Главное меню

Евгений Евтушенко, поэма «Дальняя родственница»

Евгений Евтушенко. Eugen Evtushenko

Биография и стихотворения Е. Евтушенко

Другие поэмы:

«Просека»

«Фуку»

«Мама и нейтронная бомба»

«Непрядва»

«Голубь в Сантьяго»

«Северная надбавка»

«Ивановские ситцы»

«Казанский университет»

«Под кожей статуи Свободы»

«Коррида»

«Братская ГЭС»

«Станция Зима»

«Дальняя родственница»

Дальняя родственница

Есть родственницы дальние - 
                            почти 
для нас несуществующие, что ли, 
но вдруг нагрянут, 
                   словно призрак боли, 
которым мы безбольность предпочли. 
Я как-то был на званом выпивоне, 
а поточней сказать - 
                     на выбивоне 
болезнетворных мыслей из голов 
под нежное внушенье: 
                     «Будь здоров!» 
В гостях был некий лондонский продюсер,
по мнению общественному, - 
                           Дуся, 
который шпилек в душу не вонзал, 
а родственно и чавкал и «врезал». 
И вдруг - звонок… 
                    Едва очки просунув, 
в дверях застряло - нечто - 
                            всё из сумок 
в руках, и на горбу, и на груди - 
под родственное: 
                 «Что ж стоишь, входи!» 
У гостьи - 
у очкастенькой старушки 
с плеча свисали на бечёвке сушки, 
наверно, 
         не вошедшие никак 
ни в сумку, 
            ни в брезентовый рюкзак. 
Исторгли сумки, 
                рухнув, 
                        мёрзлый звон. 
«Мне б до утра, 
                а сумки - на балкон». 
Ворча: 
       «Ох, наша сумчатая Русь…» - 
хозяйка с неохотой дверь прикрыла. 
«Знакомьтесь, 
              моя тётя - 
                         Марь Кириллна. 
Или, как я привыкла, - 
                       тёть Марусь». 
Хозяйке было чуть не по себе. 
Она шепнула, 
             локоть мой сжимая: 
«Да не родная тётка, 
                     а седьмая, 
как говорят, 
             вода на киселе». 
Шёл разговор в глобальных облаках 
о феллинизмах 
              и о копполизмах, 
а тёть Марусь вошла 
                    тиха, как призрак, 
в своих крестьянских вежливых носках. 
С косичками серебряным узлом 
присела чинно, 
               не касаясь рюмки, 
и сумками оттянутые руки 
украдкой растирала под столом. 
Глядела с любопытством, 
                        а не вчуже, 
и вовсе не старушечье - 
                        девчушье 
синело из-под треснувших очков 
с лукавым простодушьем васильков. 
Её в старуху 
             сумки превратили - 
колдуньи на клеёнке, 
                     дерматине, 
как будто в современной сказке злой, 
но - сумки с плеч, 
                   и старость всю - долой. 
Продюсера за лацканы беря, 
мосфильмовец уже гудел могуче: 
«Что ваш Феллини 
                 или Бертолуччи? 
Отчаянье сплошное… 
                     Где борьба?» 
Заёрзал переводчик, 
                    засопел: 
«Отчаянье - ну как оно на инглиш?» 
А гостья вдруг подвинулась поближе 
и подсказала шёпотом: 
                      «Despair!..» 
Компания была потрясена 
при этом неожиданном открытье, 
как будто вся Советская страна 
заговорила разом на санскрите. 
«Ну и вода пошла на киселе…» - 
подумал я, 
           а гостья пояснила: 
«Английский я преподаю в Орле. 
Переводила Юджина О'Нила…» 
«Вот вы из сердца, 
                   так сказать, 
                                Руси, - 
мосфильмовец взрычал, - 
                        вам, для примера, 
какая польза с этого «диспера»?» 
Хозяйка прервала: 
                  «Ты закуси…» 
Но, соблюдая сдержанную честь, 
сказала гостья, 
                брови сдвинув строже: 
«Ну что же, 
            я отчаивалась тоже. 
А вот учу… 
             Надеюсь, польза есть…» 
«Вы что-то к нам так редко, 
                            тёть Марусь…» - 
хозяйка исправляться стала лихо, 
а гостья усмехнулась: 
                      «Я - трусиха… 
Приду, 
       а на звонок нажать боюсь». 
У гостя что-то на пол пролилось, 
но переводчик был благоразумен, 
и нежно объяснил он: 
                     «This old woman 
from famous city of risak's orlov's» *. 
«Вас, очевидно, память подвела… - 
вздохнула гостья сдержанно и здраво. - 
Названье это - 
               от конюшен графа 
Орлова… 
          не от города Орла…» 
Хозяйка гостю подала пирог свой, 
сияя:
      «This is russian pirojok!» ** - 
и взгляд несостоявшейся Перовской 
из-под бровей старушки всех прожёг, 
как будто бы на высший свет московский 
взглянул народовольческий кружок. 
И разночинцы в молодых бородках 
и с васильками на косоворотках 
сурово встали за её спиной 
безмолвно вопрошающей виной. 
Старушка стала девочкой-подростком, 
как будто изнутри её вот-вот, 
страницы сжав, 
               закапанные воском, 
Некрасова курсисточка прочтёт. 
О, господи, 
            а в очереди сумрачной 
сумел бы я узнать среди ругни 
в старушке этой, 
                 неповинно сумчатой, 
учительницу - 
              мать всея Руси? 
Пусть примут все архангелы в святые, 
трубя над нами в судных облаках, 
тебя, 
      интеллигенция России, 
с трагическими сумками в руках. 
Мне каждая авоська руки жжёт. 
Провинций нет. 
               Рассыпан бог по лицам. 
Есть личности, 
               подобные столицам. 
Провинция - 
            всё то, что жрёт и лжёт. 
И будто бы в крыле моём дробинка, 
ты жжёшь меня, российская глубинка, 
и, впившись в мои перья глубоко, 
не дашь взлететь 
                 преступно высоко… 
…Я выбежал на улицу. 
                       Я был 
растерян перед бьющим в душу снегом, 
как будто перед воющим набегом 
каких-то непонятных белых сил. 
Пурга рвала пространство всё на лоскуты 
и усмехалось небо свысока, 
и никакого не было орловского, 
чтобы на нём уехать, 
                     рысака. 
Как погляжу 
            старушке той в глаза 
я - 
    разночинец атомного века? 
Вместит 
        какая в мире дискотека 
всех призраков России голоса? 
И я шептал в смертельном одичании: 
«Отчаялся и я - 
                всё занесло, 
но, может, лучше честное отчаянье, 
чем лженадежды - 
                 трусов ремесло? 
Я сбит с копыт, 
                и всё в глазах качается, 
и друга нет, 
             и не найти отца. 
Имею право наконец отчаяться, 
имею право 
           не надеяться?» 
Но что-то васильковое синело, 
когда я шёл 
            и сквозь пургу хрипел 
забытым дальним родственником неба: 
«Despair. - 
            И снег выплевывал: 
                               Despair…» 
Я с неба, 
          непроглядного такого 
не слышал слова божьего мужского, 
а женское живое слово божье: 
«Ну что же, 
            я отчаивалась тоже…» 
И вдруг пронзило раз и навсегда: 
отчаянье - 
           не главная беда. 
Есть вещи поотчаяньей отчаянья - 
душа, 
      что неспособна на оттаянье, 
и значит, не душа, 
                   а просто склад 
всех лженадежд, 
                в которых только яд. 
Все милые улыбочки надеты 
на лженадежды, 
               прячущие суть. 
Отчаянье - 
           застенчивость надежды, 
когда она боится обмануть 
надеющихся, 
            что когда-нибудь… 

Так вот какие были пироги 
испечены 
         старушкой той непростенькой, 
когда она забытой дальней родственницей
внезапно появилась из пурги. 
Как страшно, 
             если, призрачно устроясь, 
привыкли мы считать навеселе 
забытой дальней родственницей - 
                                совесть, 
и честь - 
          седьмой водой на киселе. 
Как страшно, если ночью засугробленной,
от нас непоправимо далека, 
забытой дальней родственницей Родина
дотронуться боится до звонка… 

1984


* «Из знаменитого города орловских рысаков» (англ.).
** «Это русский пирожок» (англ.).

Стихотворение взято из книги:

Евтушенко Е. А. Почти напоследок : Стихотворения и поэмы. - М.: Мол. гвардия, 1985.