Иосиф Уткин

Иосиф Уткин. Josef Utkin

Уткин Иосиф Павлович [15 (28) мая 1903, станция Хинган, ныне Хинганск, Хабаровского края - 13 ноября 1944, под Москвой], русский поэт. В поэме «Повесть о рыжем Мотэле» (1925), «Первой книге стихов» (1927) и других сборниках - сочетание революционного пафоса с лиризмом; быт провинциального еврейства.

Подробнее

Фотогалерея (12)

Все авторские права на произведения принадлежат их авторам и охраняются законом.
Если Вы считаете, что Ваши права нарушены, - немедленно свяжитесь с автором сайта.

Стихи (20):

Сестра

Когда, упав на поле боя -
И не в стихах, а наяву, -
Я вдруг увидел над собою
Живого взгляда синеву,

Когда склонилась надо мною
Страданья моего сестра, -
Боль сразу стала не такою:
Не так сильна, не так остра.

Меня как будто оросили
Живой и мёртвою водой,
Как будто надо мной Россия
Склонилась русой головой!..

1943


Ты пишешь письмо мне

На улице полночь. Свет догорает.
Высокие звёзды видны.
Ты пишешь письмо мне, моя дорогая,
В пылающий адрес войны.

Как долго ты пишешь его, дорогая,
Окончишь и примешься вновь.
Зато я уверен: к переднему краю
Прорвётся такая любовь!

...Давно мы из дома. Огни наших комнат
За дымом войны не видны.
Но тот, кого любят,
Но тот, кого помнят,
Как дома - и в дыме войны!

Теплее на фронте от ласковых писем.
Читая, за каждой строкой
Любимую видишь
И родину слышишь,
Как голос за тонкой стеной...

Мы скоро вернёмся. Я знаю. Я верю.
И время такое придёт:
Останутся грусть и разлука за дверью
И в дом только радость войдёт.

И как-нибудь вечером вместе с тобою,
К плечу прижимаясь плечом,
Мы сядем и письма, как летопись боя,
Как хронику чувств, перечтём.

1943


Поэту

Нелепая эта идея - 
На возраст коситься в стихах, 
Писать: угасаю... седею... 
И ох, дорогая, и ах! 

Напротив: седин не касаясь, 
Тверди, не жалея труда: 
«Я молод, - тверди. - Я красавец. 
Я юн... и ещё хоть куда!» 

Пускай в это верится слабо, 
Ты всё-таки цели достиг: 
Не выйдет любовь... то хотя бы 
Получится радостный стих... 

Февраль 1939


Доброе слово

От доброго слова собака моя 
Срывается с места, кружится юлою, 
Визжит, колбасится: довольна! ая... 
Я, кажется, скоро... собакой завою. 

Кто знает жестокий и тихий твой нрав? 
Не тронув тебя ни стихами, ни плачем - 
Как пудель, уставясь и морду задрав, - 
Не трону ль тебя я страданьем собачьим? 

И как бы я ни был измучен и слаб, 
Но если окликнешь... по первому звуку 
Я кинусь со всех четырёх своих лап 
Лизать эту нежную женскую руку. 

И мир прояснится от пальцев твоих, 
И в мире, где столько собак и вопросов, 
Счастливей не будет вот этих двоих 
От доброго слова визжащих барбосов!.. 

Декабрь 1938


Стихи о потерянной собаке

О, как это близко и знаемо! 
...Толпа тротуаром плывёт, 
А пёс, потерявший хозяина, 
Во мне его ищет... И вот 

Он тычется мордой в прохожих... 
Обнюхает боты, пальто, 
Посмотрит - как будто похожий, 
А в душу заглянет - не то! 

Жестоко разлукой терзаемый, 
Я чувством собачьим томим: 
Я тоже утратил хозяина 
Над сердцем дурацким моим. 

И в банде красавиц прохожих 
Кидаюсь, как пёс, под авто, 
Я тоже встречаю похожих 
И в ужасе вижу - не то! 

1938


***

На столе - бутылка водки, 
Под столом - разбитый штоф. 
Пью и плачу я... ах, вот как 
Обернулась ты, любовь! 

Я - и душу, я - и тело... 
Я и водку начал пить... 
Для меня ты не хотела 
Юбки новой позабыть. 

Ах, всё чаще, чаще, чаще 
Вижу я твоё манто. 
Проезжает моё счастье 
В лакированном авто. 

Юбка, шляпка дорогая, 
Сумка с модным ремешком... 
Наплевать... Любовь, я знаю, 
Ходит под руку пешком. 

Он не знает, он не спросит, 
Любишь ты или шалишь. 
Поиграет он и бросит, 
И укатит в свой Париж. 

Побледнеют твои губы, 
Ручка высохнет твоя... 
Кто тебя тогда полюбит, 
Парижаночка моя? 

Кто такая - не она ли 
Ходит в кофте голубой?.. 
На каком-нибудь канале, 
Может, свидимся с тобой? 

1935 (?)


Лыжни

Вы уедете, я знаю, 
За ночь снег опять пройдёт. 
Лыжня синяя, лесная 
Постепенно пропадёт. 

Я опять пойду средь просек, 
Как бывало в эти дни. 
Лесорубы, верно, спросят: 
«Что ж вы, Павлович, одни?..» 

Как мне гражданам ответить? 
О себе не говорю! 
Я сошлюсь на сильный ветер 
И, пожалуй, закурю. 

Ну, а мне-то... Ну, а мне-то?.. 
Ветра нет... ведь это ж факт... 
Некурящему поэту 
Успокоить сердце как? 

Или так и надо ближним, 
Так и надо без следа, 
Как идущим накрест лыжням, 
Расходиться навсегда?.. 

1935


Философское

Мы с тобою станем старше. 
Загрустим. Начнём седеть. 
На прудах на Патриарших 
Не придётся нам сидеть. 

Потолчём водицу в ступе, 
Надоест, глядишь, толочь - 
Потеснимся и уступим 
Молодым скамью и ночь. 

И усядется другая 
На скамью твою, глядишь.. 
Но пока что, дорогая, 
Ты, по-моему, сидишь? 

И, насколько мне известно, 
Я! - не кто-нибудь другой - 
Занимаю рядом место 
С этой самой дорогой. 

Так пока блестит водица 
И не занята скамья, 
Помоги мне убедиться 
В том, что эта ночь - моя! 

1935


Патриаршие пруды - сквер в Москве.

Типичный случай

Двое тихо говорили, 
Расставались и корили: 
«Ты такая...» 
«Ты такой!..» 
«Ты плохая...» 
«Ты плохой!..» 
«Уезжаю в Лениград... 
Как я рада!» «Как я рад!!!» 

Дело было на вокзале, 
Дело было этим летом, 
Всё решили. Всё сказали. 
Были куплены билеты. 

Паровоз в дыму по пояс 
Бил копытом на пути: 
Голубой курьерский поезд 
Вот-вот думал отойти. 
«Уезжаю в Лениград... 
Как я рада!» «Как я рад!!!» 

Но когда... чудак в фуражке, 
Поднял маленький флажок, 
Паровоз пустил барашки, 
Семафор огонь зажёг... 

Но когда... двенадцать двадцать 
Бьёт звонок. Один. Другой. 
Надо было расставаться... 
«До-ро-гая!» 
«До-ро-гой...» 
«Я такая!» 
«Я такой!» 
«Я плохая!» 
«Я плохой!» 
«Я не еду в Ленинград... 
Как я рада!» «Как я рад!!!» 

Ноябрь 1935


Сердце

Ничего не пощадили - 
Ни хорошее, ни хлам. 
Всё, что было, разделили, 
Разломали пополам. 

Отдал книги, отдал полки... 
Не оставил ничего! 
Даже мелкие осколки 
Отдал сердца своего. 

Всё взяла. Любую малость - 
Серебро взяла и жесть. 
А от сердца отказалась. 
Говорит - другое есть. 

Июль 1935


Комсомольская песня

Мальчишку шлёпнули в Иркутске. 
Ему семнадцать лет всего. 
Как жемчуга на чистом блюдце, 
Блестели зубы 
У него. 

Над ним неделю измывался 
Японский офицер в тюрьме, 
А он всё время улыбался: 
Мол, ничего «не понимэ». 

К нему водили мать из дому. 
Водили раз, 
Водили пять. 
А он: «Мы вовсе не знакомы!..» 
И улыбается опять. 

Ему японская «микада» 
Грозит, кричит: «Признайся сам!..» 
И били мальчика прикладом 
По знаменитым жемчугам. 

Но комсомольцы 
На допросе 
Не трусят 
И не говорят! 
Недаром красный орден носят 
Они пятнадцать лет подряд. 

...Когда смолкает город сонный 
И на дела выходит вор, 
В одной рубашке и кальсонах 
Его ввели в тюремный двор. 

Но коммунисты 
На расстреле 
Не опускают в землю глаз! 
Недаром люди песни пели 
И детям говорят про нас. 

И он погиб, судьбу приемля, 
Как подобает молодым: 
Лицом вперёд, 
Обнявши землю, 
Которой мы не отдадим! 

1934


Микада - от «микадо»: титул японского императора.

Песенка

Подари мне на прощанье 
Пару милых пустяков: 
Папирос хороших, чайник, 
Томик пушкинских стихов... 

Жизнь армейца не балует, 
Что ты там ни говори!.. 
Я б хотел и поцелуи 
Захватить, как сухари. 

Может, очень заскучаю, 
Так вот было бы в пути 
И приятно вместо чаю 
Губы тёплые найти. 

Или свалит смерть под дубом. 
Всё равно приятно, чтоб 
Отогрели твои губы 
Холодеющий мой лоб. 

Подари... авось случайно 
Пощадят ещё в бою, 
Я тогда тебе и чайник, 
И любовь верну свою! 

1933


Последнее письмо

Нет, что-то есть такое выше 
Разлук и холода в руке! 
Вы снились мне, и вас я слышал 
На лазаретном тюфяке. 

И это вас, когда потухло, 
Я у груди пронёс назад, 
Как девочка больную куклу, 
Как руку раненый солдат... 

Вы на далёком повороте, 
Ни враг, ни друг и не родня... 
Но нет, но нет, вы не уйдёте... 
Вы не уйдёте от меня! 

Нет, даже предаваясь плоти 
С другим - вы слышите: с другим! - 
Вы нежность вашу назовёте 
Библейским именем моим. 

И это выше, выше, выше 
Разлук и холода в руке! 
Вы снились мне... И вас я слышал 
На лазаретном тюфяке. 

Мне и теперь былое, право, 
Переболеть не удалось. 
И надо мною ваша слава 
Густых тропических волос. 

И я, как в милом сновиденье, 
Всё принимаю, без границ, 
Всё... Даже узкое презренье 
Полуприщуренных ресниц. 

1928


Синица

Мне всегда зимою снится - 
Этот сон я берегу - 
Серебристая синица 
Звонко плачет на снегу. 
А подвыпивший прохожий 
Метит камнем в певчий цвет. 
Правда? как это похоже 
На твою судьбу, поэт!.. 
В мае нежность постучится, 
Грея крыши, плавя снег, 
И влюбился под синицу 
Тот же самый человек! 
В день, когда борьба воскреснет, 
Он согреет гнев и пыл 
Боевой, походной песней - 
Той, что я ему сложил!.. 

Ты, поэт, борьбой измучен? 
Брось, 
Борьба во всём права! 
Гнев и нежность нас научат 
Уважать твои слова... 

[1927]


Стихи о дружбе

Я думаю чаще и чаще, 
Что нет ничего без границ, 
Что скроет усатая чаща 
Улыбки приятельских лиц, 

Расчётливость сменит беспечность, 
И вместо тоски о былом 
Мы, встретясь, 
Былую сердечность 
Мальчишеством назовём. 

Быть может, 
Рассудочной стужей 
Не тронем безусых путей. 
Быть может, 
Мы будем не хуже, 
И всё-таки будем не те... 

Вот девушку любим и нежим, 
А станет жена или мать - 
Мы будем всё реже и реже 
Любимой её называть... 

1926


Слово Есенину

...У людей, которым не по душе 
кипенье и цветенье отчизны, которые 
сами себя признают негодными для 
того, чтобы жить и работать, нельзя 
отнимать права умереть... 
М. Горький 
Красивым, синеглазым 
Не просто умирать. 
...................... 
Он пел, любил проказы, 
Стихи, село и мать... 

Нам всем дана отчизна 
И право жить и петь, 
И кроме права жизни - 
И право умереть. 

Но отданные силой 
Нагану и петле, - 
Храним мы верность милой, 
Оставленной земле. 

Я видел, как в атаках 
Глотали под конец 
Бесстрашные вояки 
Трагический свинец. 

Они ли не рубили 
Бездарную судьбу? 
Они ли не любили 
И землю, 
И борьбу? 

Когда бросают женщин, 
Лукавых, но родных, 
То любят их не меньше 
И уходя от них. 

Есть ужас бездорожья, 
И в нём - конец коню! 
И я тебя, Серёжа, 
Ни капли не виню. 

Бунтующий и шалый, 
Ты выкипел до дна. 
Кому нужны бокалы, 
Бокалы без вина?.. 

Кипит, цветёт отчизна, 
Но ты не можешь петь! 
А кроме права жизни, 
Есть право умереть. 

1926


Эпиграф - строки из статьи М. Горького «О пользе грамотности», написанные в защиту стихотворения Уткина. Горький возражал критику Д. Ханину, опубликовавшему статью («На литературном посту», 1928, No. 1) о мелкобуржуазных уклонах в творчестве Уткина, особенно заметно будто бы сказавшихся на «Слове Есенину».

Мудрость

Когда утрачивают пышность кудри 
И срок придёт вздохнуть наедине, 
В неторопливой тишине 
К нам медленно подходит мудрость. 

Издалека. Спокойствием блистая 
(Будильник скуп! Будильник слаб!), 
Как к пристани направленный корабль, 
Она величественно вырастает... 

Но вот пришла. И многое - на убыль: 
Непостоянство, ветреность, порыв... 
И перламутровый разлив 
Уж редко открывает губы. 

И пусть потом нам девушка приснится, 
Пусть женщина перерезает путь, - 
Мы поглядим не на тугую грудь, 
Мы строго взглянем под ресницы. 

И пусть - война. Воинственным азартом 
Не вспыхнем, нет, и сабли не возьмём. 
Есть умный штаб. Есть штаб, и в нём 
Мы прокорпим над паутиной карты. 

И ждём побед, 
Но в том же мерном круге 
(Победы ждём без ревностей глухих) 
Не как лукавую любовницу - жених, 
Как муж - степенную и верную супругу. 

1925


Гостеприимство

Мы любим дом, где любят нас. 
Пускай он сыр, пускай он душен. 
Но лишь бы тёплое радушье 
Цвело в окне хозяйских глаз. 

И по любой мудрёной карте 
Мы этот странный дом найдём - 
Где длинный чай, где робкий фартук, 
Где равно - в декабре и в марте - 
Встречают солнечным лицом! 

1925


Канцеляристка

А. Хребтовой
Где хитрых ног смиренное движенье, 
Где шум и дым, где дым и шум, - 
Она сидит печальным отраженьем 
Своих высокопарных дум. 

Глаза расширились, раскинулись, и реже 
Смыкается у голубых границ 
Задумчивое побережье 
Чуть-чуть прикрашенных ресниц. 

Она глядит, она глядит в окно, 
Где тает небо голубое. 
И вдруг... зелёное сукно 
Ударило морским прибоем!.. 

И люди видеть не могли, 
Как над столом её, по водам, 
Величественно протекли 
И корабли, и небосводы. 

И как менялась бирюза 
В глазах глубоких и печальных, 
Пока... не заглянул в глаза 
Суровый и сухой начальник... 

Я знаю помыслы твои 
И то, насколько сердцу тяжко, - 
Хоть прыгают, как воробьи, 
По счётам чёрные костяшки. 

Октябрь 1925


Баллада о мечах и хлебе

За синим морем - корабли, 
За синим морем - много неба. 
И есть земля - 
И нет земли, 
И есть хлеба - 
И нету хлеба. 
В тяжёлых лапах короля 
Зажаты небо и земля. 

За синим морем - день свежей. 
Но холод жгут, 
Но тушат жары 
Вершины светлых этажей, 
Долины солнечных бульваров. 
Да горе в том, что там и тут 
Одни богатые живут. 

У нас - особая земля. 
И всё у нас - особо как-то! 
Мы раз под осень - короля 
Спустили любоваться шахтой. 
И к чёрту! 
Вместе с королём 
Спустили весь наследный дом. 

За синим морем - короли. 
Туман ещё за синим морем. 
И к нам приходят корабли 
Учиться расправляться с горем. 
Привет! 
Мы рады научить 
Для нужных битв мечи точить! 

[1925]


Повесть о рыжем Мотэле,
господине инспекторе,
раввине Исайе и комиссаре Блох


Глава первая
ДО БЕЗ ЦАРЯ И НЕМНОГО ПОСЛЕ

И дед и отец работали. 
А чем он хуже других? 
И маленький рыжий Мотэле 
Работал 
За двоих. 
Чего хотел, не дали. 
(Но мечты его с ним!) 
Думал учиться в хедере, 
А сделали - 
Портным. 
Так что же? 
Прикажете плакать? 
Нет так нет! 
И он ставил десять заплаток 
На один жилет. 
И... 
(Это, правда, давнее, 
Но и о давнем 
Не умолчишь.) 
По пятницам 
Мотэле давнэл, 
А по субботам 
Ел фиш. 

Жили-были

Сколько домов пройдено, 
Столько пройдено стран. 
Каждый дом - своя родина, 
Свой океан. 
И под каждой слабенькой крышей, 
Как она ни слаба, - 
Своё счастье, 
Свои мыши, 
Своя судьба... 
И редко, 
Очень редко - 
Две мыши 
На одну щель! 
Вот: Мотэле чинит жилетки, 
А инспектор 
Носит портфель. 
И знает каждый по городу 
Портняжью нужду одну. 
А инспектор имеет 
Хорошую бороду 
И хорошую 
Жену. 
По-разному счастье курится, 
По-разному 
У разных мест: 
Мотэле мечтает о курице, 
А инспектор 
Курицу ест. 
Счастье - оно игриво. 
Жди и лови. 
Вот: Мотэле любит Риву, 
Но... у Ривы 
Отец - раввин. 
А раввин говорит часто, 
И всегда об одном: 
«Ей надо 
Большое счастье 
И большой 
Дом». 
Так мало, что сердце воет, 
Воет как паровоз. 
Если у Мотэле всё, что большое, 
Так это только 
Нос. 
 - Ну, что же? 
Прикажете плакать? 
Нет так нет! - 
И он ставил заплату 
И на брюки 
И на жилет. 

. . . . . . . . . . . .

Да, под каждой слабенькой крышей, 
Как она ни слаба, - 
Своё счастье, свои мыши, 
Своя 
Судьба. 
И сколько жизнь ни упряма, 
Меньше, чем мало, - не дать. 
И у Мотэле 
Была мама, 
Старая еврейская мать. 
Как у всех, конечно, любима. 
(Э-э-э...  
Об этом не говорят!) 
Она хорошо 
Варила цимес 
И хорошо 
Рожала ребят. 
И помнит он годового 
И полугодовых... 
Но Мотэле жил в Кишинёве, 
Где много городовых, 
Где много молебнов спето 
По царской родовой, 
Где жил... господин... инспектор 
С красивой бородой... 
Трудно сказать про омут, 
А омут стоит 
У рта: 
Всего... 
Два... 
Погрома... 
И Мотэле стал 
Сирота. 
- Так что же? 
Прикажете плакать?! 
Нет так нет! - 
И он ставил заплату 
Вместо брюк 
На жилет. 

. . . . . . . . . . . .

А дни кто-то вёз и вёз. 
И в небе 
Без толку 
Висели пуговки звёзд 
И лунная 
Ермолка. 
И в сонной, скупой тиши 
Мыши пугали скрипом. 
И кто-то 
Шил кому-то 
Тахрихим. 

«При чём» и «ни при чём»

Этот день был таким новым, 
Молодым, как заря! 
Первый раз тогда в Кишинёве 
Пели не про царя! 
Таких дней не много, 
А как тот - один. 
Тогда не пришёл в синагогу 
Господин 
Раввин. 
Брюки, 
Жилетки, 
Смейтесь! 
Радуйтесь дню моему: 
Гос-по-дин по-лиц-мейстер 
Сел 
В тюрьму! 
Ведь это же очень и очень, 
Боже ты мой! 
Но почему не хохочет 
Господин 
Городовой? 
Редкое, мудрое слово 
Сказал сапожник Илья: 
«Мотэле, тут ни при чём 
Егова, 
А при чём - ты 
И я». 

. . . . . . . . . . . .

И дни затараторили, 
Как торговка Мэд. 
И евреи спорили: 
«Да» или «нет»? 
Так открыли многое 
Мудрые слова, 
Стала синагогою 
Любая голова. 
Прошлым мало в нынешнем: 
Только вой да ной. 
«Нет», - 
Инспектор вырешил. 
«Да», - 
Сказал портной. 

. . . . . . . . . . . . .

А дни кто-то вёз и вёз. 
И в небе 
Без толку 
Висели пуговки звёзд 
И лунная ермолка. 
И в сонной скупой тиши 
Пёс кроворотый лаял. 
И кто-то 
Крепко 
Сшил 
Тахрихим 
Николаю! 
Этот день был 
Таким новым, 
Молодым, как заря! 
Первый раз тогда в Кишинёве 
Пели 
Не про царя! 

Глава вторая
КИШИНЕВСКИЕ ЧУДЕСА

Чудо первое

Мэд 
На базаре 
Волнуется. 
И не Мэд, 
Весь 
Ряд: 
На вокзал 
По улице 
Прошёл 
Отряд... 
Но не к этому 
Доводы, 
Главное (чтоб он сдох!) 
В отряде 
С могендовидом 
Мотька 
Блох! 
Идёт по главной улицё, 
Как генерал на парад. 
И Мэд на базаре волнуется, 
И волнуется 
Весь ряд. 

Чудо второе

Каждому, слава богу, 
Каким аршином ни мерь, - 
Особая дорога, 
Особая дверь. 
И - так 
Себе, 
Понемногу, 
В слякоть, 
В снег 
Идут особой дорогой 
Люди весь век. 
Радостный путь не многим, 
Не всем, 
Как компот: 
Одни ломают ноги, 
Другие - 
Наоборот. 
Вот! 

. . . . . . . . . . . . . 

Ветер гнусит у околицы, 
Горю раввина вторит. 
По торе 
Раввин молится, 
Гадает раввин 
По торе. 
Трогает рыжие кончики 
Выцветшего талэса: 
«Скоро ли всё это кончится? 
Сколько ещё осталося?» 
Тени свечей, 
Проталкиваясь, 
Мутно растут 
И стынут, 
И кажется 
Катафалком 
Комната над раввином. 

«Это прямо наказанье! 
Вы слыхали? 
Хаим Бэз 
Делать сыну обрезанье 
Отказался 
Наотрез». 
Первый случай в Кишинёве! 
Что придумал, сукин сын?! 
Говорит: 
«До-воль-но кро-ви, 
Ува-жае-мый рав-вин!!!» 

. . . . . . . . . . . . . 

Много дорог, много, 
Столько же, сколько глаз! 
И от нас 
До бога, 
Как от бога 
До нас. 

Ещё о первом чуде

И куда они торопятся, 
Эти странные часы? 
Ой, как 
Сердце в них колотится! 
Ой, как косы их усы! 
Ша! 
За вами ведь не гонятся? 
Так немножечко назад... 
А часы вперёд, 
Как конница, 
Всё летят, летят, летят... 

. . . . . . . . . . . . . 

В очереди 
Люди 
Ахают, 
Ахают и жмут: 
«Почему 
Не дают 
Сахару? 
Сахару почему не дают?» 
«Видимо, 
Выдать 
Лень ему». - 
«Трудно заняться час? 
Такую бы жизнь - Ленину, 
Хорошую, 
Как у нас!» - 
«Что вы стоите, 
Сарра? 
Что может дать 
Слепой, 
Когда 
Комиссаром 
Какой-то 
Портной? 
Ему бы чинить 
Рубаху, 
А он комиссаром 
Тут!..» 
В очереди люди ахают, 
Ахают 
И жмут.

Чудо третье

Эти дни 
Невозможно мудры, 
Цадики, а не дни! 
В серебро золотые кудлы 
Обратили они. 
Новости каждый месяц. 
Шутка сказать: 
Жена инспектора весит 
Уже не семь, 
А пять. 
А Мотэле? 
Вы не смейтесь, 
Тоже не пустяк: 
Мотэле выбрил пейсы, 
Снял лапсердак. 
Мотэле весь перекроен 
(Попробовал лучший суп!): 
Мотэле смотрит 
«В корень» 
И говорит 
«По су-ще-ству». 
Новости каждый месяц, 
Шутка сказать: 
Жена инспектора весит 
Уже не семь, 
А пять! 
И носик 
Почти без пудры. 
И глазки - 
Не огни... 
Эти дни невозможно мудры, 
Цадики, а не дни! 

. . . . . . . . . . . . . 

Много дорог, много, 
А не хватает дорог. 
И если здесь - 
Слава богу, 
То где-то - 
Не дай бог, 
Ох! 

...Ветер стих за околицей, 
Прислушиваясь, стих: 
Инспектор не о себе молится 
О других. 
Голос молитвы ровен. 
Слово сменяется вздохом: 
Дай бог 
Жене здоровья, 
Дай бог 
Хворобы Блоху... 
Дай бог то и это. 
(Многое дай бог, понятно!) 
Дай бог сгореть Советам, 
Провалиться депутатам... 
Зиму смени 
На лето, 
Выпрями то, 
Что смято... 
Дай бог и то и это, 
Многое дай бог, понятно. 

Чудо некишинёвского масштаба

Слишком шумный и слишком скорый 
Этих лет многогамный гвалт. 
Ой, не знала, должно быть, тора, 
И раввин, должно быть, не знал! 
Кто подумал бы, 
Кто поверил, 
Кто поверить бы этому мог? 
Перепутались 
Мыши, двери, 
Перепутались 
Нитки дорог. 
В сотый век - 
И, конечно, не чаще 
(Это видел едва ли Ной!) - 
По-портняжьему 
Робко счастье 
И, как счастье, 
Неробок портной. 
Многогамный, премудрый гомон!.. 
Разве думал инспектор Бобров, 
Что когда-нибудь 
Без погромов 
Проблаженствует Кишинёв?! 
Кто подумал бы, 
Кто поверил, 
Кто поверить бы этому мог? 
Перепутались 
Мыши, двери, 
Перепутались 
Нитки дорог. 

Глава третья
НОВОЕ ВРЕМЯ - НОВЫЕ ПЕСНИ

Синагогальная

В синагоге - 
Шум и гам, 
Гам и шум! 
Все евреи по углам: 
Ш-ша! 
Ш-шу! 
Выступает 
Рэб Абрум. 
В синагоге - 
Гам и шум, 
Гвалт! 

. . . . . . . . .

Рэб Абрум сказал: 
«Бо-же мой!» 
Евреи сказали 
«Беда!» 
Рэб Абрум сказал: 
«До-жи-ли!» 
Евреи сказали: 
«Да».

. . . . . . . . .

А раввин сидел 
И охал 
Тихо, скромно, 
А потом сказал: 
«Пло-ха!» 
Сказал и вспомнил 
Блоха. 

Почти свадебная

Лебедю в осень снится 
Зелень озёрных мест, 
Тот, кто попробовал птицы, 
Мясо не очень ест. 
Мудрый раввин Исайя 
Так мудр! 
Так мудр! 
Почти 
Наизусть знает 
Почти 
Весь талмуд. 
Но выглядит всё-таки плохо: 
Щукой на мели... 
«Мне к комиссару Блоху...» 
Его провели. 
Надо куда-то деться: 
«К чёрту!» 
«К небесам!» 
«До вас небольшое дельце, 
Товарищ комиссар. 
У каждого еврея 
Должны дочери быть. 
И каждому еврею 
Надо скорее 
Своих 
Дочерей сбыть... 
Вы - мужчина красивый, 
Скажемте: 
Зять как зять. 
Так почему моей Ривы 
Вам бы 
Не взять? 
Отцу хвалить не годится. 
Но, другим не в укор. 
Скажу: 
Моя девица - 
Девица до сих пор». 
Белая, белая сажица! 
Майский мороз! 
Раввину уже кажется, 
Что у Блоха... 
Короче нос?! 
Песня текущих дел 
И куда они торопятся, 
Эти странные часы? 
Ой, как сердце в них колотится! 
Ой, как косы их усы! 
Ша! 
За вами ведь не гонятся! 
Так немножечко назад... 
А часы вперёд, как конница, 
Всё летят. 

. . . . . . . . . . . . . .

Этот день был 
Небесным громом, 
Сотрясением твердынь! 
Мэд видала, 
Как вышел из дому 
Инспектор - без бороды?! 
Выбрился, 
Честное слово! 
Тысяча слов! 
И ахал в Кишинёве 
Весь Кишинёв. 
И собаки умеют плакать, 
Плакать, как плачем мы. 
Ну, попробуйте, скажем, лапу 
Ударить, ущемить? 
Да, бывает - 
Собака плачет. 
А что же тогда человек? 
И много текло горячих, 
Горьких, солёных рек. 
Слёзы не в пользу глазу. 
И человек сказал: 
«Н-ну!» 
Так инспектор потерял сразу 
И бороду 
И жену. 
Хоть жену не совсем утратил, 
Но курица стала не та. 
Ну, скажем, 
Стала его Катя 
Курица без хвоста. 
«Счастье - оно игриво. 
Счастье - сумасброд». 
И ждал он терпеливо: 
«Наверно назад придёт». 
Но... на морозе голого 
Долго не греет дым... 
И он опустил голову, 
Голову без бороды. 
Так, окончательно сломан, 
Робок, как никогда, 
Инспектор 
Пришёл к портному, 
Чтобы сказать: 
«Да». 

. . . . . . . . . . . . . .

Маленький, жиденький столик. 
(Ножка когда-то была.) 
Инспектор сидит и колет 
«Текущие дела». 
Путь секретарский тяжек: 
Столько серьёзных слов! 
Сто-лько се-рьёз-ных бу-ма-жек! 
И на каждой: 
«Блох», «Бобров». 
Жутко: контроль на контроле. 
Комиссия вот была... 
Инспектор сидит и колет 
«Текущие дела». 
И... он мечтает - не больше 
(Что же осталось ему?), 
Как бы попасть 
В Польшу 
И не попасть 
В тюрьму... 

В общем фокусе

Что значит: 
Хочет человек? 
Как будто дело в человеке! 
Мы все, конечно, целый век 
Желаем 
Золотые реки. 
Все жаждем сахар, так сказать, 
А получается иначе; 
Да, если хочешь 
Хохотать, 
То непременно 
Плачешь. 
Но дайте жизни... 
Новый век... 
Иной утюг, 
Иная крыша, 
И тот же самый человек 
Вам будет 
На голову выше. 
Для птицы главное - гнездо. 
Под солнцем всякий угол светел. 
Вот Мотэле - 
Он «от» и «до» 
Сидит в сердитом 
Кабинете. 
Сидит как первый человек. 
И «нет как нет» 
Здесь не услышишь. 
В чём фокус? Тайна?.. 
Новый век. 
Иной утюг, 
Иная крыша... 
О-о-о время! 
Плохо... Хорошо... 
Оно и так 
И этак вертит. 
И если новым 
Срок пришёл, 
То, значит, старым - 
Время смерти! 

Погребальная

Комната... тихо... пыльно. 
Комната... вечер... синь. 
Динькает 
Будильник: 
Динь... 
Динь... 
Динь... 
Час кончины - 
Он приходит 
Тихо-тихо, 
Не услышишь. 
И уходит молча счастье, 
И уходят 
Мыши. 
Только горе неизменно. 
Заржавел пасхальный чайник! 
И задумаются стены. 
И - 
Молчанье. 
Он заснежит, он завьюжит 
В полночь, ветер белорукий... 
И совсем теперь не нужен 
Ни талмуд, 
Ни брюки. 
Тихо. 
Сумрак нависает. 
Не молитва 
И не ужин... 
Пусть по-новому, Исайя, 
Стол тебе послужит. 
А потом - к иному краю. 
В рай, конечно, не иначе... 
Тихо! 
Свечи догорают. 
Тихо. 
Сарра плачет... 
О-о-о время! 
«Плохо»... «Хорошо»... 
Оно и так 
И этак вертит, 
И если новым 
Срок пришёл, 
То, значит, старым - 
Время смерти... 
Да, если новым срок пришёл, 
То, значит, старым - 
Фэртиг... 

Послесловие

До Кракова - 
И до Варшавы - 
Сорок. 
Но лучше, чем всякий город, 
Свой, родной город. 
Разве дворцом сломите 
Маленькие, заплатанные, 
Знаете, домики, 
Где смеялись и плакали? 
Вот вам 
И меньше и больше. 
Каждому свой мессия! 
Инспектору 
Нужно Польшу, 
Портному - 
Россия. 
Сколько с ней было пройдено, 
Будет ещё пройдено! 
Милая, светлая родина, 
Свободная родина! 
Золото хуже меди, 
Если рукам верите... 
И Мотэле 
Не уедет, 
И даже 
В Америку. 
Не-ет, он шагал недаром 
В ногу с тревожным веком. 
И пусть он не комиссаром, 
Достаточно - 
Че-ло-ве-ком! 
Можно и без галопа 
К месту приехать: 
И Мотэле будет штопать 
Наши прорехи. 

. . . . . . . . . . . .

Милая, светлая родина, 
Свободная родина! 
Сколько с ней было пройдено, 
Будет ещё пройдено!!! 

1924 - 1925, Иркутск - Москва


Хедер - школа.
Давнэл - молился.
Тахрихим - саван.
Могендовид - шестиконечная звезда.
Талэс - молитвенное одеяние.
Цадики - мудрецы, учёные.

Биография

Иосиф Павлович Уткин родился 14 мая 1903 на станции Хинган в семье служащего Китайской восточной железной дороги. Очень скоро семья переехала в Иркутск, где и прошли ранние годы будущего поэта.

Иосифу удалось окончить трёхгодичную городскую школу и поступить в четырёхклассное училище, откуда, однако, на четвёртом году учёбы он был исключён - «за плохое поведение и вольномыслие, по совместительству». «Плохое поведение» состояло не только в мальчишеских шалостях. Мальчик пропускал занятия, ибо в это же время работал, - ему пришлось стать кормильцем семьи, брошенной отцом, и пойти «в люди». Иосиф устроился маркёром в биллиардную сибирского «Гранд-Отеля», где приходилось скрываться от школьных учителей, забредавших в ресторан; потом продавал вечерние газеты, разносил телеграммы; служил на кожевенном заводе.

С приходом Октября у 15-летнего Иосифа началась, по его словам, «активная политическая жизнь». Вместе со старшим братом Александром он идёт в рабочую дружину и участвует в антиколчаковском восстании, организованном большевиками. А в мае 1920 он, один из первых иркутских комсомольцев, отправляется добровольцем на Дальневосточный фронт.

Конец 1922 - поворотный момент в биографии Уткина. Он становится репортёром иркутской газеты «Власть труда», и вскоре имя его начинает появляться на страницах сибирских газет и журналов. Так с 19 лет начался его путь поэта.

На страницах «Власти труда» Уткин помещал свои первые стихи - написанные на скорую руку стихотворные репортажи-отклики на то, чем жила в те годы страна. Уткин писал о борьбе с религией, о биче беспризорщины, о горячо им любимой авиации, которая только что начала развиваться. Время от времени появлялись сатирические частушки, высмеивающие нэпмана, обывателя, мещанина и т.п. Печатавшиеся под наивной подписью «Утя», куплеты эти были довольно слабые, «работавшие», однако, на злобу дня.

В 1924 Иркутские губкомы партии и комсомола решают отправить Уткина учиться в Москву. В Москве началась уже настоящая литературная биография Уткина. В конце 1924 - начале 1925 на страницах московских журналов «Огонёк», «Прожектор» и «Смена» появились стихи Уткина о гражданской войне «Рассказ солдата», «Расстрел», «Песня о матери» и др.

Настоящий же успех принесла Уткину поэма «Повесть о рыжем Мотэле». Первое публичное чтение «Повести», состоявшееся во Вхутемасе на литературном вечере, послужило Уткину своего рода путёвкой в поэтическую жизнь. Опубликованная в 4-м номере «Молодой гвардии» за 1925 «Повесть» сразу стала заметным событием литературной жизни. Всех привлёк и заворожил её совершенно оригинальный стиль.

Четырёхлетие с 1925 по 1928 для творческого пути Уткина - период самый сложный и противоречивый. Именно в эти годы формируется его поэтический талант. Почти всё, о чём пишет поэт, он как бы пропускает через собственное лирическое «я» - мы остро чувствуем личность поэта, отношение к изображаемому, свойственное именно ему и никому другому. И в первую очередь - доброту к человеку, будь это герой гражданской войны или наивная «канцеляристка». Гуманность, большая человечность поэзии Уткина сразу была замечена критикой. Жизнерадостность, темперамент молодости обусловливали пристрастие поэта к ярким краскам и блеску, к декоративной росписи. Здесь таилась опасность потерять чувство меры. Но чаще в стихах поэта встречаются удачные поэтические находки; и, как правило, искусство их - в простоте и правдивости аналогии.

Весёлость, даже беззаботность не рождали у Уткина легкомысленного отношения к жизни. Напротив: многие стихи его - от интимной лирики до революционной песни - полны размышлений о судьбе родины и революции, о судьбе женщины, о судьбе своего сверстника... Сейчас, много лет спустя перечитывая эти стихи, мы можем упрекнуть их в некоторой наивности, но в целом они не вызывают у нас категорического несогласия.

Анализ творчества той поры позволяет сделать вывод о том, что его поэзии было свойственно известное противоречие. С одной стороны, она проникнута духом революционного героизма, она гуманна и вполне конкретна: в центре её - молодой современник, с живыми чувствами и мыслями, с естественной потребностью в земных радостях, даваемых мирной жизнью на мирной земле. С другой стороны, сам процесс этой, условно говоря, перенастройки поэтической лиры на новый лад носит несколько демонстративный и декларативный характер, причём тема личной жизни и тема строительства новых общественных отношений в творчестве Уткина подчас кажутся отъединёнными друг от друга. В его произведениях тех лет встречаются строки неожиданные или художественно немотивированные.

В самом начале 1927 вышла «Первая книга стихов» Уткина, составленная из произведений 1923-26 годов. С большой положительной рецензией на неё выступил Луначарский.

Конец 20-х - начало 30-х гг. был сложным периодом творческой биографии Уткина. Поэт одинаково отрицательно относился и к лефовцам, и к конструктивистам, и к платформе РАППа, считая своё творчество, свою литературную позицию ни от кого не зависимыми.

Годы 1930-31 можно назвать периодом искусственно сконструированной поэзии Уткина, или, как он сам назвал большинство стихотворений той поры, - периодом «публицистической лирики». Уткин пишет много стихов в газеты «Правда», «Известия», «Рабочая Москва», «Комсомольская правда» - о Красной Армии и комсомоле, о советской женщине и ударниках стройки, об электрификации и «бдительности у границы»... В 1931 лучшие из газетных стихов Уткина вышли отдельной книжкой под названием «Публицистическая лирика». Рецензия на неё была отрицательной. Нелепый ярлык «мелкобуржуазности» прилип к поэту.

Несомненно, что Уткин и сам не был удовлетворён своим творчеством; а главное - понял, что его добровольное отречение как поэта от самого себя было заблуждением. «Соль» дарования Уткина - глубоко прочувствованный мягкий лиризм. Публицистика была неорганичной для него и потому - «пресной».

Зрелая поэзия Уткина (1933-40) стала выражением этического «я» поэта. По сравнению с творчеством 20-х гг., в 30-е гг. лирика Уткина претерпевает вполне определённую и закономерную эволюцию. Она очищается от накипи декоративных «красивостей» и неуклюжих наивных назиданий. Стих проясняется, всё больше тяготея к народно-песенному. Теперь поэтическое ремесло даётся ему труднее, чем прежде, ибо со зрелостью к поэту пришла строгость и взыскательность.

Лирический герой зрелой поэзии Уткина - это не прежний жизнерадостный юноша, выглядевший порою несколько самодовольным в любовании своей неуёмной бодростью и собственным духовным возмужанием. Это - сдержанный и скромный в выражении чувств человек. Но сами чувства его, равно как и глубоко человечная суть остались неизменными. Неизменным и постоянным качеством поэзии Уткина осталась теплота его к человеку, что особенно заметно сказалось в его любовной лирике.

Но далеко не всё, как видел поэт, свершалось «для любви». Факты нарушения законности в конце 30-х гг. наложили отпечаток на творчество многих советских писателей, в том числе и на поэзию Уткина. Естественно, что некоторые свои вещи Уткин опубликовать в то время не мог. Вдобавок с каждым годом он всё строже и требовательнее относился к своей поэзии, оставляя в столе хорошие стихи о природе, любви и красоте человека. В его сборники, вышедшие в 30-е гг., вошло менее половины им написанного.

Но и та часть поэзии Уткина, которая была известна читателям и слушателям, пользовалась большой любовью и популярностью. Уткин был одним из весьма немногочисленных поэтов-лириков в годы, когда на лирическую поэзию был большой голод; значение его творчества трудно переоценить.

Последняя «мирная» поездка Уткина состоялась летом 1941. Ещё в июне поэт выступал в Севастополе, а в августе он оказался в брянских лесах - в качестве работника фронтовой газеты «На разгром врага».

В сентябре 1941, в бою под Ельней, Уткин был ранен осколком мины - ему оторвало четыре пальца правой руки. Это обстоятельство ни на единый день не вывело поэта из боевых рядов. Стихи свои он диктовал, даже находясь в полевом госпитале. Не прекращал он литературной работы и в Ташкенте, куда был отправлен на излечение. Менее чем за полугодовое пребывание Уткина в Ташкенте им были созданы две книжки фронтовой лирики - «Фронтовые стихи» и «Стихи о героях», а также альбом оборонных песен, написанных совместно с московскими композиторами.

И всё это время Уткин рвался «на линию огня», беспокоя высшие военные органы настойчивыми просьбами послать его на фронт. Наконец, летом 1942 Уткин вновь оказался на Брянском фронте - в качестве спецкора Совинформбюро, от газет «Правда» и «Известия».

В годы войны Уткин испытал большой духовный подъём, пережил как бы второе рождение. Дело было не просто в том, что поэзия Уткина чутко и мгновенно откликалась на ежедневные, совершаемые в боях и в тылу подвиги. Дело было и не в количестве написанных поэтом стихов (менее чем за три с половиной года Уткин написал их больше, чем за всё предвоенное семилетие). Суть и смысл «военного» творчества Уткина в том, что его поэзия поднялась до искусства, необходимого народу в самом прямом и непосредственном значении этого слова.

Поэт дышал этой атмосферой военных лет, потому ему и удалось передать её: трагическую и оптимистическую, героическую и будничную, полную любви к родной земле и презрения к захватчикам её, насыщенную патриотизмом - и местью, великодушием - и беспощадностью.

В войну было создано немало песен на его стихи «Провожала сына мать», «Дед», «Бабы», «Я видел девочку убитую», «Над родиной грозные тучи», «Я видел сам» и др.

Летом 1944 вышел последний сборник произведений Уткина - «О родине, о дружбе, о любви», - маленькая, карманного размера, книжечка, вобравшая в себя лучшее из написанного поэтом.

А 13 ноября 1944 трагически и нелепо оборвалась его жизнь. Возвращаясь с Западного фронта, Уткин погиб в авиакатастрофе, случившейся совсем неподалёку от Москвы. Погиб на взлёте творческого пути, в расцвете дарования, не дожив и до 42 лет.


УТКИН, Иосиф Павлович [15(28). V. 1903, ст. Хинган, ныне Хинганск, Хабаровского края, - 13.XI.1944] - русский советский поэт. Родился в семье железнодорожного служащего. Детство провёл в Иркутске. В 1920-22 служил в Красной Армии. В 1927 окончил Московский институт журналистики. Печататься начал в 1922. Первый крупный литературный успех - «Повесть о рыжем Мотэле» (1925) - поэма о «перевёрнутом» Октябрём быте и укладе провинциального еврейства. В 1927 вышла «Первая книга стихов» Уткина, включившая произведения 1923-26. Сборник заслужил положительный отзыв А. В. Луначарского, отметившего, что поэзия Уткина есть «...музыка перестройки наших инструментов с боевого лада на культурный».

В 1928 Уткин с А. А. Жаровым и А. И. Безыменским ездил за границу; в Италии встречался с М. Горьким. В 1928 Уткин пишет сатирическую поэму-памфлет «Шесть глав». В 1927-32 создаёт поэму «Милое детство» (1933) - о молодом современнике, порвавшем с мещанской роднёй и пришедшем в революцию. По отношению к этой поэме, как и к ряду стихов Уткина 20-х годов, критика высказала упрёки в абстрактном гуманизме и «демобилизационных настроениях» (например, стихотворение «Гитара»). В 1931 вышел сборник Уткина «Публицистическая лирика». Последующие поэтические сборники - «Избранные стихи» (1935, 1936), «Стихи» (1935, 1937, 1939), «Лирика» (1939) - включают наиболее зрелые произведения поэта. Сочетание революционного пафоса с мягкой лиричностью сделало поэзию Уткина популярной в 30-е годы. Лирика его со временем освобождается от ложной многозначительности и украшательства, обретает ясный, строгий и простой стиль («Тройка», «Над мирным деревянным бытом...», «Утро», «Счастье» и другие).

В 30-е годы Уткин заведует отделом поэзии в Гослитиздате, работает с молодыми поэтами, много ездит по стране, выступая с чтением стихов. В 1941 он уходит добровольцем на фронт. Осенью 1941 был ранен. После излечения едет на фронт в качестве военного корреспондента. Лирика Уткина военных лет (сборники «Стихи о героях», «Фронтовые стихи», «Я видел сам», все - 1942) напевна, легко переложима на музыку («Заздравная песня», «Гвардейский марш», «Родине», «В дороге»). В лучших стихах поэт достигает глубины и значительности, не теряя лирической проникновенности и задушевности. В 1942-43 пишет прозаическое произведение «Рассказ майора Трухлева» (не завершён). В 1944 вышел последний поэтический сборник Уткина «О родине. О дружбе. О любви». Погиб в авиационной катастрофе под Москвой, возвращаясь с Западного фронта.

Соч.: Стихотворения и поэмы. [Вступ. ст. З. Паперного], М., 1961; Стихотворения и поэмы. [Вступ. ст. А. Саакянц], М. - Л., 1966.

Лит.: Луначарский А. В., Собр. соч., т. 2, М., 1964, с. 317-19, 327-29, 348-53; Сельвинский И., Поэзия Иосифа Уткина, «Лит. газета», 1944, 2 дек.; Саакянц А., Иосиф Уткин. Очерк жизни и творчества, М., 1969; В ногу с тревожным веком. Воспоминания об Иосифе Уткине, М., 1971; Тарасенков Ан., Рус. поэты XX века. 1900-1955. Библиография, М., 1966.

А. А. Саакянц

Краткая литературная энциклопедия: В 9 т. - Т. 7. - М.: Советская энциклопедия, 1972


УТКИН Иосиф Павлович [1903] - современный поэт. Родился в интеллигентной еврейской семье в Китае, на ст. Хинган Восточно-Китайской ж. д. Учился в Иркутской гимназии. В 1920 ушёл добровольцем в Красную армию. Печатается с 1923.

Большинство стихотворений Уткина первого периода посвящено темам войны - гражданской и империалистической. Для поэта характерна романтическая трактовка этих тем и своего рода эстетское приукрашивание войны: «Красивые, во всём красивом, они несли свои тела...». «А впереди, как лебедь тонкий,... скакал безусый офицер». Уткин восторженно воспевает бои, атаки, часто поэтизируя военный героизм сам по себе, безотносительно к его цели («Атака», «Барабанщик» и др.). В стихах о войне отразился отвлечённый гуманизм поэта, затушёвывающего социальную сущность империалистической и гражданской войн. Особенно в этом отношении показательна «Песня о матери» [1925], в которой мать проклинает сына, вернувшегося с фронта, за то, что он убил «семнадцать».

Наиболее популярное произведение Уткина - «Повесть о рыжем Мотэле» [1924-1925]. Её основной мотив - отстаивание права маленького человека из трудящейся бедноты на счастливую жизнь. Правда, счастье понимается в «Повести» узко, лишь как личное благополучие. Главный герой - портной Мотеле - является по существу мечтателем, а не активным борцом за переделку действительности. Он противопоставляет счастью богачей свою полунищую судьбу обойденного, но не поднимается до сознательной ненависти к ним. Тонкий юмор и лёгкая ирония, передача интонации еврейского языка, лексики еврейского местечка, употребление языковых образов, тесно связанных с изображаемым бытом («Висели пуговки звёзд и лунная ермолка», «Дни затараторили, как торговка Мэд»), придают своеобразный отпечаток, лирическую окрашенность всему произведению. Поэма насыщена бодростью, оптимизмом - настроениями, характерными для всего творчества Уткина.

В последующие годы в поэзии Уткина прорываются иногда настроения успокоенности. Переход от гражданской войны к нэпу воспринимается поэтом как осуществление заветной мечты о тихом счастьи: «Мне за былую муку покой теперь хорош».

Эти настроения были недолговременны, и в своих дальнейших стихах Уткин стремится ответить на новые запросы современности. В произведениях «Герой нашего времени», «По дороге домой» [1934] выступает лирический образ поэта-интеллигента, жалующегося на свою неполноценность, пытающегося найти нужные слова, новые темы, стоящие на уровне эпохи. Поэту «хочется встать эпохе во фланг и рост», среди пролетариата ищет он «героя из героев».

В дальнейшем [1934-1935] Уткин опять возвращается к темам гражданской войны («Песня о ресторане «Крит», «Сибирская песня», «Комсомольская песня», «Бой»). В этих стихах Уткин рвёт с былыми эстетствующими тенденциями, стремясь реалистически осмыслить действительность. Обновляется словарь Уткина, удачно использующего иногда художественные приёмы фольклорного, частушечного творчества («Батя», 1934). Поэзии Уткина свойственны жизнерадостный, весёлый юмор, задушевный лиризм, острота и меткость характеристик отдельных персонажей. Но наряду с этим язык временами небрежен, образы не отточены и штампованы, отделка стиха недостаточна.

Библиография: I. Повесть о рыжем Мотеле, господине инспекторе, раввине Иссайе и комиссаре Блох, М., 1926 (неск. изд.). Первая книга стихов, Гиз, М., 1927 (5-е изд., М., 1931); Изморозь, М., 1927; Герой нашего времени, «Молодая гвардия», 1930, № 1, Публицистическая лирика, изд. «Огонёк», М., 1931; Стихи о войне, Гихл, М., 1933; Милое детство. Поэма, изд., «Молодая гвардия», М., 1933; Избранные стихи, Гослитиздат, М., 1935 и М., 1936; Стихи, изд. «Молодая гвардия», [М.], 1935; Стихи, издание, «Советский писатель», Москва, 1937.

Н. Любович

Литературная энциклопедия: В 11 т. - [М.], 1929-1939.