Главное меню

Евгений Евтушенко, поэма «Коррида»

Евгений Евтушенко. Eugen Evtushenko

Биография и стихотворения Е. Евтушенко

Другие поэмы:

«Просека»

«Фуку»

«Дальняя родственница»

«Мама и нейтронная бомба»

«Непрядва»

«Голубь в Сантьяго»

«Северная надбавка»

«Ивановские ситцы»

«Казанский университет»

«Под кожей статуи Свободы»

«Братская ГЭС»

«Станция Зима»

«Коррида»

Коррида

Севилья серьгами сорит, 
                        сорит сиренью, 
а по сирени 
            синьорит 
                     несёт к арене, 
и пота пенистый поток 
                      смывает тумбы. 
По белым звёздочкам - 
                      топ-топ! - 
                                 малютки-туфли, 
по белым звёздочкам - 
                      хруп-хруп! - 
                                   коляска инвалида, 
а если кто сегодня груб, - 
                           плевать! - 
                                      коррида! 
А из под юбок, 
               мир круша, 
                          срывая нервы, 
сиренью лезут кружева, 
                       сиренью, стервы… 
Но приглядись, толпою сжат, 
                            и заподозри: 
так от сирени не дрожат, 
                         вздуваясь, 
                                    ноздри. 
Так продирает, словно шок 
                          в потёмках затхлых, 
лишь свежей крови запашок, 
                           убийства запах. 
Бегом - от банковских бумаг 
                            и от корыта, 
а если шлёпнулся врастяг, - 
                            плевать! - 
                                       коррида! 
Локтями действуй 
                 и плыви 
                         в толпе, как рыба. 
Скользишь по мягкому? 
                      Плевать! 
                               Дави! - 
                                       Коррида! 



     «Я бык. 
Хотели бы вы,
              чтобы стал я
                           громадой из шерсти и злобы?
     Я был 
добрейшим телёнком,
                    глядящим на мир звездолобо.
     Трава, 
прости мне, что стал я другим,
                               что меня от тебя отделили.
     Травя, 
вонзают в меня
               то с одной стороны,
                                   то с другой бандерильи.
     Мазнуть 
рогами по алой мулете
                      тореро униженно просит.
     Лизнуть 
прощающе в щёку?
                 Быть может, он шпагу отбросит…
     (Но нет!) 
     Мой лик, 
как лик его смерти,
                    в глазах у бедняги двоится.
     Он бык, 
такой же, как я,
                 но признать это, дурень, боится…»



«Мы бандерильи, 
                двойняшки розовые. 
Бык, поиграем 
               в пятнашки радостные? 
Ты хочешь травочки, 
                    плакучих ивочек? 
А для затравочки 
                 не хошь в загривочек? 
Быки, вы типчики… 
                    Вам сена с ложечки 
Забудь загибчики! 
                  Побольше злобочки! 
Ты бредишь мятою 
                 и колокольчиками? 
Мы в шерсть лохматую 
                     тебя укольчиками! 
По нраву птицы 
               и небо в ясности? 
Мы, 
    словно шприцы, 
                   подбавим ярости! 
Мы переделаем в момент 
                       без хлыстика 
тебя, 
      абстрактного гуманистика. 
Мы колем, 
          колем, 
                 а ты не зверь ещё? 
Быть малахольным - 
                   дурное зрелище. 
Учись рогами 
             с врагами нежничать! 
Гуманна ненависть, 
                   и только ненависть!» 



«Я - лошадь пикадора, 
при солнце я впотьмах. 
Нет хуже приговора - 
нашлёпки на глазах. 

Поводьям я послушна, 
всегда на тормозах. 
Такая наша служба - 
нашлёпки на глазах. 

Хозяин поднял пику, 
тяжёл его замах. 
Но как сдержать мне пытку? 
нашлёпки на глазах. 

Я слышу стоны бычьи 
в ревущих голосах. 
Ведь это вы - убийцы, 
нашлёпки на глазах. 

А ты, народ, как скоро 
Хозяев сбросишь в прах? 
Но ты ведь - лошадь пикадора - 
нашлёпки на глазах.» 



«Я публика, 
            публика, 
                     публика, 
смотрю и чего-то жую. 
Я разве какое-то пугало? 
Я крови, ей-богу, не пью. 

Самой убивать - 
                это слякотно, 
и вот, оставаясь чиста, 
глазами вбивала по шляпочки 
гвоздочки в ладони Христа. 

Я руки убийством не пачкала, 
лишь издали - 
              не упрекнуть! - 
вгоняла опущенным пальчиком 
мечи гладиаторам в грудь. 

Я поросль, 
           на крови созревшая, 
и запах её мне родной. 
Я публика, создана зрелищами, 
а зрелища созданы мной. 

Я щедро швыряюсь деньжонками. 
Мне драться самой не с руки. 
Махайте, тореро, шпажёнками, 
бодайтесь бодрее, быки! 

Бодайтесь, народы и армии! 
Знамёна зазывней мулет. 
Сыграйте в пятнашечки алые 
с землёй, 
          бандерильи ракет! 

Вот будет коррида, - ни пуговки 
на шаре земном! - 
                  благодать! 
Да жаль, не останется публики, 
Чтоб зрелище посмаковать…» 



«Мы не убийцы 
              и не жертвочки, 
не трусы мы, 
             не храбрецы, 
мы не мужчины 
              и не женщины - 
мы продавцы, 
             мы продавцы. 
За жизнь дерутся бычьи рожечки, 
а у кровавого песка: 
«Кому конфетки, 
                бутербродики, 
кому холодного пивка?» 
Коррида - 
          это дело грязное, 
ну, а у нас особый мир: 
«Кому мороженого, граждане? 
Вам крем-брюле, а вам пломбир». 
Нам всё равно, кого пристукнули, - 
нам важно сбагрить леденцы. 
Мы никакие не преступники - 
мы продавцы, 
             мы продавцы!» 



            «Я тореро. 
Я в домах принимаем
                    актрисами, графами, даже прелатами.
            Все таверны 
мои фото на стены свои закопчённые
                                   гордо приляпали.
            Только где-то 
в одиноком крестьянском домишке,
                                 заросшем полынью и мятою,
            нет портрета, 
и закрыты мне двери туда, -
                            это дом моей матери.
            Взгляд кристален, 
будто горный родник.
                     Говорит он мне горько, задумчиво:
            «Ты крестьянин. 
Ты обязан к земле возвратиться.
                                Земля так запущена.
            Ты забылся. 
Ты заносчиво предал свой плуг,
                               и поля без тебя - безголосые.
            Ты убийца 
тех быков,
           что лизали нетвёрдое темя твоё
                                          безволосое…»
            Я тореро. 
Мне не вырваться, мама.
                        Я жить не могу без опасности.
            Яд арены: 
кто однажды убил,
                  должен вновь убивать по обязанности.
            Как вернуться 
в моё детство?
               Какою молитвой убийства отмолятся?
            Отвернутся 
от меня все цветы -
                    на руках моих кровь не отмоётся.
            И врагами 
все быки будут мрачно смотреть на меня,
                                        плугаря незаконного,
            и рогами 
отомстят мне за братьев,
                         которые мною заколоты.
            Знаю - старость 
будет страшной, угрюмой,
                         в ней славы уже не предвидится.
            Что осталось? 
Посвятить, как положено, бой, - но кому?
                                       От отчаянья -
                                                   ложе правительства?»



«Тореро, мальчик, я - старик, 
я сам - тореро бывший. 
Вот шрам, вот ряд зубов стальных - 
Хорош подарок бычий? 

Вон там одна… Из-под платка 
горят глазищи - с виду 
как уши чёрные быка! 
Ей посвяти корриду. 

Доверься сердцу - не уму, 
и посвяти корриду 
красотке этой иль тому 
обрубку-инвалиду. 

Они, конечно, ни шиша 
общественно не значат, 
но отлетит твоя душа - 
они по ней заплачут. 

Заплачут так, по доброте, 
ненадолго, но всё же… 
Ведь слёз не ведают вон те 
в правительственной ложе! 

Кто ты для них? Отнюдь не бог - 
в игре простая пешка. 
Когда тебя пропорет рог, 
по ним скользнёт усмешка. 

И кто-то, - как там его звать? - 
Одно из рыл, как рыло, 
Брезгливо сморщится: «Убрать!»- 
И уберут, - коррида! 

Тореро, мальчик, будь собой - 
ведь честь всего дороже. 
Не посвящай, тореро, бой 
правительственной ложе!» 



            «Я песок, 
золотистый обманщик
                    на службе кровавой корриды.
            Мой позор 
в том, что мною следы преступлений
                                   изящно прикрыты.
            Забывать 
чью-то кровь - если мигом подчищена -
                                      это закон представлений.
            Заметать 
преступлений следы -
                     подготовка других преступлений.
            Перестань 
любоваться ареной, романтик, -
                               тебя, как придурка, надули.
            Кровь, пристань 
несмываемой бурой коростой к арене -
                                     фальшивой чистюле!»



«А мы, метёлки-грабельки, 
тебя причешем в срок, 
чтоб чистенько, 
                чтоб гладенько 
ты выглядел, 
             песок. 
Будь вылизанный, 
                 ровненький… 
Что тут не понимать? 
Зачем народу, 
              родненький, 
про кровь напоминать? 
Ты будь смиренным цыпочкой 
и нам не прекословь. 
Присыпочкой, 
             присыпочкой 
на кровь, 
          на кровь, 
                    на кровь!» 



«Я кровь. 
      Я плясала по улицам жил 
                          смуглолицей цыганкой севильской
и в кожу быков изнутри колотила, 
                                 как в бубен всесильный.
Пускали меня на песок 
                      всенародно, 
                                  под лютою пыткой.
Я била фонтаном - 
                  я снова плясала 
                                  и людям была любопытной.
Но если цыганка не пляшет, 
                           то эта цыганка для зрелищ плохая.
Я вам неприятна, 
                 когда я фонтаном не бью, - 
                                            засыхаю!
Спасибо за ваше вниманье, 
                          вы так сердобольны, 
                                              метёлки и грабельки.
Была я - и нету. 
                 Теперь на арене ни капельки.
Вы старую кровь, 
               как старуху цыганку, 
                                  безмолвно лежащую
                                                  в свисте и рёве,
убрали с дороги, 
                 готовой для новой,
                                    для пляшущей крови.

Логика у вас замечательная… 
Логика у вас заметательная…» 



            «Я песок. 
В нашей чудной стране все газеты,
                                  журналы как мётлы и грабли.
            Я кусок 
покрывала, под чьею парчой золотою
                                   засохшая страшная правда.
            Ты поэт? 
Тебя тянет писать отрешённо, красиво -
                                       не так ли?
            Но поверь, 
что красивость, прикрывшая кровь, -
                                  соучастие в грязном спектакле.
            Как я чист, 
как ласкаю правительству взор!
                               Ну, а сам задыхаюсь от боли.
            Не учись 
у меня моей подло красивой,
                            навязанной граблями роли…»



«Я испанский поэт. 
                   Я, вернее, 
                              хочу быть поэтом. 
                                                Хочу - я не скрою -
на великих равняться 
                     и жить, как жестокие гении те;
не замазывать кровь, 
                     а учить по учебнику крови.
Может, это одно 
                и научит людей доброте.
Сколько лет блещут ложи, 
                         платочками белыми плещут!
Сколько лет 
            продолжается этот спектакль-самосуд!
И полозья российских саней 
                           по севильской арене скрежещут!
тело Пушкина тайно 
                   с всемирной корриды везут.
Сколько лет 
            убирают арены так хитро и ловко -
не подточит и носа комар! 
                          Но, предчувствием душу щемя,
проступают на ней 
                  и убитый фашистами Лорка,
и убитый фашистами в будущем я.
Кровь гражданской войны
                        соскребли аккуратно
                                            с асфальта Мадрида,
но она всё течёт 
                 по шоссе и просёлкам 
                                      из ноющих ран.
Треуголки полиции мрачно глядят… 
                                   Оцепили! 
                                            Коррида!..
Но да славится кровь, 
                      если ею в тюрьме 
                                       нацарапано «No pasaran!».
Знаю я 
       цену образа, 
                    цену мазка, 
                                цену звука,
но - хочу не хочу - 
                    проступает наплывами
                                         кровь между строк,
а твои лицемерные длинные грабли, 
                                  фашистка-цензура,
мои мысли хотят причесать, 
                           словно после корриды песок.
Неприятна вам кровь на бумаге? 
                              А в жизни приятно, изранив,
мучить долго и больно, 
                       не зная при этом стыда?
Почему вы хотите вычёркивать кровь 
                                   из поэм, из романов?
Надо вычеркнуть прежде 
                       из жизни её навсегда!
Мир от крови устал. 
                    Мир не верит
                                 искусной подчистке песочка.
Кровь на каждой песчинке, 
                          как шапка на воре, горит.
Многоточия крови… 
                    Потом - продолженье… 
                                           Где точка?!
Но довольно бессмысленных жертв! 
                                 Но довольно коррид!
Что я сделать могу, 
                    чтобы публика оторопела
и увидела кровь у себя на руках, 
                                 а не то, что вдали, 
                                                     на песке золотом?..
Моя кровь ей нужна?! 
                     Если надо, 
                                готов умереть, как тореро,
если надо, - 
             как жертва его, 
                             но чтоб не было крови
                                                   вовеки потом».

Севилья - Москва, апрель - июнь 1967