Главное меню

Василий Жуковский, баллада «Ивиковы журавли»

Василий Жуковский. Basil Zhukovsky

Биография и стихотворения В. Жуковского

«Ивиковы журавли»

Примечания

Ивиковы журавли

На Посидонов пир веселый, 
Куда стекались чада Гелы 
Зреть бег коней и бой певцов, 
Шёл Ивик, скромный друг богов. 
Ему с крылатою мечтою 
Послал дар песней Аполлон: 
И с лирой, с лёгкою клюкою, 
Шёл, вдохновенный, к Истму он. 

Уже его открыли взоры 
Вдали Акрокоринф и горы, 
Слиянны с синевой небес. 
Он входит в Посидонов лес… 
Всё тихо: лист не колыхнётся; 
Лишь журавлей по вышине 
Шумящая станица вьётся 
В страны полуденны к весне. 

«О спутники, ваш рой крылатый, 
Досель мой верный провожатый, 
Будь добрым знамением мне. 
Сказав: прости! родной стране, 
Чужого брега посетитель, 
Ищу приюта, как и вы; 
Да отвратит Зевес-хранитель 
Беду от странничьей главы». 

И с твёрдой верою в Зевеса 
Он в глубину вступает леса; 
Идёт заглохшею тропой… 
И зрит убийц перед собой. 
Готов сразиться он с врагами; 
Но час судьбы его приспел: 
Знакомый с лирными струнами, 
Напрячь он лука не умел. 

К богам и к людям он взывает… 
Лишь эхо стоны повторяет - 
В ужасном лесе жизни нет. 
«И так погибну в цвете лет, 
Истлею здесь без погребенья 
И не оплакан от друзей; 
И сим врагам не будет мщенья 
Ни от богов, ни от людей». 

И он боролся уж с кончиной… 
Вдруг… шум от стаи журавлиной; 
Он слышит (взор уже угас) 
Их жалобно-стенящий глас. 
«Вы, журавли под небесами, 
Я вас в свидетели зову! 
Да грянет, привлечённый вами, 
Зевесов гром на их главу». 

И труп узрели обнаженный: 
Рукой убийцы искаженны 
Черты прекрасного лица. 
Коринфский друг узнал певца. 
«И ты ль недвижим предо мною? 
И на главу твою, певец, 
Я мнил торжественной рукою 
Сосновый положить венец». 

И внемлют гости Посидона, 
Что пал наперсник Аполлона… 
Вся Греция поражена; 
Для всех сердец печаль одна. 
И с диким рёвом исступленья 
Пританов окружил народ 
И вОпит: «Старцы, мщенья, мщенья! 
Злодеям казнь, их сгибни род!» 

Но где их след? Кому приметно 
Лицо врага в толпе несметной 
Притекших в Посидонов храм? 
Они ругаются богам. 
И кто ж - разбойник ли презренный, 
Иль тайный враг удар нанес? 
Лишь Гелиос то зрел священный, 
Всё озаряющий с небес. 

С подъятой, может быть, главою, 
Между шумящею  толпою, 
Злодей сокрыт в сей самый час 
И хладно внемлет скорби глас; 
Иль в капище, склонив колени, 
Жжёт ладан гнусною рукой; 
Или теснится на ступени 
Амфитеатра за толпой, 

Где, устремив на сцену взоры 
(Чуть могут их сдержать подпоры), 
Пришед из ближних, дальних стран, 
Шумя, как смутный океан, 
Над рядом ряд, сидят народы; 
И движутся, как в бурю лес, 
Людьми кипящи переходы, 
Всходя до синевы небес. 

И кто сочтёт разноплеменных, 
Сим торжеством соединенных? 
Пришли отвсюду: от Афин, 
От древней Спарты, от Микин, 
С пределов Азии далёкой, 
С Эгейских вод, с Фракийских гор… 
И сели в тишине глубокой, 
И тихо выступает хор. 

По древнему обряду, важно, 
Походкой мерной и протяжной, 
Священным страхом окружён, 
Обходит вкруг театра он. 
Не шествуют так персти чада; 
Не здесь их колыбель была. 
Их стана дивная громада 
Предел земного перешла. 

Идут с поникшими главами 
И движут тощими руками 
Свечи, от коих тёмный свет; 
И в их ланитах крови нет; 
Их мёртвы лица, очи впалы; 
И, свитые меж их власов, 
Ехидны движут с свистом жалы, 
Являя страшный ряд зубов. 

И стали вкруг, сверкая взором; 
И гимн запели диким хором, 
В сердца вонзающий боязнь; 
И в нём преступник слышит: казнь! 
Гроза души, ума смутитель, 
Эринний страшный хор гремит; 
И, цепенея, внемлет зритель; 
И лира, онемев, молчит: 

«Блажен, кто незнаком с виною, 
Кто чист младенчески душою! 
Мы не дерзнём ему вослед; 
Ему чужда дорога бед… 
Но вам, убийцы, горе, горе! 
Как тень, за вами всюду мы, 
С грозою мщения во взоре, 
Ужасные созданья тьмы. 

Не мните скрыться - мы с крылами; 
Вы в лес, вы в бездну - мы за вами; 
И, спутав вас в своих сетях, 
Растерзанных бросаем в прах. 
Вам покаянье не защита; 
Ваш стон, ваш плач - веселье нам; 
Терзать вас будем до Коцита, 
Но не покинем вас и там». 

И песнь ужасных замолчала;  
И над внимавшими лежала, 
Богинь присутствием полна, 
Как над могилой, тишина. 
И тихой, мерною стопою 
Они обратно потекли, 
Склонив главы, рука с рукою, 
И скрылись медленно вдали. 

И зритель - зыблемый сомненьем 
Меж истиной и заблужденьем - 
Со страхом мнит о Силе той, 
Которая, во мгле густой 
Скрываяся, неизбежима, 
Вьёт нити роковых сетей, 
Во глубине лишь сердца зрима, 
Но скрыта от дневных лучей. 

И все, и все ещё в молчанье… 
Вдруг на ступенях восклицанье: 
«Парфений, слышишь?.. Крик вдали - 
То Ивиковы журавли!..» 
И небо вдруг покрылось тьмою; 
И воздух весь от крыл шумит;  
И видят… чёрной полосою 
Станица журавлей летит. 

«Что? Ивик!..» Всё поколебалось - 
И имя Ивика помчалось 
Из уст в уста… шумит народ, 
Как бурная пучина вод. 
«Наш добрый Ивик! наш, сраженный 
Врагом незнаемым, поэт!.. 
Что, что в сем слове сокровенно? 
И что сих журавлей полет?» 

И всем сердцам в одно мгновенье, 
Как будто свыше откровенье, 
Блеснула мысль: «Убийца тут; 
То Эвменид ужасных суд; 
Отмщенье за певца готово; 
Себе преступник изменил. 
К суду и тот, кто молвил слово, 
И тот, кем он внимаем был!» 

И бледен, трепетен, смятенный, 
Незапной речью обличенный, 
Исторгнут из толпы злодей: 
Перед седалище судей 
Он привлечён с своим клевретом; 
Смущённый вид, склонённый взор 
И тщетный плач был их ответом; 
И смерть была им приговор. 

1813


Примечания:

Напечатано впервые в журнале «Вестник Европы», 1814, № 3. Перевод баллады Шиллера «Die Kraniche des Ibykus» («Журавли Ивика»). Согласно древнегреческой легенде, странствующий певец Ивик (VI век до н. э.) был убит на пути к Коринфу, где, по обычаю, раз в два года происходило состязание певцов в честь морского бога Посейдона («На Посидонов пир весёлый…»). Предание о том, как благодаря свидетелям-журавлям преступление было раскрыто, известно нам по позднейшему пересказу, сложившемуся через 400 лет после убийства Ивика.

В основе древнегреческой легенды лежит характерная для античного миросозерцания идея возмездия. Шиллер ввёл новый мотив — воздействие искусства на человеческую душу. Под впечатлением представляющейся на сцене трагедии Эсхила «Эвмениды», в частности — хора Эринний (богинь мщения), убийцы теряют самообладание и выдают себя. У Шиллера убийцы, сидящие в верхних рядах, видят летящих журавлей («Смотри, смотри, Тимофей!»); у Жуковского они ещё только слышат их приближающийся крик («Парфений, слышишь?.. крик вдали»). Впечатление ужаса, производимого пением Эвменид, Жуковским усилено. Он вводит выражение «сверкая взором», эпитеты «диким хором», «в сердца вонзающим боязнь».

Чада Гелы - дети Гелы (Эллады), греки.

Примечания В. А. Жуковского:
Под словом Посидонов пир разумеются здесь игры Истмийские, которые отправляемы были на перешейке (Истме) Коринфском, в честь Посидона (Нептуна). Победители получали сосновые венцы.
Гелиос - имя солнца у греков.
Хор Эвменид (Эринний, Фурий). Сии богини, дщери Нощи и Ахерона, открывали тайные преступления, преследовали виновных и мстили им на земле и в аде.

Стихотворение взято из книги:

Жуковский В. А. Эолова арфа: Стихи. - М.: Дет. лит., 1980