Главное меню

Александр Полежаев, поэма «Эрпели»

Александр Полежаев. Литография В. Бахмана. Воспроизведено в «Альбоме русских писателей». Изд. Н. Н. Полевого. М., 1860. Alexander Polezhaev

Биография и стихотворения А. Полежаева

Другие поэмы:

«Чир-Юрт»

«Сашка»

«Эрпели»
(главы из поэмы)

[Примечания]

Эрпели
(Воинам Кавказа)

Глава I

Едва под Грозною [1] возник 
Эфирный город из палаток 
И раздался приветный крик 
Учтивых егерских солдаток: 
«Вот булки, булки, господа!» 
И, чистя ружья на просторе, 
Богатыри, забывши горе, 
К ним набежали, как вода; 
Едва иные на форштадте 
Найти успели земляков 
И за беседою о свате 
Иль о семействе кумовьёв, 
В сердечном русском восхищенье 
И обоюдном поздравленье 
Вкусили счастие сполна 
За квартой красного вина; 
Едва зацарствовала дружба, - 
Как вдруг, о тягостная служба! 
Приказ по лагерю идёт: 
Сейчас готовиться в поход. 
Как вражья пуля, пролетела 
Сия убийственная весть, 
И с ленью сильно зашумела 
На миг воинственная честь. 
«Увы! - твердила лень солдатам, - 
И отдохнуть вам не дано; 
Вам, точно грешникам проклятым, 
Всегда быть в муке суждено! 
Давно ль явились из похода - 
И снова, батюшки, в поход! 
Начальство только для народа 
Смышляет труд да перевод. 
Пожить бы вам, хотя немного, 
Под Грозной крепостью, друзья! 
Нет, нет, у Розена ни бога, 
Ни милосердья, ни меня! 
Пойдёте вы шататься в горы; 
Чеченцы - бестии и воры - 
Уморят вас без сухарей; 
Спросите здешних егерей!..» - 
«Молчать, негодная разиня! - 
В ответ презрительно ей честь. - 
Я - сердца русского богиня 
И подавлю пятою лесть. 
Ужель вы, братцы, из отчизны 
Сюда спешили для того, 
Чтоб после слышать укоризны 
От сослуживца своего: 
«Они-де там не воевали, 
А только спали на печи, 
В станицах с девками играли, 
Да в сёлах ели калачи!» 
(Не воевали мы, бесспорно - 
Есть время спать и воевать). 
«Вам был знаком лишь ветер горный, 
Теперь пора и горы знать; 
Вы целый год здесь ели дули, 
Арбузы, тёрн и виноград; 
Теперь - прошу - отведай пули, 
Кто духом истинный солдат! 
Винить начальство грех и глупо: 
Оно, ей-ей, умнее нас 
И без причины вместо супа 
В котлы не льёт гусиный квас. 
Идите в горы, будьте рады, 
Пора патроны расстрелять, 
За храбрость лестные награды 
Сочтут за долг вам воздавать; 
А егерям прошу не верить, 
Хоть лень сослалась на их гурт; 
Они привыкли землемерить 
Одну дорогу в Старый Юрт» [2]. 
Так честь солдатам говорила, 
Паря над лагерем полка, 
И лень печально и уныло 
Ушла, вздохнув издалека. 
Внезапно ожили солдаты; 
Везде твердят: «В поход, в поход!» 
Готовы. «Здравствуйте, ребята!» - 
«Желаем здравия!» - И вот 
Выходят роты. Солнце блещет 
На грани ружей и штыков; 
Крест на грудь - и как море плещет 
В рядах походный гул шагов. 
Вот Розен!.. Как глава от тела, 
Он от дружин не отделён; 
Его присутствием несмелый 
Казак и воин оживлён! 
Его сребристые седины 
Приятны старым усачам: 
Они являют их глазам 
Давно минувшие картины, 
Глубоко памятные дни! 
Так прежде видели они 
Багратионов пред полками, 
Когда, готовя смерть и гром, 
Они, под русскими орлами, 
Шли защищать Романов дом, 
Возвысить блеск своей отчизны, 
Или, к бессмертью на пути, 
Могилу славную найти 
Для вечной и бессмертной тризны! 
Так прежде сам он был знаком 
Седым служителям Беллоны; 
Свои надежды, обороны 
Они вторично видят в нём. 
И полк устроенной громадой 
По полю чистому валит, 
И ветер свежею отрадой 
Здоровых путников дарит. 
Всё живо: здесь неугомонный 
Гремит по воле барабан; 
Там хоры песни монотонной 
«Пал на сине море туман!» 
Здесь «Здравствуй, милая», с скачками 
Передового плясуна; 
Весёлый смех между рядами 
И без запрету тишина. 
Глубокомыслящие Канты 
И на черкесских жеребцах 
В доспехах горских адъютанты, 
Крутя столбом летучий прах, 
Сверкают, бьются пред глазами. 
День вечереет; за горой 
С полублестящими лучами 
Исчез бог света золотой. 
Луна серебряной лампадой 
Виднеет в небе голубом; 
Заря вечерняя прохладой 
Приятно веет над полком. 
Вперёд, вперёд! ещё немного - 
Близка до станции дорога! 
Вот ручеёк горячих вод… 
Отбой!.. Окончен переход!.. 

Глава VIII

«Ну-ну, рассказчик наш забавный, - 
Твердят мне десять голосов, - 
Поведай нам о битве славной 
Твоих героев и врагов! 
Как ваше дело, под горою?» - 
«Готов! согласен я, пора! 
Итак, торжественно со мною 
Кричите, милые: ура!» - 
«Ба! и сраженье и победа, 
Как после сытного обеда 
Десерт и кофе у друзей! 
Так скоро?» - «Ровно в десять дней 
Покорность, мир и аманаты - 
И снова в Грозную поход!» - 
«Какой решительный расчёт, 
Какие русские солдаты! 
Но как, и что, и почему?» 
Вот объяснение всему: 
Койсубулинская гордыня 
Гремела дерзко по горам; 
Когда ж доступна стала нам 
Их недоступная твердыня 
Посредством пушек и дорог 
(Чего всегда избави бог), 
Когда злодеи ежедневно, 
Как стаи лютые волков, 
На нас смотрели очень гневно 
Из-за утёсов и кустов, 
А мы, бестрепетною стражей, 
Меж тем работы берегли 
И, приучаясь к пуле вражьей, 
Помалу вверх покойно шли, 
И скоро блоки и машины 
Готовы были навестить 
Их безобразные вершины, 
Чтоб бомбой пропасть осветить, - 
Тогда военную кичливость 
У них рассудок усмирил 
И непробудную сонливость 
Бессонный ужас заменил. 
Сначала бодрые джигиты, 
Алкая стычек и борьбы, 
Они для варварской пальбы 
Из-под разбойничьей защиты 
Приготовляли по ночам 
Плетни с землёю пополам, 
Дерев огромные обломки, 
И, давши залп оттуда громкий, 
Смеялись нагло русакам, 
Стращали издали ножами 
С приветом: «яур» и «яман» - 
И исчезали, как туман, 
За неизвестными холмами; 
Но после, видя жалкий бред 
В своём бессмысленном расчёте, 
Они от явных зол и бед 
Все были в тягостной заботе, 
Едва зари вечерней тень 
Прогонит с гор весёлый день 
И ляжет сумрак над полями - 
Никем не зримыми толпами 
В ночном безмолвии они 
Разводят яркие огни, 
Сидят уныло над скалами 
И озирают русский стан, 
Который, грозный, величавый 
И озарён луной кровавой, 
Лежит, как белый великан. 
С рассветом дня опять в движеньи 
Неугомонная орда: 
Отрядов сменных суета 
И новых пушек появленье 
Своей обычной чередой - 
Всё угрожает им бедой, 
Неотразимою осадой. 
Невольный страх сковал умы 
Детей отчаянья и тьмы 
За их надёжною оградой… 
И близок час, готов удар! 
Кипит в солдатах бранный жар! 
Полки волнуются, как море! 
Последний день… и горе, горе!.. 
Но вот внезапно мирный флаг 
Мелькнул среди ущелий горных; 
Вот ближе к нам - и гордый враг, 
С смиреньем данников покорных, 
Идёт рассеять русский гром, 
Прося с потупленным челом 
Статей пощады договорных… 
Статьи готовы, скреплены… 
Народов диких старшины 
Решают участь поколений. 
Восходит светлая заря… 
В параде ратные дружины: 
Койсубулинские стремнины 
Под властью русского царя! 
Присяга нового владенья - 
И взорам тысячей предстал 
Победоносный генерал 
Без битв и крови ополченья!.. 
Цветут равнины Эрпели, 
Покой и мир в аулах бранных; 
Не видят более они 
Штыков отряда троегранных, 
В своих утёсах вековых 
Не слышат пушек вестовых! 
Громада зыбкая тумана, 
Молчанье, сон и пустота 
Объемлют дикие места 
Надолго памятного стана, 
И стан под Грозною стоит… 
Но дума, дума о прошедшем 
Невольно сердце шевелит; 
В бреду поэта сумасшедшем 
Я дни минувшие ловлю 
И, угрожаемый холерой, 
Себя мечтательною верой 
Питать о будущем люблю. 
Поклонник муз самолюбивый, 
Я вижу смерть невдалеке; 
Но всё перо в моей руке 
Рисует план свой прихотливый. 
Сойдя к отцам вослед других, 
Остаться в памяти иных! 
Быть может, завтра или ныне, 
Не испытав черкесских пуль, 
Меня в мучной уложат куль 
И предадут земной пустыне… 
В глухой, далёкой стороне 
От милых сердцу я увяну… 
В угодность злобному тирану, 
Моей враждующей судьбе! 
Увидя мой покров рогожный, 
Никто ни истинно, ни ложно 
Не пожалеет обо мне. 
Возьмут, кому угодно будет, 
Мои чевяки и бешмет 
(Весь мой багаж и туалет) - 
И всякий важно позабудет, 
Кто был их прежний господин… 
А панихиды, сорочин, 
Кутьи и прочих поминаний 
Хоть и не жди!.. Вот мой удел! 
Его без дальних предсказаний 
Я очень ясно усмотрел… 
Что ж будет памятью поэта? 
Мундир?.. Не может быть!.. Грехи?.. 
Они оброк другого света… 
Стихи, друзья мои, стихи!.. 
Найдут в углу моей палатки 
Мои несчастные тетрадки, 
Клочки, четвёртки и листы, 
Души тоскующей мечты 
И первой юности проказы… 
Сперва, как должно от заразы, 
Их осторожно окурят, 
Прочтут строк десять втихомолку 
И, по обычаю, на полку 
К другим писцам переселят… 
А вы, надежды, упованья 
Честолюбивого созданья, 
Назло холере и судьбе, - 
Вы не погибнете с страдальцем: 
Увидит чтец иной под пальцем 
В моих тетрадках А и П, 
Попросит ласковых хозяев 
Значенье литер пояснить - 
И мне ль бессмертному не быть? - 
Ему ответят: «Полежаев…» 
Прибавят, может быть, что он 
Был добрым сердцем одарён, 
Умом довольно своенравным, 
Страстями; жребием бесславным 
Укор и жалость заслужил; 
Во цвете лет - без жизни жил, 
Без смерти умер в белом свете… 
Вот память добрых о поэте! 

1830


Примечания

1 Крепость.
2 Старый Юрт - маленькая крепость, в восемнадцати верстах от Грозной. Возле самой крепости протекают между гор ручьи горячих минеральных вод. [Примечания Полежаева]
Эрпели - селение в нагорном Дагестане, на р. Кой-су.
Грозная - русская крепость на р. Сунже, заложенная в 1818 А. П. Ермоловым, административный и стратегический центр левого фланга Кавказской линии.
«Вот булки, булки, господа!» - в форштадтах (солдатских слободках) крепости Грозной, как и других кавказских укреплений, жили отставные солдаты, семьи которых занимались мелочной торговлей среди проходящих войск.
Розен Роман Федорович, барон - командир 14-й дивизии, в которую входили Московский, Бутырский, Тарутинский и Бородинский пехотные полки, 27-й и 28-й егерские и две роты нашей артиллерии.
Егеря - солдаты лёгкой пехоты, широко применявшейся в условиях Кавказской горно-лесной войны.
«Они привыкли землемерить Одну дорогу в Старый Юрт…» - Полежаев иронизирует над отставными егерями, которые наведывались к своим бывшим однополчанам.
Беллона - в античной мифологии богиня войны.
И без запрету тишина - По свидетельству современников, на Кавказе в походе солдат должен был показывать себя весёлым, петь песни, молчание рассматривалось как признак дурного настроения или недовольства. Поэтому «без запрету тишина» - отсутствие обычной опеки над солдатом.
Аманаты - заложники.
Сорочины - обычай поминания человека на сороковой день после его смерти.