое царство 
Так много поглотило сна. 

Немного красного вина, 
Немного солнечного мая - 
И, тоненький бисквит ломая, 
Тончайших пальцев белизна. 

[Май ?] 1909


***

На перламутровый челнок 
Натягивая шёлка нити, 
О пальцы гибкие, начните 
Очаровательный урок! 

Приливы и отливы рук… 
Однообразные движенья… 
Ты заклинаешь, без сомненья, 
Какой-то солнечный испуг, 

Когда широкая ладонь, 
Как раковина, пламенея, 
То гаснет, к теням тяготея, 
То в розовый уйдёт огонь!.. 

16 ноября 1911


***

Ни о чём не нужно говорить, 
Ничему не следует учить, 
И печальна так и хороша 
Тёмная звериная душа: 

Ничему не хочет научить, 
Не умеет вовсе говорить 
И плывёт дельфином молодым 
По седым пучинам мировым. 

Декабрь 1909, Гейдельберг


***

Когда удар с ударами встречается 
И надо мною роковой, 
Неутомимый маятник качается 
И хочет быть моей судьбой, 

Торопится, и грубо остановится, 
И упадёт веретено - 
И невозможно встретиться, условиться, 
И уклониться не дано. 

Узоры острые переплетаются, 
И всё быстрее и быстрей, 
Отравленные дротики взвиваются 
В руках отважных дикарей… 

1910, 1927


***

Медлительнее снежный улей, 
Прозрачнее окна хрусталь, 
И бирюзовая вуаль 
Небрежно брошена на стуле. 

Ткань, опьянённая собой, 
Изнеженная лаской света, 
Она испытывает лето, 
Как бы не тронута зимой; 

И, если в ледяных алмазах 
Струится вечности мороз, 
Здесь - трепетание стрекоз 
Быстроживущих, синеглазых. 

1910


Silentium

Она ещё не родилась, 
Она и музыка и слово, 
И потому всего живого 
Ненарушаемая связь. 

Спокойно дышат моря груди, 
Но, как безумный, светел день, 
И пены бледная сирень 
В черно-лазоревом сосуде. 

Да обретут мои уста 
Первоначальную немоту, 
Как кристаллическую ноту, 
Что от рождения чиста! 

Останься пеной, Афродита, 
И слово в музыку вернись, 
И сердце сердца устыдись, 
С первоосновой жизни слито! 

1910, 1935


Silentium - Молчание (лат.)

***

Слух чуткий парус напрягает, 
Расширенный пустеет взор, 
И тишину переплывает 
Полночных птиц незвучный хор. 

Я так же беден, как природа, 
И так же прост, как небеса, 
И призрачна моя свобода, 
Как птиц полночных голоса. 

Я вижу месяц бездыханный 
И небо мертвенней холста; 
Твой мир, болезненный и странный, 
Я принимаю, пустота! 

1910, 1922 (?)


***

Как тень внезапных облаков, 
Морская гостья налетела 
И, проскользнув, прошелестела 
Смущённых мимо берегов. 

Огромный парус строго реет; 
Смертельно-бледная волна 
Отпрянула - и вновь она 
Коснуться берега не смеет; 

И лодка, волнами шурша, 
Как листьями… 

[Не позднее 5 августа] 1910, 1927


***

Из омута злого и вязкого 
Я вырос, тростинкой шурша, - 
И страстно, и томно, и ласково 
Запретною жизнью дыша. 

И никну, никем не замеченный, 
В холодный и топкий приют, 
Приветственным шелестом встреченный 
Коротких осенних минут. 

Я счастлив жестокой обидою, 
И в жизни, похожей на сон, 
Я каждому тайно завидую 
И в каждого тайно влюблён. 

[Осень] 1910, 1927


***

В огромном омуте прозрачно и темно, 
И томное окно белеет. 
А сердце - отчего так медленно оно 
И так упорно тяжелеет? 

То всею тяжестью оно идёт ко дну, 
Соскучившись по милом иле, 
То, как соломинка, минуя глубину, 
Наверх всплывает без усилий. 

С притворной нежностью у изголовья стой 
И сам себя всю жизнь баюкай; 
Как небылицею, своей томись тоской 
И ласков будь с надменной скукой. 

1910


***

Душный сумрак кроет ложе, 
Напряжённо дышит грудь… 
Может, мне всего дороже 
Тонкий крест и тайный путь. 

1910


***

Как кони медленно ступают, 
Как мало в фонарях огня! 
Чужие люди, верно, знают, 
Куда везут они меня. 

А я вверяюсь их заботе, 
Мне холодно, я спать хочу; 
Подбросило на повороте 
Навстречу звёздному лучу. 

Горячей головы качанье, 
И нежный лёд руки чужой, 
И тёмных елей очертанья, 
Ещё невиданные мной. 

1911


***

Скудный луч холодной мерою 
Сеет свет в сыром лесу. 
Я печаль, как птицу серую, 
В сердце медленно несу. 

Что мне делать с птицей раненой? 
Твердь умолкла, умерла. 
С колокольни отуманенной 
Кто-то снял колокола. 

И стоит осиротелая 
И немая вышина, 
Как пустая башня белая, 
Где туман и тишина… 

Утро, нежностью бездонное, 
Полуявь и полусон - 
Забытьё неутолённое - 
Дум туманный перезвон… 

1911


***

Воздух пасмурный влажен и гулок; 
Хорошо и не страшно в лесу. 
Лёгкий крест одиноких прогулок 
Я покорно опять понесу. 

И опять к равнодушной отчизне 
Дикой уткой взовьётся упрёк, - 
Я участвую в сумрачной жизни, 
Где один к одному одинок! 

Выстрел грянул. Над озером сонным 
Крылья уток теперь тяжелы. 
И двойным бытием отражённым 
Одурманены сосен стволы. 

Небо тусклое с отсветом странным - 
Мировая туманная боль - 
О, позволь мне быть также туманным 
И тебя не любить мне позволь. 

1911, 28 августа 1935


***

Сегодня дурной день, 
Кузнечиков хор спит, 
И сумрачных скал сень - 
Мрачней гробовых плит. 

Мелькающих стрел звон 
И вещих ворон крик… 
Я вижу дурной сон, 
За мигом летит миг. 

Явлений раздвинь грань, 
Земную разрушь клеть 
И яростный гимн грянь - 
Бунтующих тайн медь! 

О, маятник душ строг, 
Качается глух, прям, 
И страстно стучит рок 
В запретную дверь к нам… 

1911


***

Смутно-дышащими листьями 
Чёрный ветер шелестит, 
И трепещущая ласточка 
В тёмном небе круг чертит. 

Тихо спорят в сердце ласковом 
Умирающем моём 
Наступающие сумерки 
С догорающим лучом. 

И над лесом вечереющим 
Встала медная луна; 
Отчего так мало музыки 
И такая тишина? 

[Июнь] 1911


***

Отчего душа так певуча, 
И так мало милых имён, 
И мгновенный ритм - только случай, 
Неожиданный Аквилон? 

Он подымет облако пыли, 
Зашумит бумажной листвой 
И совсем не вернётся - или 
Он вернётся совсем другой. 

О, широкий ветер Орфея, 
Ты уйдёшь в морские края, - 
И, несозданный мир лелея, 
Я забыл ненужное «я». 

Я блуждал в игрушечной чаще 
И открыл лазоревый грот… 
Неужели я настоящий 
И действительно смерть придёт? 

1911


Раковина

Быть может, я тебе не нужен, 
Ночь; из пучины мировой, 
Как раковина без жемчужин, 
Я выброшен на берег твой. 

Ты равнодушно волны пенишь 
И несговорчиво поёшь, 
Но ты полюбишь, ты оценишь 
Ненужной раковины ложь. 

Ты на песок с ней рядом ляжешь, 
Оденешь ризою своей, 
Ты неразрывно с нею свяжешь 
Огромный колокол зыбей, 

И хрупкой раковины стены, 
Как нежилого сердца дом, 
Наполнишь шёпотами пены, 
Туманом, ветром и дождём… 

1911


***

О небо, небо, ты мне будешь сниться! 
Не может быть, чтоб ты совсем ослепло 
И день сгорел, как белая страница: 
Немного дыма и немного пепла! 

24 ноября 1911, 1915 (?)


***

Я вздрагиваю от холода - 
Мне хочется онеметь! 
А в небе танцует золото - 
Приказывает мне петь. 

Томись, музыкант встревоженный, 
Люби, вспоминай и плачь, 
И, с тусклой планеты брошенный, 
Подхватывай лёгкий мяч! 

Так вот она - настоящая 
С таинственным миром связь! 
Какая тоска щемящая, 
Какая беда стряслась! 

Что, если, вздрогнув неправильно, 
Мерцающая всегда, 
Своей булавкой заржавленной 
Достанет меня звезда? 

1912, 1937


Ранний вариант последней строфы:
Что, если, над модной лавкою,
Мерцающая всегда,
Мне в сердце длинной булавкою
Опустится вдруг звезда?

***

Я ненавижу свет 
Однообразных звёзд. 
Здравствуй, мой давний бред, - 
Башни стрельчатый рост! 

Кружевом, камень, будь 
И паутиной стань, 
Неба пустую грудь 
Тонкой иглою рань! 

Будет и мой черёд - 
Чую размах крыла. 
Так - но куда уйдёт 
Мысли живой стрела? 

Или свой путь и срок 
Я, исчерпав, вернусь: 
Там - я любить не мог, 
Здесь - я любить боюсь… 

1912


***

Образ твой, мучительный и зыбкий, 
Я не мог в тумане осязать. 
«Господи!» - сказал я по ошибке, 
Сам того не думая сказать. 

Божье имя, как большая птица, 
Вылетело из моей груди! 
Впереди густой туман клубится, 
И пустая клетка позади… 

Апрель 1912


***

Нет, не луна, а светлый циферблат 
Сияет мне, - и чем я виноват, 
Что слабых звёзд я осязаю млечность? 

И Батюшкова мне противна спесь: 
Который час, его спросили здесь, 
А он ответил любопытным: вечность! 

1912


Пешеход

М. Л. Лозинскому 
Я чувствую непобедимый страх 
В присутствии таинственных высот. 
Я ласточкой доволен в небесах, 
И колокольни я люблю полёт! 

И, кажется, старинный пешеход, 
Над пропастью, на гнущихся мостках 
Я слушаю, как снежный ком растёт 
И вечность бьёт на каменных часах. 

Когда бы так! Но я не путник тот, 
Мелькающий на выцветших листах, 
И подлинно во мне печаль поёт; 

Действительно, лавина есть в горах! 
И вся моя душа - в колоколах, 
Но музыка от бездны не спасёт! 

1912


Казино

Я не поклонник радости предвзятой, 
Подчас природа - серое пятно. 
Мне, в опьяненьи лёгком, суждено 
Изведать краски жизни небогатой. 

Играет ветер тучею косматой, 
Ложится якорь на морское дно, 
И бездыханная, как полотно, 
Душа висит над бездною проклятой. 

Но я люблю на дюнах казино, 
Широкий вид в туманное окно 
И тонкий луч на скатерти измятой; 

И, окружён водой зеленоватой, 
Когда, как роза, в хрустале вино, - 
Люблю следить за чайкою крылатой! 

Май 1912


***

Паденье - неизменный спутник страха, 
И самый страх есть чувство пустоты. 
Кто камни нам бросает с высоты, 
И камень отрицает иго праха? 

И деревянной поступью монаха 
Мощёный двор когда-то мерил ты: 
Булыжники и грубые мечты - 
В них жажда смерти и тоска размаха! 

Так проклят будь готический приют, 
Где потолком входящий обморочен 
И в очаге весёлых дров не жгут. 

Немногие для вечности живут, 
Но если ты мгновенным озабочен - 
Твой жребий страшен и твой дом непрочен! 

1912


Царское село

Георгию Иванову
Поедем в Царское Село! 
Там улыбаются мещанки, 
Когда уланы после пьянки 
Садятся в крепкое седло… 
Поедем в Царское Село! 

Казармы, парки и дворцы, 
А на деревьях - клочья ваты, 
И грянут «здравия» раскаты 
На крик - «здорово, молодцы!» 
Казармы, парки и дворцы… 

Одноэтажные дома, 
Где однодумы-генералы 
Свой коротают век усталый, 
Читая «Ниву» и Дюма… 
Особняки - а не дома! 

Свист паровоза… Едет князь. 
В стеклянном павильоне свита!.. 
И, саблю волоча сердито, 
Выходит офицер, кичась, - 
Не сомневаюсь - это князь… 

И возвращается домой - 
Конечно, в царство этикета - 
Внушая тайный страх, карета 
С мощами фрейлины седой, 
Что возвращается домой… 

1912, 1927 (?)


Вариант первой строфы:
Поедем в Царское Село!
Свободны, ветрены и пьяны,
Там улыбаются уланы,
Вскочив на крепкое седло…
Поедем в Царское Село!

Золотой

Целый день сырой осенний воздух 
Я вдыхал в смятеньи и тоске. 
Я хочу поужинать, и звёзды 
Золотые в тёмном кошельке! 

И, дрожа от жёлтого тумана, 
Я спустился в маленький подвал. 
Я нигде такого ресторана 
И такого сброда не видал! 

Мелкие чиновники, японцы, 
Теоретики чужой казны… 
За прилавком щупает червонцы 
Человек, - и все они пьяны. 

- Будьте так любезны, разменяйте, - 
Убедительно его прошу, - 
Только мне бумажек не давайте - 
Трёхрублевок я не выношу! 

Что мне делать с пьяною оравой? 
Как попал сюда я, Боже мой? 
Если я на то имею право, - 
Разменяйте мне мой золотой! 

1912


Лютеранин

Я на прогулке похороны встретил 
Близ протестантской кирки, в воскресенье. 
Рассеянный прохожий, я заметил 
Тех прихожан суровое волненье. 

Чужая речь не достигала слуха, 
И только упряжь тонкая сияла, 
Да мостовая праздничная глухо 
Ленивые подковы отражала. 

А в эластичном сумраке кареты, 
Куда печаль забилась, лицемерка, 
Без слов, без слёз, скупая на приветы, 
Осенних роз мелькнула бутоньерка. 

Тянулись иностранцы лентой чёрной, 
И шли пешком заплаканные дамы, 
Румянец под вуалью, и упорно 
Над ними кучер правил вдаль, упрямый. 

Кто б ни был ты, покойный лютеранин, - 
Тебя легко и просто хоронили. 
Был взор слезой приличной затуманен, 
И сдержанно колокола звонили. 

И думал я: витийствовать не надо. 
Мы не пророки, даже не предтечи, 
Не любим рая, не боимся ада, 
И в полдень матовый горим, как свечи. 

1912


Айя-София

Айя-София - здесь остановиться 
Судил Господь народам и царям! 
Ведь купол твой, по слову очевидца, 
Как на цепи, подвешен к небесам. 

И всем векам - пример Юстиниана, 
Когда похитить для чужих богов 
Позволила эфесская Диана 
Сто семь зелёных мраморных столбов. 

Но что же думал твой строитель щедрый, 
Когда, душой и помыслом высок, 
Расположил апсиды и экседры, 
Им указав на запад и восток? 

Прекрасен храм, купающийся в мире, 
И сорок окон - света торжество; 
На парусах, под куполом, четыре 
Архангела прекраснее всего. 

И мудрое сферическое зданье 
Народы и века переживёт, 
И серафимов гулкое рыданье 
Не покоробит тёмных позолот. 

1912


Notre Dame

Где римский судия судил чужой народ -
Стоит базилика, и - радостный и первый -
Как некогда Адам, распластывая нервы,
Играет мышцами крестовый лёгкий свод.

Но выдаёт себя снаружи тайный план,
Здесь позаботилась подпружных арок сила,
Чтоб масса грузная стены не сокрушила,
И свода дерзкого бездействует таран.

Стихийный лабиринт, непостижимый лес,
Души готической рассудочная пропасть,
Египетская мощь и христианства робость,
С тростинкой рядом - дуб, и всюду царь - отвес.

Но чем внимательней, твердыня Notre Dame,
Я изучал твои чудовищные рёбра, -
Тем чаще думал я: из тяжести недоброй
И я когда-нибудь прекрасное создам…

1912


***

Мы напряжённого молчанья не выносим -
Несовершенство душ обидно, наконец!
И в замешательстве уж объявился чтец,
И радостно его приветствовали: просим!

Я так и знал, кто здесь присутствовал незримо:
Кошмарный человек читает «Улялюм».
Значенье - суета, и слово только шум,
Когда фонетика - служанка серафима.

О доме Эшеров Эдгара пела арфа.
Безумный воду пил, очнулся и умолк.
Я был на улице. Свистел осенний шёлк…
И горло греет шёлк щекочущего шарфа…

1912 (1913 ?), 2 января 1937


Старик

Уже светло, поёт сирена 
В седьмом часу утра. 
Старик, похожий на Верлэна, 
Теперь твоя пора! 

В глазах лукавый или детский 
Зелёный огонек; 
На шею нацепил турецкий 
Узорчатый платок. 

Он богохульствует, бормочет 
Несвязные слова; 
Он исповедываться хочет - 
Но согрешить сперва. 

Разочарованный рабочий 
Иль огорчённый мот - 
А глаз, подбитый в недрах ночи, 
Как радуга цветёт. 

А дома - руганью крылатой, 
От ярости бледна, 
Встречает пьяного Сократа 
Суровая жена! 

1913, 1937


Вариант: добавлена предпоследней строфа:
Так, соблюдая день субботний,
Плетётся он, когда
Глядит из каждой подворотни
Весёлая беда;

Петербургские строфы

Н. Гумилеву
Над желтизной правительственных зданий 
Кружилась долго мутная метель, 
И правовед опять садится в сани, 
Широким жестом запахнув шинель. 

Зимуют пароходы. На припёке 
Зажглось каюты толстое стекло. 
Чудовищна, как броненосец в доке, - 
Россия отдыхает тяжело. 

А над Невой - посольства полумира, 
Адмиралтейство, солнце, тишина! 
И государства жёсткая порфира, 
Как власяница грубая, бедна. 

Тяжка обуза северного сноба - 
Онегина старинная тоска; 
На площади Сената - вал сугроба, 
Дымок костра и холодок штыка… 

Черпали воду ялики, и чайки 
Морские посещали склад пеньки, 
Где, продавая сбитень или сайки, 
Лишь оперные бродят мужики. 

Летит в туман моторов вереница; 
Самолюбивый, скромный пешеход - 
Чудак Евгений - бедности стыдится, 
Бензин вдыхает и судьбу клянёт! 

Январь 1913, 1927


***

Hier stehe ich - ich kann nicht anders…
«Здесь я стою - я не могу иначе», 
Не просветлеет тёмная гора - 
И кряжистого Лютера незрячий 
Витает дух над куполом Петра. 

1913 (1915 ?)


***

…Дев полуночных отвага 
И безумных звёзд разбег, 
Да привяжется бродяга, 
Вымогая на ночлег. 

Кто, скажите, мне сознанье 
Виноградом замутит, 
Если явь - Петра созданье, 
Медный Всадник и гранит? 

Слышу с крепости сигналы, 
Замечаю, как тепло. 
Выстрел пушечный в подвалы, 
Вероятно, донесло. 

И гораздо глубже бреда 
Воспалённой головы - 
Звёзды, трезвая беседа, 
Ветер западный с Невы. 

[Январь - февраль] 1913, 1915 (?)


Бах

Здесь прихожане - дети праха 
И доски вместо образов, 
Где мелом - Себастьяна Баха 
Лишь цифры значатся псалмов. 

Разноголосица какая 
В трактирах буйных и церквах, 
А ты ликуешь, как Исайя, 
О, рассудительнейший Бах! 

Высокий спорщик, неужели, 
Играя внукам свой хорал, 
Опору духа в самом деле 
Ты в доказательстве искал? 

Что звук? Шестнадцатые доли, 
Органа многосложный крик - 
Лишь воркотня твоя, не боле, 
О, несговорчивый старик! 

И лютеранский проповедник 
На чёрной кафедре своей 
С твоими, гневный собеседник, 
Мешает звук своих речей. 

1913


***

В спокойных пригородах снег 
Сгребают дворники лопатами; 
Я с мужиками бородатыми 
Иду, прохожий человек. 

Мелькают женщины в платках, 
И тявкают дворняжки шалые, 
И самоваров розы алые 
Горят в трактирах и домах. 

1913


Адмиралтейство

В столице северной томится пыльный тополь,
Запутался в листве прозрачный циферблат,
И в тёмной зелени фрегат или акрополь
Сияет издали, воде и небу брат.

Ладья воздушная и мачта-недотрога,
Служа линейкою преемникам Петра,
Он учит: красота - не прихоть полубога,
А хищный глазомер простого столяра.

Нам четырёх стихий приязненно господство,
Но создал пятую свободный человек.
Не отрицает ли пространства превосходство
Сей целомудренно построенный ковчег?

Сердито лепятся капризные Медузы,
Как плуги брошены, ржавеют якоря -
И вот разорваны трёх измерений узы
И открываются всемирные моря!

Май 1913


***

В таверне воровская шайка 
Всю ночь играла в домино. 
Пришла с яичницей хозяйка, 
Монахи выпили вино. 

На башне спорили химеры: 
Которая из них урод? 
А утром проповедник серый 
В палатки призывал народ. 

На рынке возятся собаки, 
Менялы щёлкает замок. 
У вечности ворует всякий, 
А вечность - как морской песок: 

Он осыпается с телеги - 
Не хватит на мешки рогож, - 
И, недовольный, о ночлеге 
Монах рассказывает ложь! 

1913


Кинематограф

Кинематограф. Три скамейки. 
Сентиментальная горячка. 
Аристократка и богачка 
В сетях соперницы-злодейки. 

Не удержать любви полёта: 
Она ни в чём не виновата! 
Самоотверженно, как брата, 
Любила лейтенанта флота. 

А он скитается в пустыне - 
Седого графа сын побочный. 
Так начинается лубочный 
Роман красавицы-графини. 

И в исступленьи, как гитана, 
Она заламывает руки. 
Разлука. Бешеные звуки 
Затравленного фортепьяно. 

В груди доверчивой и слабой 
Ещё достаточно отваги 
Похитить важные бумаги 
Для неприятельского штаба. 

И по каштановой аллее 
Чудовищный мотор несётся, 
Стрекочет лента, сердце бьётся 
Тревожнее и веселее. 

В дорожном платье, с саквояжем, 
В автомобиле и в вагоне, 
Она боится лишь погони, 
Сухим измучена миражем. 

Какая горькая нелепость: 
Цель не оправдывает средства! 
Ему - отцовское наследство, 
А ей - пожизненная крепость! 

1913


Теннис

Средь аляповатых дач, 
Где шатается шарманка, 
Сам собой летает мяч, 
Как волшебная приманка. 

Кто, смиривший грубый пыл, 
Облечённый в снег альпийский, 
С резвой девушкой вступил 
В поединок олимпийский? 

Слишком дряхлы струны лир: 
Золотой ракеты струны 
Укрепил и бросил в мир 
Англичанин вечно-юный! 

Он творит игры обряд, 
Так легко вооружённый, 
Как аттический солдат, 
В своего врага влюблённый. 

Май. Грозовых туч клочки. 
Неживая зелень чахнет. 
Всё моторы и гудки, - 
И сирень бензином пахнет. 

Ключевую воду пьёт 
Из ковша спортсмэн весёлый; 
И опять война идёт, 
И мелькает локоть голый! 

Май 1913


Американка

Американка в двадцать лет 
Должна добраться до Египта, 
Забыв «Титаника» совет, 
Что спит на дне мрачнее крипта. 

В Америке гудки поют, 
И красных небоскрёбов трубы 
Холодным тучам отдают 
Свои прокопченные губы. 

И в Лувре океана дочь 
Стоит прекрасная, как тополь; 
Чтоб мрамор сахарный толочь, 
Влезает белкой на Акрополь. 

Не понимая ничего, 
Читает «Фауста» в вагоне 
И сожалеет, отчего 
Людовик больше не на трoне. 

1913


Домби и сын

Когда, пронзительнее свиста, 
Я слышу английский язык - 
Я вижу Оливера Твиста 
Над кипами конторских книг. 

У Чарльза Диккенса спросите, 
Что было в Лондоне тогда: 
Контора Домби в старом Сити 
И Темзы жёлтая вода… 

Дожди и слёзы. Белокурый 
И нежный мальчик - Домби-сын; 
Весёлых клэрков каламбуры 
Не понимает он один. 

В конторе сломанные стулья, 
На шиллинги и пенсы счёт; 
Как пчёлы, вылетев из улья, 
Роятся цифры круглый год. 

А грязных адвокатов жало 
Работает в табачной мгле - 
И вот, как старая мочала, 
Банкрот болтается в петле. 

На стороне врагов законы: 
Ему ничем нельзя помочь! 
И клетчатые панталоны, 
Рыдая, обнимает дочь… 

1913 (1914 ?)


***

Отравлен хлеб, и воздух выпит. 
Как трудно раны врачевать! 
Иосиф, проданный в Египет, 
Не мог сильнее тосковать. 

Под звёздным небом бедуины, 
Закрыв глаза и на коне, 
Слагают вольные былины 
О смутно пережитом дне. 

Немного нужно для наитий: 
Кто потерял в песке колчан, 
Кто выменял коня, - событий 
Рассеивается туман. 

И, если подлинно поётся 
И полной грудью, наконец, 
Всё исчезает - остаётся 
Пространство, звёзды и певец! 

1913


Валкирии

Летают Валкирии, поют смычки - 
Громоздкая опера к концу идёт. 
С тяжёлыми шубами гайдуки 
На мраморных лестницах ждут господ. 

Уж занавес наглухо упасть готов, 
Ещё рукоплещет в райке глупец, 
Извозчики пляшут вокруг костров… 
«Карету такого-то!» - Разъезд. Конец. 

1914 [1913 ?]


Рим

Поговорим о Риме - дивный град! 
Он утвердился купола победой.
Послушаем апостольское credo:
Несётся пыль, и радуги висят.

На Авентине вечно ждут царя -
Двунадесятых праздников кануны, -
И строго-канонические луны -
Двенадцать слуг его календаря.

На дольний мир глядит сквозь облак хмурый
Над Форумом огромная луна,
И голова моя обнажена -
О, холод католической тонзуры!

1914


***

…На луне не растёт 
Ни одной былинки; 
На луне весь народ 
Делает корзинки - 
Из соломы плетёт 
Лёгкие корзинки. 

На луне - полутьма 
И дома опрятней; 
На луне не дома - 
Просто голубятни; 
Голубые дома - 
Чудо-голубятни. 

1914


Ахматова

В пол-оборота, о печаль, 
На равнодушных поглядела. 
Спадая с плеч, окаменела 
Ложноклассическая шаль. 

Зловещий голос - горький хмель - 
Души расковывает недра: 
Так - негодующая Федра - 
Стояла некогда Рашель. 

9 января 1914


***

О временах простых и грубых 
Копыта конские твердят. 
И дворники в тяжёлых шубах 
На деревянных лавках спят. 

На стук в железные ворота 
Привратник, царственно-ленив, 
Встал, и звериная зевота 
Напомнила твой образ, скиф! 

Когда с дряхлеющей любовью 
Мешая в песнях Рим и снег, 
Овидий пел арбу воловью 
В походе варварских телег. 

1914


***

На площадь выбежав, свободен 
Стал колоннады полукруг, - 
И распластался храм Господень, 
Как лёгкий крестовик-паук. 

А зодчий не был итальянец, 
Но русский в Риме, - ну так что ж! 
Ты каждый раз, как иностранец, 
Сквозь рощу портиков идёшь. 

И храма маленькое тело 
Одушевлённее стократ 
Гиганта, что скалою целой 
К земле беспомощно прижат! 

1914


Равноденствие

Есть иволги в лесах, и гласных долгота
В тонических стихах единственная мера,
Но только раз в году бывает разлита
В природе длительность, как в метрике Гомера.

Как бы цезурою зияет этот день:
Уже с утра покой и трудные длинноты,
Волы на пастбище, и золотая лень
Из тростника извлечь богатство целой ноты.

[Лето] 1914


***

«Мороженно!» Солнце. Воздушный бисквит. 
Прозрачный стакан с ледяною водою. 
И в мир шоколада с румяной зарёю, 
В молочные Альпы мечтанье летит. 

Но, ложечкой звякнув, умильно глядеть, - 
И в тесной беседке, средь пыльных акаций, 
Принять благосклонно от булочных граций 
В затейливой чашечке хрупкую снедь… 

Подруга шарманки, появится вдруг 
Бродячего ледника пёстрая крышка - 
И с жадным вниманием смотрит мальчишка 
В чудесного холода полный сундук. 

И боги не ведают - что он возьмёт: 
Алмазные сливки иль вафлю с начинкой? 
Но быстро исчезнет под тонкой лучинкой, 
Сверкая на солнце, божественный лёд. 

1914


***

Есть ценностей незыблемая скАла 
Над скучными ошибками веков. 
Неправильно наложена опала 
На автора возвышенных стихов. 

И вслед за тем, как жалкий Сумароков 
Пролепетал заученную роль, 
Как царский посох в скинии пророков, 
У нас цвела торжественная боль. 

Что делать вам в театре полуслова 
И полумаск, герои и цари? 
И для меня явленье Озерова - 
Последний луч трагической зари. 

1914


***

Природа - тот же Рим и отразилась в нём.
Мы видим образы его гражданской мощи
В прозрачном воздухе, как в цирке голубом,
На форуме полей и в колоннаде рощи.

Природа - тот же Рим, и, кажется, опять
Нам незачем богов напрасно беспокоить -
Есть внутренности жертв, чтоб о войне гадать,
Рабы, чтобы молчать, и камни, чтобы строить!

1914


***

Пусть имена цветущих городов 
Ласкают слух значительностью бренной. 
Не город Рим живёт среди веков, 
А место человека во вселенной. 

Им овладеть пытаются цари, 
Священники оправдывают войны, 
И без него презрения достойны, 
Как жалкий сор, дома и алтари. 

1914


***

Я не слыхал рассказов Оссиана, 
Не пробовал старинного вина; 
Зачем же мне мерещится поляна, 
Шотландии кровавая луна? 

И перекличка ворона и арфы 
Мне чудится в зловещей тишине, 
И ветром развеваемые шарфы 
Дружинников мелькают при луне! 

Я получил блаженное наследство - 
Чужих певцов блуждающие сны; 
Своё родство и скучное соседство 
Мы презирать заведомо вольны. 

И не одно сокровище, быть может, 
Минуя внуков, к правнукам уйдёт, 
И снова скальд чужую песню сложит 
И как свою её произнесёт. 

1914


Европа

Как средиземный краб или звезда морская, 
Был выброшен последний материк. 
К широкой Азии, к Америке привык, 
Слабеет океан, Европу омывая. 

Изрезаны её живые берега, 
И полуостровов воздушны изваянья; 
Немного женственны заливов очертанья: 
Бискайи, Генуи ленивая дуга. 

Завоевателей исконная земля - 
Европа в рубище Священного Союза - 
Пята Испании, Италии Медуза 
И Польша нежная, где нету короля. 

Европа цезарей! С тех пор, как в Бонапарта 
Гусиное перо направил Меттерних, - 
Впервые за сто лет и на глазах моих 
Меняется твоя таинственная карта! 

Сентябрь 1914


Посох

Посох мой, моя свобода - 
Сердцевина бытия, 
Скоро ль истиной народа 
Станет истина моя? 

Я земле не поклонился 
Прежде, чем себя нашёл; 
Посох взял, развеселился 
И в далёкий Рим пошёл. 

А снега на чёрных пашнях 
Не растают никогда, 
И печаль моих домашних 
Мне по-прежнему чужда. 

Снег растает на утёсах, 
Солнцем истины палим, 
Прав народ, вручивший посох 
Мне, увидевшему Рим! 

1914, 1927


1914

Собирались Эллины войною 
На прелестный Саламин, - 
Он, отторгнут вражеской рукою, 
Виден был из гавани Афин. 

А теперь друзья-островитяне 
Снаряжают наши корабли. 
Не любили раньше англичане 
Европейской сладостной земли. 

О Европа, новая Эллада, 
Охраняй Акрополь и Пирей! 
Нам подарков с острова не надо - 
Целый лес незваных кораблей. 

1914


Encyclica

К энциклике папы Бенедикта XV
Есть обитаемая духом 
Свобода - избранных удел. 
Орлиным зреньем, дивным слухом 
Священник римский уцелел. 

И голубь не боится грома, 
Которым церковь говорит; 
В апостольском созвучьи: Roma! - 
Он только сердце веселит. 

Я повторяю это имя 
Под вечным куполом небес, 
Хоть говоривший мне о Риме 
В священном сумраке исчез! 

Сентябрь 1914


Энциклика (лат.) - папское послание ко всему миру.

Ода Бетховену

Бывает сердце так сурово, 
Что и любя его не тронь! 
И в тёмной комнате глухого 
Бетховена горит огонь. 
И я не мог твоей, мучитель, 
Чрезмерной радости понять. 
Уже бросает исполнитель 
Испепелённую тетрадь. 
. . . . . . . . . 
. . . . . . . . . 
. . . . . . . . . 

Кто этот дивный пешеход? 
Он так стремительно ступает 
С зелёной шляпою в руке, 
. . . . . . . . . 
. . . . . . . . . 

С кем можно глубже и полнее 
Всю чашу нежности испить, 
Кто может, ярче пламенея 
Усилье воли освятить? 
Кто по-крестьянски, сын фламандца, 
Мир пригласил на ритурнель 
И до тех пор не кончил танца, 
Пока не вышел буйный хмель? 

О Дионис, как муж, наивный 
И благодарный, как дитя! 
Ты перенёс свой жребий дивный 
То негодуя, то шутя! 
С каким глухим негодованьем 
Ты собирал с князей оброк 
Или с рассеянным вниманьем 
На фортепьянный шёл урок! 

Тебе монашеские кельи - 
Всемирной радости приют, 
Тебе в пророческом весельи 
Огнепоклонники поют; 
Огонь пылает в человеке, 
Его унять никто не мог. 
Тебя назвать не смели греки, 
Но чтили, неизвестный бог! 

О величавой жертвы пламя! 
Полнеба охватил костёр - 
И царской скинии над нами 
Разодран шёлковый шатёр. 
И в промежутке воспалённом, 
Где мы не видим ничего, - 
Ты указал в чертоге тронном 
На белой славы торжество! 

Декабрь 1914


***

Уничтожает пламень 
Сухую жизнь мою, - 
И ныне я не камень, 
А дерево пою. 

Оно легко и грубо, 
Из одного куска 
И сердцевина дуба, 
И вёсла рыбака. 

Вбивайте крепче сваи, 
Стучите, молотки, 
О деревянном рае, 
Где вещи так легки! 

1915


Аббат

О, спутник вечного романа, 
Аббат Флобера и Золя - 
От зноя рыжая сутана 
И шляпы круглые поля. 
Он всё ещё проходит мимо, 
В тумане полдня, вдоль межи, 
Влача остаток власти Рима 
Среди колосьев спелой ржи. 

Храня молчанье и приличье, 
Он с нами должен пить и есть 
И прятать в светское обличье 
Сияющей тонзуры честь. 
Он Цицерона на перине 
Читает, отходя ко сну: 
Так птицы на своей латыни 
Молились Богу в старину. 

Я поклонился, он ответил 
Кивком учтивым головы, 
И, говоря со мной, заметил: 
- Католиком умрёте вы! - 
Потом вздохнул: - Как нынче жарко! - 
И, разговором утомлён, 
Направился к каштанам парка, 
В тот замок, где обедал он. 

1915 [1914 ?]


***

И поныне на Афоне 
Древо чудное растёт, 
На крутом зелёном склоне 
Имя Божие поёт. 

В каждой радуются келье 
Имябожцы-мужики: 
Слово - чистое веселье, 
Исцеленье от тоски! 

Всенародно, громогласно 
Чернецы осуждены; 
Но от ереси прекрасной 
Мы спасаться не должны. 

Каждый раз, когда мы любим, 
Мы в неё впадаем вновь. 
Безымянную мы губим 
Вместе с именем любовь. 

[Июнь] 1915


***

От вторника и до субботы 
Одна пустыня пролегла. 
О, длительные перелёты! 
Семь тысяч вёрст - одна стрела. 

И ласточки, когда летели 
В Египет водяным путём, 
Четыре дня они висели, 
Не зачерпнув воды крылом. 

1915


***

О свободе небывалой 
Сладко думать у свечи. 
- Ты побудь со мной сначала, - 
Верность плакала в ночи, - 

- Только я мою корону 
Возлагаю на тебя, 
Чтоб свободе, как закону, 
Подчинился ты, любя… 

- Я свободе, как закону, 
Обручён, и потому 
Эту лёгкую корону 
Никогда я не сниму. 

Нам ли, брошенным в пространстве, 
Обречённым умереть, 
О прекрасном постоянстве 
И о верности жалеть! 

[Июнь] 1915


***

Бессонница. Гомер. Тугие паруса.
Я список кораблей прочёл до середины:
Сей длинный выводок, сей поезд журавлиный,
Что над Элладою когда-то поднялся.

Как журавлиный клин в чужие рубежи, -
На головах царей божественная пена, -
Куда плывёте вы? Когда бы не Елена,
Что Троя вам одна, ахейские мужи?

И море, и Гомер - всё движется любовью.
Кого же слушать мне? И вот Гомер молчит,
И море чёрное, витийствуя, шумит
И с тяжким грохотом подходит к изголовью.

[Август] 1915


***

Обиженно уходят на холмы, 
Как Римом недовольные плебеи, 
Старухи-овцы - чёрные халдеи, 
Исчадье ночи в капюшонах тьмы. 

Их тысячи - передвигают все, 
Как жёрдочки, мохнатые колени, 
Трясутся и бегут в курчавой пене, 
Как жеребья в огромном колесе. 

Им нужен царь и чёрный Авентин, 
Овечий Рим с его семью холмами, 
Собачий лай, костёр под небесами 
И горький дым жилища и овин. 

На них кустарник двинулся стеной, 
И побежали воинов палатки, 
Они идут в священном беспорядке. 
Висит руно тяжёлою волной. 

Август 1915


***

С весёлым ржанием пасутся табуны,
И римской ржавчиной окрасилась долина;
Сухое золото классической весны
Уносит времени прозрачная стремнина.

Топча по осени дубовые листы,
Что густо стелются пустынною тропинкой,
Я вспомню Цезаря прекрасные черты -
Сей профиль женственный
                        с коварною горбинкой!

Здесь, Капитолия и Форума вдали,
Средь увядания спокойного природы,
Я слышу Августа и на краю земли
Державным яблоком катящиеся годы.

Да будет в старости печаль моя светла:
Я в Риме родился, и он ко мне вернулся;
Мне осень добрая волчицею была
И - месяц Цезаря - мне август улыбнулся.

Август 1915


***

Я не увижу знаменитой «Федры», 
В старинном многоярусном театре, 
С прокопченной высокой галереи, 
При свете оплывающих свечей. 
И, равнодушнен к суете актёров, 
Сбирающих рукоплесканий жатву, 
Я не услышу, обращённый к рампе, 
Двойною рифмой оперённый стих: 

- Как эти покрывала мне постылы… 

Театр Расина! Мощная завеса 
Нас отделяет от другого мира; 
Глубокими морщинами волнуя, 
Меж ним и нами занавес лежит. 
Спадают с плеч классические шали, 
Расплавленный страданьем крепнет голос. 
И достигает скорбного закала 
Негодованьем раскалённый слог… 

Я опоздал на празднество Расина… 

Вновь шелестят истлевшие афиши, 
И слабо пахнет апельсинной коркой, 
И, словно из столетней летаргии, 
Очнувшийся сосед мне говорит: 
- Измученный безумством Мельпомены, 
Я в этой жизни жажду только мира; 
Уйдём, покуда зрители-шакалы 
На растерзанье Музы не пришли! 

Когда бы грек увидел наши игры… 

[Ноябрь] 1915


***

Заснула чернь. Зияет площадь аркой. 
Луной облита бронзовая дверь. 
Здесь Арлекин вздыхал о славе яркой, 
И Александра здесь замучил Зверь. 

Курантов бой и тени государей: 
Россия, ты - на камне и крови - 
Участвовать в твоей железной каре 
Хоть тяжестью меня благослови! 

12 мая 1913


Дворцовая площадь

Императорский виссон 
И моторов колесницы, - 
В чёрном омуте столицы 
Столпник-ангел вознесён. 

В тёмной арке, как пловцы, 
Исчезают пешеходы, 
И на площади, как воды, 
Глухо плещутся торцы. 

Только там, где твердь светла, 
Чёрно-жёлтый лоскут злится, 
Словно в воздухе струится 
Желчь двуглавого орла. 

[Июнь] 1915