Главное меню

Осип Мандельштам, книга стихов «Tristia»

Осип Мандельштам. Osip Mandelshtam

Биография и стихотворения О. Мандельштама

Другие книги:

«Камень»

«Tristia»

Tristia

***

«Как этих покрывал и этого убора 
Мне пышность тяжела средь моего позора!» 

- Будет в каменной Трезене 
Знаменитая беда, 
Царской лестницы ступени 
Покраснеют от стыда, 
....................
....................
И для матери влюблённой 
Солнце чёрное взойдёт. 

«О, если б ненависть в груди моей кипела, 
Но видите - само признанье с уст слетело» 

- Чёрным пламенем Федра горит 
Среди белого дня. 
Погребальный факел чадит 
Среди белого дня. 
Бойся матери ты, Ипполит: 
Федра-ночь - тебя сторожит 
Среди белого дня. 

«Любовью чёрною я солнце запятнала…» 
...................................

- Мы боимся, мы не смеем 
Горю царскому помочь, 
Уязвлённая Тезеем, 
На него напала ночь. 
Мы же, песнью похоронной 
Провожая мёртвых в дом, 
Страсти дикой и бессонной 
Солнце чёрное уймём. 

1915, 1916


Зверинец

Отверженное слово «мир» 
В начале оскорблённой эры; 
Светильник в глубине пещеры 
И воздух горных стран - эфир; 
Эфир, которым не сумели, 
Не захотели мы дышать. 
Козлиным голосом, опять, 
Поют косматые свирели. 

Пока ягнята и волы 
На тучных пастбищах водились 
И дружелюбные садились 
На плечи сонных скал орлы, - 
Германец выкормил орла, 
И лев британцу покорился, 
И галльский гребень появился 
Из петушиного хохла. 

А ныне завладел дикарь 
Священной палицей Геракла, 
И чёрная земля иссякла, 
Неблагодарная, как встарь. 
Я палочку возьму сухую, 
Огонь добуду из неё, 
Пускай уходит в ночь глухую 
Мной всполошённое зверьё! 

Петух и лев, широкохмурый 
Орёл и ласковый медведь - 
Мы для войны построим клеть, 
Звериные пригреем шкуры. 
А я пою вино времён - 
Источник речи италийской - 
И в колыбели праарийской 
Славянский и германский лён! 

Италия, тебе не лень 
Тревожить Рима колесницы, 
С кудахтаньем домашней птицы 
Перелетев через плетень? 
И ты, соседка, не взыщи - 
Орёл топорщится и злится: 
Что, если для твоей пращи 
Тяжёлый камень не годится? 

В зверинце заперев зверей, 
Мы успокоимся надолго, 
И станет полноводней Волга, 
И рейнская струя светлей, - 
И умудрённый человек 
Почтит невольно чужестранца, 
Как полубога, буйством танца 
На берегах великих рек. 

Январь 1916, 1935


***

В разноголосице девического хора 
Все церкви нежные поют на голос свой, 
И в дугах каменных Успенского собора 
Мне брови чудятся, высокие, дугой. 

И с укреплённого архангелами вала 
Я город озирал на чудной высоте. 
В стенах Акрополя печаль меня снедала 
По русском имени и русской красоте. 

Не диво ль дивное, что вертоград нам снится, 
Где голуби в горячей синеве, 
Что православные крюки поёт черница: 
Успенье нежное - Флоренция в Москве. 

И пятиглавые московские соборы 
С их итальянскою и русскою душой 
Напоминают мне явление Авроры, 
Но с русским именем и в шубке меховой. 

Февраль 1916


***

На розвальнях, уложенных соломой, 
Едва прикрытые рогожей роковой, 
От Воробьёвых гор до церковки знакомой 
Мы ехали огромною Москвой. 

А в Угличе играют дети в бабки 
И пахнет хлеб, оставленный в печи. 
По улицам меня везут без шапки, 
И теплятся в часовне три свечи. 

Не три свечи горели, а три встречи - 
Одну из них сам Бог благословил, 
Четвёртой не бывать, а Рим далече - 
И никогда он Рима не любил. 

Ныряли сани в чёрные ухабы, 
И возвращался с гульбища народ. 
Худые мужики и злые бабы 
Переминались у ворот. 

Сырая даль от птичьих стай чернела, 
И связанные руки затекли; 
Царевича везут, немеет страшно тело - 
И рыжую солому подожгли. 

Март 1916


Соломинка

1.

Когда, соломинка, не спишь в огромной спальне
И ждёшь, бессонная, чтоб, важен и высок,
Спокойной тяжестью - что может быть печальней -
На веки чуткие спустился потолок,

Соломка звонкая, соломинка сухая,
Всю смерть ты выпила и сделалась нежней,
Сломалась милая соломка неживая,
Не Саломея, нет, соломинка скорей!

В часы бессонницы предметы тяжелее,
Как будто меньше их - такая тишина!
Мерцают в зеркале подушки, чуть белея,
И в круглом омуте кровать отражена.

Нет, не соломинка в торжественном атласе,
В огромной комнате над чёрною Невой,
Двенадцать месяцев поют о смертном часе,
Струится в воздухе лёд бледно-голубой.

Декабрь торжественный струит своё дыханье,
Как будто в комнате тяжёлая Нева.
Нет, не соломинка - Лигейя, умиранье, -
Я научился вам, блаженные слова.

2.

Я научился вам, блаженные слова:
Ленор, Соломинка, Лигейя, Серафита.
В огромной комнате тяжёлая Нева,
И голубая кровь струится из гранита.

Декабрь торжественный сияет над Невой.
Двенадцать месяцев поют о смертном часе.
Нет, не соломинка в торжественном атласе
Вкушает медленный томительный покой.

В моей крови живёт декабрьская Лигейя,
Чья в саркофаге спит блаженная любовь.
А та, соломинка - быть может, Саломея,
Убита жалостью и не вернётся вновь!

Декабрь 1916


[Петрополь]

1

Мне холодно. Прозрачная весна 
В зелёный пух Петрополь одевает, 
Но, как медуза, невская волна 
Мне отвращенье лёгкое внушает. 
По набережной северной реки 
Автомобилей мчатся светляки, 
Летят стрекозы и жуки стальные, 
Мерцают звёзд булавки золотые, 
Но никакие звёзды не убьют 
Морской воды тяжёлый изумруд. 

2

В Петрополе прозрачном мы умрём, 
Где властвует над нами Прозерпина. 
Мы в каждом вздохе смертный воздух пьём, 
И каждый час нам смертная година. 
Богиня моря, грозная Афина, 
Сними могучий каменный шелом. 
В Петрополе прозрачном мы умрём, - 
Здесь царствуешь не ты, а Прозерпина. 

Май 1916


***

Не веря воскресенья чуду, 
На кладбище гуляли мы. 
- Ты знаешь, мне земля повсюду 
Напоминает те холмы. 
……………….. 
……………….. 
Где обрывается Россия 
Над морем чёрным и глухим. 

От монастырских косогоров 
Широкий убегает луг. 
Мне от владимирских просторов 
Так не хотелося на юг, 
Но в этой тёмной, деревянной 
И юродивой слободе 
С такой монашкою туманной 
Остаться - значит, быть беде. 

Целую локоть загорелый 
И лба кусочек восковой. 
Я знаю - он остался белый 
Под смуглой прядью золотой. 
Целую кисть, где от браслета 
Ещё белеет полоса. 
Тавриды пламенное лето 
Творит такие чудеса. 

Как скоро ты смуглянкой стала 
И к Спасу бедному пришла, 
Не отрываясь целовала, 
А гордою в Москве была. 
Нам остаётся только имя: 
Чудесный звук, на долгий срок. 
Прими ж ладонями моими 
Пересыпаемый песок. 

Июнь 1916


***

Эта ночь непоправима, 
А у вас ещё светло. 
У ворот Ерусалима 
Солнце чёрное взошло. 

Солнце жёлтое страшнее, - 
Баю-баюшки-баю, - 
В светлом храме иудеи 
Хоронили мать мою. 

Благодати не имея 
И священства лишены, 
В светлом храме иудеи 
Отпевали прах жены. 

И над матерью звенели 
Голоса израильтян. 
Я проснулся в колыбели - 
Чёрным солнцем осиян. 

1916


***

Собирались эллины войною 
На прелестный остров Саламин, - 
Он, отторгнут вражеской рукою, 
Виден был из гавани Афин. 

А теперь друзья-островитяне 
Снаряжают наши корабли - 
Не любили раньше англичане 
Европейской сладостной земли. 

О, Европа, новая Эллада! 
Охраняй Акрополь и Пирей! 
Нам подарков с острова не надо - 
Целый лес незваных кораблей. 

Декабрь 1916


Декабрист

- Тому свидетельство языческий сенат - 
Сии дела не умирают! - 
Он раскурил чубук и запахнул халат, 
А рядом в шахматы играют. 

Честолюбивый сон он променял на сруб 
В глухом урочище Сибири 
И вычурный чубук у ядовитых губ, 
Сказавших правду в скорбном мире. 

Шумели в первый раз германские дубы, 
Европа плакала в тенетах. 
Квадриги чёрные вставали на дыбы 
На триумфальных поворотах. 

Бывало, голубой в стаканах пунш горит, 
С широким шумом самовара 
Подруга рейнская тихонько говорит, 
Вольнолюбивая гитара. 

- Ещё волнуются живые голоса 
О сладкой вольности гражданства! 
Но жертвы не хотят слепые небеса: 
Вернее труд и постоянство. 

Всё перепуталось, и некому сказать, 
Что, постепенно холодея, 
Всё перепуталось, и сладко повторять: 
Россия, Лета, Лорелея. 

Июнь 1917


***

Вере Артуровне и
Сергею Юрьевичу С[удейкиным]
Золотистого мёда струя
                       из бутылки текла
Так тягуче и долго,
                    что молвить хозяйка успела:
- Здесь, в печальной Тавриде,
                              куда нас судьба занесла,
Мы совсем не скучаем, -
                        и через плечо поглядела.

Всюду Бахуса службы,
                     как будто на свете одни
Сторожа и собаки, -
                    идёшь, никого не заметишь.
Как тяжёлые бочки,
                   спокойные катятся дни:
Далеко в шалаше голоса -
                         не поймёшь, не ответишь.

После чаю мы вышли
                   в огромный коричневый сад,
Как ресницы, на окнах
                      опущены тёмные шторы.
Мимо белых колонн
                  мы пошли посмотреть виноград,
Где воздушным стеклом
                      обливаются сонные горы.

Я сказал: виноград,
                    как старинная битва, живёт,
Где курчавые всадники
                      бьются в кудрявом порядке:
В каменистой Тавриде
                     наука Эллады - и вот
Золотых десятин
                благородные, ржавые грядки.

Ну а в комнате белой,
                      как прялка, стоит тишина.
Пахнет уксусом, краской
                        и свежим вином из подвала,
Помнишь, в греческом доме:
                           любимая всеми жена, -
Не Елена - другая -
                    как долго она вышивала?

Золотое руно,
              где же ты, золотое руно?
Всю дорогу шумели
                  морские тяжёлые волны.
И, покинув корабль,
                    натрудивший в морях полотно,
Одиссей возвратился,
                     пространством и временем полный.

11 августа 1917, Алушта


Меганом

Ещё далёко асфоделей 
Прозрачно-серая весна. 
Пока ещё на самом деле 
Шуршит песок, кипит волна. 
Но здесь душа моя вступает, 
Как Персефона, в лёгкий круг, 
И в царстве мёртвых не бывает 
Прелестных загорелых рук. 

Зачем же лодке доверяем 
Мы тяжесть урны гробовой 
И праздник чёрных роз свершаем 
Над аметистовой водой? 
Туда душа моя стремится, 
За мыс туманный Меганом, 
И чёрный парус возвратится 
Оттуда после похорон. 

Как быстро тучи пробегают 
Неосвещённою грядой, 
И хлопья чёрных роз летают 
Под этой ветряной луной. 
И, птица смерти и рыданья, 
Влачится траурной каймой 
Огромный флаг воспоминанья 
За кипарисною кормой. 

И раскрывается с шуршаньем 
Печальный веер прошлых лет, - 
Туда, где с тёмным содроганьем 
В песок зарылся амулет, 
Туда душа моя стремится, 
За мыс туманный Меганом, 
И чёрный парус возвратится 
Оттуда после похорон! 

16 августа 1917, Алушта


***

А. В. Карташёву 
Среди священников левитом молодым 
На страже утренней он долго оставался. 
Ночь иудейская сгущалася над ним, 
И храм разрушенный угрюмо созидался. 

Он говорил: небес тревожна желтизна! 
Уж над Евфратом ночь: бегите, иереи! 
А старцы думали: не наша в том вина - 
Се чёрно-жёлтый свет, се радость Иудеи! 

Он с нами был, когда на берегу ручья 
Мы в драгоценный лён Субботу пеленали 
И семисвещником тяжёлым освещали 
Ерусалима ночь и чад небытия. 

1917


***

Когда на площадях и в тишине келейной 
Мы сходим медленно с ума, 
Холодного и чистого рейнвейна 
Предложит нам жестокая зима. 

В серебряном ведре нам предлагает стужа 
Валгаллы белое вино, 
И светлый образ северного мужа 
Напоминает нам оно. 

Но северные скальды грубы, 
Не знают радостей игры, 
И северным дружинам любы 
Янтарь, пожары и пиры. 

Им только снится воздух юга - 
Чужого неба волшебство, - 
И всё-таки упрямая подруга 
Откажется попробовать его. 

[Декабрь] 1917


Кассандре

Я не искал в цветущие мгновенья 
Твоих, Кассандра, губ, твоих, Кассандра, глаз, 
Но в декабре - торжественное бденье - 
Воспоминанье мучит нас! 

И в декабре семнадцатого года 
Всё потеряли мы, любя: 
Один ограблен волею народа, 
Другой ограбил сам себя… 

Но, если эта жизнь - необходимость бреда 
И корабельный лес - высокие дома, - 
Лети, безрукая победа - 
Гиперборейская чума! 

На площади с броневиками 
Я вижу человека: он 
Волков горящими пугает головнями: 
Свобода, равенство, закон! 

Касатка милая, Кассандра, 
Ты стонешь, ты горишь - зачем 
Сияло солнце Александра, 
Сто лет назад, сияло всем? 

Когда-нибудь в столице шалой, 
На скифском празднике, на берегу Невы, 
При звуках омерзительного бала 
Сорвут платок с прекрасной головы… 

[Декабрь] 1917


***

Du, Doppelgaenger, du, bleicher Geselle!..
В тот вечер не гудел стрельчатый лес органа. 
Нам пели Шуберта - родная колыбель! 
Шумела мельница, и в песнях урагана 
Смеялся музыки голубоглазый хмель! 

Старинной песни мир - коричневый, зелёный, 
Но только вечно-молодой, 
Где соловьиных лип рокочущие кроны 
С безумной яростью качает царь лесной. 

И сила страшная ночного возвращенья - 
Та песня дикая, как чёрное вино: 
Это двойник - пустое привиденье - 
Бессмысленно глядит в холодное окно! 

Январь 1918


Du, Doppelgaenger, du, bleicher Geselle! - О, [мой] двойник, о, [мой] бледный собрат!.. [Г. Гейне] (нем.).

***

Твоё чудесное произношенье - 
Горячий посвист хищных птиц; 
Скажу ль: живое впечатленье 
Каких-то шёлковых зарниц. 

«Что» - голова отяжелела. 
«Цо» - это я тебя зову! 
И далеко прошелестело: 
- Я тоже на земле живу. 

Пусть говорят: любовь крылата, - 
Смерть окрылённее стократ. 
Ещё душа борьбой объята, 
А наши губы к ней летят. 

И столько воздуха и шёлка 
И ветра в шопоте твоём, 
И как слепые ночью долгой 
Мы смесь бессолнечную пьём. 

Начало 1918


***

Что поют часы-кузнечик, 
Лихорадка шелестит 
И шуршит сухая печка - 
Это красный шёлк горит. 

Что зубами мыши точат 
Жизни тоненькое дно, - 
Это ласточка и дочка 
Отвязала мой челнок, 

Что на крыше дождь бормочет - 
Это чёрный шёлк горит, 
Но черёмуха услышит 
И на дне морском простит. 

Потому что смерть невинна, 
И ничем нельзя помочь, 
Что в горячке соловьиной 
Сердце тёплое ещё. 

Начало 1918


***

На страшной высоте блуждающий огонь! 
Но разве так звезда мерцает? 
Прозрачная звезда, блуждающий огонь, - 
Твой брат, Петрополь, умирает! 

На страшной высоте земные сны горят, 
Зелёная звезда мерцает. 
О, если ты звезда - воды и неба брат, 
Твой брат, Петрополь, умирает! 

Чудовищный корабль на страшной высоте 
Несётся, крылья расправляет… 
Зелёная звезда, - в прекрасной нищете 
Твой брат, Петрополь, умирает. 

Прозрачная весна над чёрною Невой 
Сломалась, воск бессмертья тает… 
О, если ты звезда, - Петрополь, город твой, 
Твой брат, Петрополь, умирает! 

Март 1918


***

Когда в тёплой ночи замирает 
Лихорадочный Форум Москвы 
И театров широкие зевы 
Возвращают толпу площадям, - 

Протекает по улицам пышным 
Оживленье ночных похорон; 
Льются мрачно-весёлые толпы 
Из каких-то божественных недр. 

Это солнце ночное хоронит 
Возбуждённая играми чернь, 
Возвращаясь с полночного пира 
Под глухие удары копыт, 

И как новый встаёт Геркуланум 
Спящий город в сияньи луны, 
И убогого рынка лачуги, 
И могучий дорический ствол! 

Май 1918


Сумерки свободы

Прославим, братья, сумерки свободы, 
Великий сумеречный год! 
В кипящие ночные воды 
Опущен грузный лес тенёт. 
Восходишь ты в глухие годы, - 
О, солнце, судия, народ. 

Прославим роковое бремя, 
Которое в слезах народный вождь берёт. 
Прославим власти сумрачное бремя, 
Её невыносимый гнёт. 
В ком сердце есть - тот должен слышать, время, 
Как твой корабль ко дну идёт. 

Мы в легионы боевые 
Связали ласточек - и вот 
Не видно солнца; вся стихия 
Щебечет, движется, живёт; 
Сквозь сети - сумерки густые - 
Не видно солнца, и земля плывёт. 

Ну что ж, попробуем: огромный, неуклюжий, 
Скрипучий поворот руля. 
Земля плывёт. Мужайтесь, мужи. 
Как плугом, океан деля, 
Мы будем помнить и в летейской стуже, 
Что десяти небес нам стоила земля. 

Май 1918, Москва


Tristia

Я изучил науку расставанья 
В простоволосых жалобах ночных. 
Жуют волы, и длится ожиданье - 
Последний час вигилий городских, 
И чту обряд той петушиной ночи, 
Когда, подняв дорожной скорби груз, 
Глядели вдаль заплаканные очи 
И женский плач мешался с пеньем муз. 

Кто может знать при слове «расставанье» 
Какая нам разлука предстоит, 
Что нам сулит петушье восклицанье, 
Когда огонь в акрополе горит, 
И на заре какой-то новой жизни, 
Когда в сенях лениво вол жуёт, 
Зачем петух, глашатай новой жизни, 
На городской стене крылами бьёт? 

И я люблю обыкновенье пряжи: 
Снуёт челнок, веретено жужжит. 
Смотри, навстречу, словно пух лебяжий, 
Уже босая Делия летит! 
О, нашей жизни скудная основа, 
Куда как беден радости язык! 
Всё было встарь, всё повторится снова, 
И сладок нам лишь узнаванья миг. 

Да будет так: прозрачная фигурка 
На чистом блюде глиняном лежит, 
Как беличья распластанная шкурка, 
Склонясь над воском, девушка глядит. 
Не нам гадать о греческом Эребе, 
Для женщин воск, что для мужчины медь. 
Нам только в битвах выпадает жребий, 
А им дано гадая умереть. 

1918


Черепаха

На каменных отрогах Пиэрии 
Водили музы первый хоровод, 
Чтобы, как пчёлы, лирники слепые 
Нам подарили ионийский мёд. 
И холодком повеяло высоким 
От выпукло-девического лба, 
Чтобы раскрылись правнукам далёким 
Архипелага нежные гроба. 

Бежит весна топтать луга Эллады, 
Обула Сафо пёстрый сапожок, 
И молоточками куют цикады, 
Как в песенке поётся, перстенёк. 
Высокий дом построил плотник дюжий, 
На свадьбу всех передушили кур, 
И растянул сапожник неуклюжий 
На башмаки все пять воловьих шкур. 

Нерасторопна черепаха-лира, 
Едва-едва беспалая ползёт, 
Лежит себе на солнышке Эпира, 
Тихонько грея золотой живот. 
Ну, кто её такую приласкает, 
Кто спящую её перевернёт? 
Она во сне Терпандра ожидает, 
Сухих перстов предчувствуя налёт. 

Поит дубы холодная криница, 
Простоволосая шумит трава, 
На радость осам пахнет медуница. 
О, где же вы, святые острова, 
Где не едят надломленного хлеба, 
Где только мёд, вино и молоко, 
Скрипучий труд не омрачает неба 
И колесо вращается легко? 

1919


***

В хрустальном омуте какая крутизна! 
За нас сиенские предстательствуют горы, 
И сумасшедших скал колючие соборы 
Повисли в воздухе, где шерсть и тишина. 

С висячей лестницы пророков и царей 
Спускается орган, Святого Духа крепость, 
Овчарок бодрый лай и добрая свирепость, 
Овчины пастухов и посохи судей. 

Вот неподвижная земля, и вместе с ней 
Я христианства пью холодный горный воздух, 
Крутое «Верую» и псалмопевца роздых, 
Ключи и рубища апостольских церквей. 

Какая линия могла бы передать 
Хрусталь высоких нот в эфире укреплённом, 
И с христианских гор в пространстве изумлённом, 
Как Палестрины песнь, нисходит благодать. 

[Осень] 1919


***

Сёстры тяжесть и нежность,
                           одинаковы ваши приметы.
Медуницы и осы
               тяжёлую розу сосут.
Человек умирает.
                 Песок остывает согретый,
И вчерашнее солнце
                   на чёрных носилках несут.

Ах, тяжёлые соты и нежные сети,
Легче камень поднять,
                      чем имя твоё повторить!
У меня остаётся одна забота на свете:
Золотая забота,
                как времени бремя избыть.

Словно тёмную воду,
                    я пью помутившийся воздух.
Время вспахано плугом,
                       и роза землёю была.
В медленном водовороте
                       тяжёлые нежные розы,
Розы тяжесть и нежность
                        в двойные венки заплела!

Март 1920


***

Вернись в смесительное лоно, 
Откуда, Лия, ты пришла, 
За то, что солнцу Илиона 
Ты жёлтый сумрак предпочла. 

Иди, никто тебя не тронет, 
На грудь отца в глухую ночь 
Пускай главу свою уронит 
Кровосмесительница-дочь. 

Но роковая перемена 
В тебе исполниться должна: 
Ты будешь Лия - не Елена! 
Не потому наречена, 

Что царской крови тяжелее 
Струиться в жилах, чем другой, - 
Нет, ты полюбишь иудея, 
Исчезнешь в нём - и Бог с тобой. 

1920


Феодосия

Окружена высокими холмами, 
Овечьим стадом ты с горы сбегаешь 
И розовыми, белыми камнями 
В сухом прозрачном воздухе сверкаешь. 
Качаются разбойничьи фелюги, 
Горят в порту турецких флагов маки, 
Тростинки мачт, хрусталь волны упругий 
И на канатах лодочки-гамаки. 

На все лады, оплаканное всеми, 
С утра до ночи «яблочко» поётся. 
Уносит ветер золотое семя, - 
Оно пропало - больше не вернётся. 
А в переулочках, чуть свечерело, 
Пиликают, согнувшись, музыканты, 
По двое и по трое, неумело, 
Невероятные свои варьянты. 

О, горбоносых странников фигурки! 
О, средиземный радостный зверинец! 
Расхаживают в полотенцах турки, 
Как петухи у маленьких гостиниц. 
Везут собак в тюрьмоподобной фуре, 
Сухая пыль по улицам несётся, 
И хладнокровен средь базарных фурий 
Монументальный повар с броненосца. 

Идём туда, где разные науки 
И ремесло - шашлык и чебуреки, 
Где вывеска, изображая брюки, 
Даёт понятье нам о человеке. 
Мужской сюртук - без головы стремленье, 
Цирюльника летающая скрипка 
И месмерический утюг - явленье 
Небесных прачек - тяжести улыбка. 

Здесь девушки стареющие в чёлках 
Обдумывают странные наряды 
И адмиралы в твёрдых треуголках 
Припоминают сон Шехерезады. 
Прозрачна даль. Немного винограда. 
И неизменно дует ветер свежий. 
Недалеко до Смирны и Багдада, 
Но трудно плыть, а звёзды всюду те же. 

1919 (1919 - 1920 ?)


***

Мне Тифлис горбатый снится, 
Сазандарей стон звенит, 
На мосту народ толпится, 
Вся ковровая столица, 
А внизу Кура шумит. 

Над Курою есть духаны, 
Где вино и милый плов, 
И духанщик там румяный 
Подаёт гостям стаканы 
И служить тебе готов. 

Кахетинское густое 
Хорошо в подвале пить, - 
Там в прохладе, там в покое 
Пейте вдоволь, пейте двое, 
Одному не надо пить! 

В самом маленьком духане 
Ты обманщика найдёшь, 
Если спросишь «Телиани», 
Поплывёт Тифлис в тумане, 
Ты в бутылке поплывёшь. 

Человек бывает старым, 
А барашек молодым, 
И под месяцем поджарым 
С розоватым винным паром 
Полетит шашлычный дым… 

1920, 1927, 7 ноября 1935


Веницейская жизнь

Веницейской жизни, мрачной и бесплодной, 
Для меня значение светло. 
Вот она глядит с улыбкою холодной 
В голубое дряхлое стекло. 

Тонкий воздух кожи, синие прожилки, 
Белый снег, зелёная парча. 
Всех кладут на кипарисные носилки, 
Сонных, тёплых вынимают из плаща. 

И горят, горят в корзинах свечи, 
Словно голубь залетел в ковчег. 
На театре и на праздном вече 
Умирает человек. 

Ибо нет спасенья от любви и страха, 
Тяжелее платины Сатурново кольцо, 
Чёрным бархатом завешенная плаха 
И прекрасное лицо. 

Тяжелы твои, Венеция, уборы, 
В кипарисных рамах зеркала. 
Воздух твой гранёный. В спальне тают горы 
Голубого дряхлого стекла. 

Только в пальцах - роза или склянка, 
Адриатика зелёная, прости! 
Что же ты молчишь, скажи, венецианка, 
Как от этой смерти праздничной уйти? 

Чёрный Веспер в зеркале мерцает, 
Всё проходит, истина темна. 
Человек родится, жемчуг умирает, 
И Сусанна старцев ждать должна. 

1920


***

Когда Психея-жизнь спускается к теням 
В полупрозрачный лес, вослед за Персефоной, 
Слепая ласточка бросается к ногам 
С стигийской нежностью и веткою зелёной. 

Навстречу беженке спешит толпа теней, 
Товарку новую встречая причитаньем, 
И руки слабые ломают перед ней 
С недоумением и робким упованьем. 

Кто держит зеркальце, кто баночку духов, - 
Душа ведь женщина, ей нравятся безделки, 
И лес безлиственный прозрачных голосов 
Сухие жалобы кропят, как дождик мелкий. 

И в нежной сутолке не зная, что начать, 
Душа не узнаёт прозрачные дубравы, 
Дохнёт на зеркало и медлит передать 
Лепёшку медную с туманной переправы. 

Ноябрь 1920, 22 марта 1937


Ласточка

Я слово позабыл, что я хотел сказать. 
Слепая ласточка в чертог теней вёрнется, 
На крыльях срезанных, с прозрачными играть. 
В беспамятстве ночная песнь поётся. 

Не слышно птиц. Бессмертник не цветёт, 
Прозрачны гривы табуна ночного. 
В сухой реке пустой челнок плывёт, 
Среди кузнечиков беспамятствует слово. 

И медленно растёт как бы шатёр иль храм, 
То вдруг прокинется безумной Антигоной, 
То мёртвой ласточкой бросается к ногам 
С стигийской нежностью и веткою зелёной. 

О, если бы вернуть и зрячих пальцев стыд, 
И выпуклую радость узнаванья. 
Я так боюсь рыданья Аонид, 
Тумана, звона и зиянья. 

А смертным власть дана любить и узнавать, 
Для них и звук в персты прольётся, 
Но я забыл, что я хочу сказать, 
И мысль бесплотная в чертог теней вернётся. 

Всё не о том прозрачная твердит, 
Всё ласточка, подружка, Антигона… 
А на губах, как чёрный лёд, горит 
Стигийского воспоминанье звона. 

Ноябрь 1920


***

Возьми на радость из моих ладоней 
Немного солнца и немного мёда, 
Как нам велели пчёлы Персефоны. 

Не отвязать неприкреплённой лодки, 
Не услыхать в меха обутой тени, 
Не превозмочь в дремучей жизни страха. 

Нам остаются только поцелуи, 
Мохнатые, как маленькие пчёлы, 
Что умирают, вылетев из улья. 

Они шуршат в прозрачных дебрях ночи, 
Их родина - дремучий лес Тайгета, 
Их пища - время, медуница, мята. 

Возьми ж на радость дикий мой подарок, 
Невзрачное сухое ожерелье 
Из мёртвых пчёл, мёд превративших в солнце. 

Ноябрь 1920


***

Чуть мерцает призрачная сцена, 
Хоры слабые теней, 
Захлестнула шёлком Мельпомена 
Окна храмины своей. 
Чёрным табором стоят кареты, 
На дворе мороз трещит, 
Всё космато - люди и предметы, 
И горячий снег хрустит. 

Понемногу челядь разбирает 
Шуб медвежьих вороха. 
В суматохе бабочка летает. 
Розу кутают в меха. 
Модной пестряди кружки и мошки, 
Театральный лёгкий жар, 
А на улице мигают плошки 
И тяжёлый валит пар. 

Кучера измаялись от крика, 
И храпит и дышит тьма. 
Ничего, голубка Эвридика, 
Что у нас студёная зима. 
Слаще пенья итальянской речи 
Для меня родной язык, 
Ибо в нём таинственно лепечет 
Чужеземных арф родник. 

Пахнет дымом бедная овчина, 
От сугроба улица черна. 
Из блаженного, певучего притина 
К нам летит бессмертная весна. 
Чтобы вечно ария звучала: 
«Ты вернёшься на зелёные луга», - 
И живая ласточка упала 
На горячие снега. 

Ноябрь 1920


***

В Петербурге мы сойдёмся снова, 
Словно солнце мы похоронили в нём, 
И блаженное, бессмысленное слово 
В первый раз произнесём. 
В чёрном бархате советской ночи, 
В бархате всемирной пустоты, 
Всё поют блаженных жён родные очи, 
Всё цветут бессмертные цветы. 

Дикой кошкой горбится столица, 
На мосту патруль стоит, 
Только злой мотор во мгле промчится 
И кукушкой прокричит. 
Мне не надо пропуска ночного, 
Часовых я не боюсь: 
За блаженное, бессмысленное слово 
Я в ночи советской помолюсь. 

Слышу лёгкий театральный шорох 
И девическое «ах» - 
И бессмертных роз огромный ворох 
У Киприды на руках. 
У костра мы греемся от скуки, 
Может быть, века пройдут, 
И блаженных жён родные руки 
Лёгкий пепел соберут. 

Где-то грядки красные партера, 
Пышно взбиты шифоньерки лож, 
Заводная кукла офицера - 
Не для чёрных душ и низменных святош… 
Что ж, гаси, пожалуй, наши свечи 
В чёрном бархате всемирной пустоты. 
Всё поют блаженных жён крутые плечи, 
А ночного солнца не заметишь ты. 

25 ноября 1920


***

За то, что я руки твои
                       не сумел удержать,
За то, что я предал
                    солёные нежные губы,
Я должен рассвета
                  в дремучем акрополе ждать.
Как я ненавижу
               пахучие древние срубы!

Ахейские мужи
              во тьме снаряжают коня,
Зубчатыми пилами
                 в стены вгрызаются крепко,
Никак не уляжется
                  крови сухая возня,
И нет для тебя
               ни названья, ни звука, ни слепка.

Как мог я подумать,
                    что ты возвратишься, как смел?
Зачем преждевременно
                     я от тебя оторвался?
Ещё не рассеялся мрак
                      и петух не пропел,
Ещё в древесину
                горячий топор не врезался.

Прозрачной слезой
                  на стенах проступила смола,
И чувствует город
                  свои деревянные рёбра,
Но хлынула к лестницам кровь
                             и на приступ пошла,
И трижды приснился мужьям
                          соблазнительный образ.

Где милая Троя?
                Где царский, где девичий дом?
Он будет разрушен,
                   высокий Приамов скворешник.
И падают стрелы
                сухим деревянным дождём
И стрелы другие
                растут на земле, как орешник.

Последней звезды
                 безболезненно гаснет укол,
И серою ласточкой
                  утро в окно постучится,
И медленный день,
                  как в соломе проснувшийся вол,
На стогнах, шершавых от долгого сна,
                                     шевелится.

Ноябрь 1920


***

Когда городская выходит на стогны луна,
И медленно ей озаряется город дремучий,
И ночь нарастает, унынья и меди полна,
И грубому времени воск уступает певучий;

И плачет кукушка на каменной башне своей,
И бледная жница, сходящая в мир бездыханный,
Тихонько шевелит огромные спицы теней
И жёлтой соломой бросает на пол деревянный…

[Ноябрь] 1920


***

Мне жалко, что теперь зима 
И комаров не слышно в доме, 
Но ты напомнила сама 
О легкомысленной соломе. 

Стрекозы вьются в синеве, 
И ласточкой кружится мода; 
Корзиночка на голове 
Или напыщенная ода? 

Советовать я не берусь, 
И бесполезны отговорки, 
Но взбитых сливок вечен вкус 
И запах апельсинной корки. 

Ты всё толкуешь наобум, 
От этого ничуть не хуже, 
Что делать: самый нежный ум 
Весь помещается снаружи. 

И ты пытаешься желток 
Взбивать рассерженною ложкой, 
Он побелел, он изнемог. 
И всё-таки ещё немножко… 

И, право, не твоя вина, - 
Зачем оценки и изнанки? 
Ты как нарочно создана 
Для комедийной перебранки. 

В тебе всё дразнит, всё поёт, 
Как итальянская рулада. 
И маленький вишнёвый рот 
Сухого просит винограда. 

Так не старайся быть умней, 
В тебе всё прихоть, всё минута, 
И тень от шапочки твоей - 
Венецианская баута. 

Декабрь 1920


***

Я наравне с другими 
Хочу тебе служить, 
От ревности сухими 
Губами ворожить. 
Не  утоляет слово 
Мне пересохших уст, 
И без тебя мне снова 
Дремучий воздух пуст. 

Я больше не ревную, 
Но я тебя хочу, 
И сам себя несу я, 
Как жертву палачу. 
Тебя не назову я 
Ни радость, ни любовь. 
На дикую, чужую 
Мне подменили кровь. 

Ещё одно мгновенье, 
И я скажу тебе, 
Не радость, а мученье 
Я нахожу в тебе. 
И, словно преступленье, 
Меня к тебе влечёт 
Искусанный в смятеньи 
Вишнёвый нежный рот. 

Вернись ко мне скорее, 
Мне страшно без тебя, 
Я никогда сильнее 
Не чувствовал тебя, 
И всё, чего хочу я, 
Я вижу наяву. 
Я больше не ревную, 
Но я тебя зову. 

1920


***

Я в хоровод теней, топтавших нежный луг, 
С певучим именем вмешался, 
Но всё растаяло, и только слабый звук 
В туманной памяти остался. 

Сначала думал я, что имя - серафим, 
И тела лёгкого дичился, 
Немного дней прошло, и я смешался с ним 
И в милой тени растворился. 

И снова яблоня теряет дикий плод, 
И тайный образ мне мелькает, 
И богохульствует, и сам себя клянёт, 
И угли ревности глотает. 

А счастье катится, как обруч золотой, 
Чужую волю исполняя, 
И ты гоняешься за лёгкою весной, 
Ладонью воздух рассекая. 

И так устроено, что не выходим мы 
Из заколдованного круга. 
Земли девической упругие холмы 
Лежат спелёнатые туго. 

1920


***

Люблю под сводами седыя тишины
Молебнов, панихид блужданье
И трогательный чин - ему же все должны, -
У Исаака отпеванье.

Люблю священника неторопливый шаг,
Широкий вынос плащаницы
И в ветхом неводе Генисаретский мрак
Великопостныя седмицы.

Ветхозаветный дым на тёплых алтарях
И иерея возглас сирый,
Смиренник царственный - снег чистый на плечах
И одичалые порфиры.

Соборы вечные Софии и Петра,
Амбары воздуха и света,
Зернохранилища вселенского добра
И риги Новаго Завета.

Не к вам влечётся дух в годины тяжких бед,
Сюда влачится по ступеням
Широкопасмурным несчастья волчий след,
Ему ж вовеки не изменим.

Зане свободен раб, преодолевший страх,
И сохранилось свыше меры
В прохладных житницах, в глубоких закрома
Зерно глубокой, полной веры.

Весна 1921, весна 1922