Фёдор Тютчев

Фёдор Тютчев. Theodor Tyutchev

Тютчев Фёдор Иванович [23 ноября (5 декабря) 1803, село Овстуг Орловской губернии - 15 (27) июля 1873, Царское Село], русский поэт, член-корреспондент Петербургской АН (1857). Духовно-напряжённая философская поэзия Тютчева передаёт трагическое ощущение космических противоречий бытия. Символический параллелизм в стихах о жизни природы, космические мотивы. Любовная лирика (в т. ч. стихи «Денисьевского цикла»). В публицистических статьях тяготел к панславизму.

Подробнее

Фотогалерея (18)

Статьи (2) о Ф. Тютчеве

Стихи (141):

***

Всё отнял у меня казнящий бог: 
   Здоровье, силу воли, воздух, сон, 
Одну тебя при мне оставил он, 
   Чтоб я ему ещё молиться мог. 

Февраль 1873


Музыка С. Рахманинова.

Памяти М. К. Политковской

Elle a ete douce devant la mort... 
Многозначительное слово
Тобою оправдалось вновь:
В крушении всего земного
Была ты - кротость и любовь.

В самом преддверье тьмы могильной
Не оскудел в последний час
Твоей души любвеобильной
Неисчерпаемый запас...

И та же любящая сила,
С какой, себе не изменя,
Ты до конца переносила
Весь жизни труд, всю злобу дня, -

Та ж торжествующая сила
Благоволенья и любви,
Не отступив, приосенила
Часы последние твои.

И ты, смиренна и послушна,
Все страхи смерти победив,
Навстречу ей шла благодушно,
Как на отеческий призыв.

О, сколько душ, тебя любивших,
О, сколько родственных сердец -
Сердец, твоею жизнью живших,
Твой ранний поразит конец!

Я поздно встретился с тобою
На жизненном моём пути,
Но с задушевною тоскою
Я говорю тебе: прости.

В наш век отчаянных сомнений,
В наш век, неверием больной,
Когда всё гуще сходят тени
На одичалый мир земной, -

О, если в страшном раздвоенье,
В котором жить нам суждено,
Ещё одно есть откровенье,
Есть уцелевшее звено

С великой тайною загробной,
Так это - видим, верим мы -
Исход души, тебе подобной,
Её исход из нашей тьмы.

1872


Elle a ete douce devant la mort - Она была кроткой перед лицом смерти (франц.).

***

От жизни той, что бушевала здесь, 
От крови той, что здесь рекой лилась, 
Что уцелело, что дошло до нас? 
Два-три кургана, видимых поднесь... 

Да два-три дуба выросли на них, 
Раскинувшись и широко и смело. 
Красуются, шумят, - и нет им дела, 
Чей прах, чью память роют корни их. 

Природа знать не знает о былом, 
Ей чужды наши призрачные годы, 
И перед ней мы смутно сознаём 
Себя самих - лишь грёзою природы. 

Поочерёдно всех своих детей, 
Свершающих свой подвиг бесполезный, 
Она равно приветствует своей 
Всепоглощающей и миротворной бездной. 

17 августа 1871


Чёрное море

Пятнадцать лет с тех пор минуло, 
Прошёл событий целый ряд, 
Но вера нас не обманула - 
И севастопольского гула 
Последний слышим мы раскат. 

Удар последний и громовый, 
Он грянул вдруг, животворя; 
Последнее в борьбе суровой 
Теперь лишь высказано слово; 
То слово - русского царя. 

И всё, что было так недавно 
Враждой воздвигнуто слепой, 
Так нагло, так самоуправно, 
Пред честностью его державной 
Всё рушилось само собой. 

И вот: свободная стихия, - 
Сказал бы наш поэт родной *, - 
Шумишь ты, как во дни былые, 
И катишь волны голубые, 
И блещешь гордою красой!.. 

Пятнадцать лет тебя держало 
Насилье в западном плену; 
Ты не сдавалась и роптала, 
Но час пробил - насилье пало: 
Оно пошло как ключ ко дну. 

Опять зовёт и к делу нудит 
Родную Русь твоя волна, 
И к распре той, что бог рассудит, 
Великий Севастополь будит 
От заколдованного сна. 

И то, что ты во время оно 
От бранных скрыла непогод 
В своё сочувственное лоно, 
Отдашь ты нам - и без урона - 
Бессмертный черноморский флот. 

Да, в сердце русского народа 
Святиться будет этот день, - 
Он - наша внешняя свобода, 
Он Петропавловского свода 
Осветит гробовую сень... 

Начало марта 1871


* А. Пушкин.

***

Брат, столько лет сопутствовавший мне, 
И ты ушёл, куда мы все идём, 
И я теперь на голой вышине 
Стою один, - и пусто всё кругом. 

И долго ли стоять тут одному? 
День, год-другой - и пусто будет там, 
Где я теперь, смотря в ночную тьму 
И - что со мной, не сознавая сам... 

Бесследно всё - и так легко не быть! 
При мне иль без меня - что нужды в том? 
Всё будет то ж - и вьюга так же выть, 
И тот же мрак, и та же степь кругом. 

Дни сочтены, утрат не перечесть, 
Живая жизнь давно уж позади, 
Передового нет, и я, как есть, 
На роковой стою очереди. 

11 декабря 1870


***

Князю А. М. Горчакову 
Да, вы сдержали ваше слово: 
Не двинув пушки, ни рубля, 
В свои права вступает снова 
Родная русская земля. 

И нам завещанное море 
Опять свободною волной, 
О кратком позабыв позоре, 
Лобзает берег свой родной. 

Счастлив в наш век, кому победа 
Далась не кровью, а умом, 
Счастлив, кто точку Архимеда 
Умел сыскать в себе самом, - 

Кто, полный бодрого терпенья, 
Расчёт с отвагой совмещал - 
То сдерживал свои стремленья, 
То своевременно дерзал. 

Но кончено ль противоборство? 
И как могучий ваш рычаг 
Осилит в умниках упорство 
И бессознательность в глупцах? 

Ноябрь - начало декабря 1870


***

А. В. Пл[етнё]вой
Чему бы жизнь нас ни учила, 
Но сердце верит в чудеса: 
Есть нескудеющая сила, 
Есть и нетленная краса. 

И увядание земное 
Цветов не тронет неземных, 
И от полуденного зноя 
Роса не высохнет на них. 

И эта вера не обманет 
Того, кто ею лишь живёт, 
Не всё, что здесь цвело, увянет, 
Не всё, что было здесь, пройдёт! 

Но этой веры для немногих 
Лишь тем доступна благодать, 
Кто в искушеньях жизни строгих, 
Как вы, умел, любя, страдать. 

Чужие врачевать недуги 
Своим страданием умел, 
Кто душу положил за други 
И до конца всё претерпел. 

Начало ноября 1870


***

Веленью высшему покорны, 
У мысли стоя на часах, 
Не очень были мы задорны, 
Хоть и со штуцером в руках. 

Мы им владели неохотно, 
Грозили редко - и скорей 
Не арестантский, а почётный 
Держали караул при ней. 

27 октября 1870


Два единства

Из переполненной господним гневом чаши 
Кровь льётся через край, и Запад тонет в ней. 
Кровь хлынет и на вас, друзья и братья наши! - 
   Славянский мир, сомкнись тесней... 

«Единство, - возвестил оракул наших дней, - 
Быть может спаяно железом лишь и кровью...» 
Но мы попробуем спаять его любовью, - 
   А там увидим, что прочней... 

Конец сентября 1870


***

К. Б.
Я встретил вас - и всё былое 
В отжившем сердце ожило; 
Я вспомнил время золотое - 
И сердцу стало так тепло... 

Как поздней осени порою 
Бывают дни, бывает час, 
Когда повеет вдруг весною 
И что-то встрепенётся в нас, - 

Так, весь обвеян духовеньем 
Тех лет душевной полноты, 
С давно забытым упоеньем 
Смотрю на милые черты... 

Как после вековой разлуки, 
Гляжу на вас, как бы во сне, - 
И вот -  слышнее стали звуки, 
Не умолкавшие во мне... 

Тут не одно воспоминанье, 
Тут жизнь заговорила вновь, - 
И то же в вас очарованье, 
И та ж в душе моей любовь!.. 

26 июля 1870


[1]
Положено на музыку - Донауровым, Шереметевым и др.
Адресатом стихотворения традиционно считалась А. М. фон Лерхенфельд, в замужестве баронесса Крюденер (1808-1888). Возможно, обращено к сестре первой жены Тютчева Клотильде Ботмер, в замужестве Мальтиц (1809-1882).

***

Природа - сфинкс. И тем она верней 
Своим искусом губит человека, 
Что, может статься, никакой от века 
Загадки нет и не было у ней. 

Август 1869


[2]

В деревне

Что за отчаянные крики, 
И гам, и трепетанье крыл? 
Кто этот гвалт безумно дикий 
Так неуместно возбудил? 
Ручных гусей и уток стая 
Вдруг одичала и летит. 
Летит - куда, сама не зная, 
И как шальная голосит. 

Какой внезапною тревогой 
Звучат все эти голоса! 
Не пёс, а бес четвероногий, 
Бес, обернувшийся во пса, 
В порыве буйства, для забавы, 
Самоуверенный нахал, 
Смутил покой их величавый 
И их размыкал, разогнал! 

И словно сам он, вслед за ними, 
Для довершения обид, 
С своими нервами стальными, 
На воздух взвившись, полетит! 
Какой же смысл в движенье этом? 
Зачем вся эта трата сил? 
Зачем испуг таким полетом 
Гусей и уток окрылил? 

Да, тут есть цель! В ленивом стаде 
Замечен страшный был застой, 
И нужен стал, прогресса ради, 
Внезапный натиск роковой. 
И вот благое провиденье 
С цепи спустило сорванца, 
Чтоб крыл своих предназначенье 
Не позабыть им до конца. 

Так современных проявлений 
Смысл иногда и бестолков, - 
Но тот же современный гений 
Всегда их выяснить готов. 
Иной, ты скажешь, просто лает, 
А он свершает высший долг - 
Он, осмысляя, развивает 
Утиный и гусиный толк. 

16 августа 1869


***

Две силы есть - две роковые силы, 
Всю жизнь свою у них мы под рукой, 
От колыбельных дней и до могилы, - 
Одна есть Смерть, другая - Суд людской. 

И та и тот равно неотразимы, 
И безответственны и тот и та, 
Пощады нет, протесты нетерпимы, 
Их приговор смыкает всем уста... 

Но Смерть честней - чужда лицеприятью, 
Не тронута ничем, не смущена, 
Смиренную иль ропщущую братью - 
Своей косой равняет всех она. 

Свет не таков: борьбы, разноголосья - 
Ревнивый властелин - не терпит он, 
Не косит сплошь, но лучшие колосья 
Нередко с корнем вырывает вон. 

И горе ей - увы, двойное горе, - 
Той гордой силе, гордо-молодой, 
Вступающей с решимостью во взоре, 
С улыбкой на устах - в неравный бой. 

Когда она, при роковом сознанье 
Всех прав своих, с отвагой красоты, 
Бестрепетно, в каком-то обаяньи 
Идёт сама навстречу клеветы, 

Личиною чела не прикрывает, 
И не даёт принизиться челу, 
И с кудрей молодых, как пыль, свевает 
Угрозы, брань и страстную хулу, - 

Да, горе ей - и чем простосердечней, 
Тем кажется виновнее она... 
Таков уж свет: он там бесчеловечней, 
Где человечно-искренней вина. 

Март 1869


***

Нам не дано предугадать, 
Как слово наше отзовётся, - 
И нам сочувствие даётся, 
Как нам даётся благодать... 

27 февраля 1869


[2]
[Предлагаю посмотреть моё стихотворение: «Наше слово».]

***

   Великий день Кирилловой кончины - 
Каким приветствием сердечным и простым 
   Тысячелетней годовщины 
   Святую память мы почтим? 

Какими этот день запечатлеть словами, 
   Как не словами, сказанными им, 
Когда, прощаяся и с братом и с друзьями, 
Он нехотя свой прах тебе оставил, Рим... 

   Причастные его труду, 
Чрез целый ряд веков, чрез столько поколений, 
И мы, и мы его тянули борозду 
   Среди соблазнов и сомнений. 

И в свой черёд, как он, не довершив труда, 
И мы с неё сойдём, и, словеса святые 
Его воспомянув, воскликнем мы тогда: 
«Не изменяй себе, великая Россия! 

   Не верь, не верь чужим, родимый край, 
Их ложной мудрости иль наглым их обманам, 
И, как святой Кирилл, и ты не покидай 
   Великого служения славянам»... 

13 февраля 1869


***

Печати русской доброхоты, 
Как всеми вами, господа, 
Тошнит её - но вот беда, 
Что дело не дойдёт до рвоты. 

1868 (?)


Михаилу Петровичу Погодину

Стихов моих вот список безобразный - 
Не заглянув в него, дарю им вас, 
Не совладал с моею ленью праздной, 
Чтобы она хоть вскользь им занялась... 

В наш век стихи живут два-три мгновенья, 
Родились утром, к вечеру умрут... 
О чём же хлопотать? Рука забвенья 
Как раз свершит свой корректурный труд. 

Конец августа 1868


***

В небе тают облака, 
И, лучистая на зное, 
В искрах катится река, 
Словно зеркало стальное... 

Час от часу жар сильней, 
Тень ушла к немым дубровам, 
И с белеющих полей 
Веет запахом медовым. 

Чудный день! Пройдут века - 
Так же будут, в вечном строе, 
Течь и искриться река 
И поля дышать на зное. 

2 августа 1868


Пожары

 
Широко, необозримо, 
Грозной тучею сплошной, 
Дым за дымом, бездна дыма 
Тяготеет над землёй. 

Мёртвый стелется кустарник, 
Травы тлятся, не горят, 
И сквозит на крае неба 
Обожжённых елей ряд. 

На пожарище печальном 
Нет ни искры, дым один, - 
Где ж огонь, злой истребитель, 
Полномочный властелин? 

Лишь украдкой, лишь местами, 
Словно красный зверь какой, 
Пробираясь меж кустами, 
Пробежит огонь живой! 

Но когда наступит сумрак, 
Дым сольётся с темнотой, 
Он потешными огнями 
Весь осветит лагерь свой. 

Пред стихийной вражьей силой 
Молча, руки опустя, 
Человек стоит уныло - 
БеспомОщное дитя. 

16 июля 1868


***

Опять стою я над Невой, 
И снова, как в былые годы, 
Смотрю и я, как бы живой, 
На эти дремлющие воды. 

Нет искр в небесной синеве, 
Всё стихло в бледном обаянье, 
Лишь по задумчивой Неве 
Струится лунное сиянье. 

Во сне ль всё это снится мне, 
Или гляжу я в самом деле, 
На что при этой же луне 
С тобой живые мы глядели? 

Июнь 1868


[2]

***

Как ни тяжёл последний час - 
Та непонятная для нас 
Истома смертного страданья, - 
Но для души ещё страшней 
Следить, как вымирают в ней 
Все лучшие воспоминанья... 

14 октября 1867


***

Напрасный труд - нет, их не вразумишь, - 
Чем либеральней, тем они пошлее, 
Цивилизация - для них фетиш, 
Но недоступна им её идея. 

Как перед ней ни гнитесь, господа, 
Вам не снискать признанья от Европы: 
В её глазах вы будете всегда 
Не слуги просвещенья, а холопы. 

Май 1867


Славянам

  Man muss die Slaven an die Mauer drucken *
Они кричат, они грозятся: 
«Вот к стенке мы славян прижмём!» 
Ну, как бы им не оборваться 
В задорном натиске своём! 

Да, стенка есть - стена большая, - 
И вас не трудно к ней прижать. 
Да польза-то для них какая? 
Вот, вот что трудно угадать. 

Ужасно та стена упруга, 
Хоть и гранитная скала, - 
Шестую часть земного круга 
Она давно уж обошла... 

Её не раз и штурмовали - 
Кой-где сорвали камня три, 
Но напоследок отступали 
С разбитым лбом богатыри... 

Стоит она, как и стояла, 
Твердыней смотрит боевой: 
Она не то чтоб угрожала, 
Но... каждый камень в ней живой. 

Так пусть же бешеным напором 
Теснят вас немцы и прижмут 
К её бойницам и затворам, - 
Посмотрим, что они возьмут! 

Как ни бесись вражда слепая, 
Как ни грози вам буйство их, - 
Не выдаст вас стена родная, 
Не оттолкнёт она своих. 

Она расступится пред вами 
И, как живой для вас оплот, 
Меж вами станет и врагами 
И к ним поближе подойдёт. 

11-16 мая 1867


* Славян должно прижать к стене (нем.).

Славянам

Привет вам задушевный, братья, 
Со всех Славянщины концов, 
Привет наш всем вам, без изъятья! 
Для всех семейный пир готов! 
Недаром вас звала Россия 
На праздник мира и любви; 
Но знайте, гости дорогие, 
Вы здесь не гости, вы - свои! 

Вы дома здесь, и больше дома, 
Чем там, на родине своей, - 
Здесь, где господство незнакомо 
Иноязыческих властей, 
Здесь, где у власти и подданства 
Один язык, один для всех, 
И не считается Славянство 
За тяжкий первородный грех! 

Хотя враждебною судьбиной 
И были мы разлучены, 
Но всё же мы народ единый, 
Единой матери сыны; 
Но всё же братья мы родные! 
Вот, вот что ненавидят в нас! 
Вам не прощается Россия, 
России - не прощают вас! 

Смущает их, и до испугу, 
Что вся славянская семья 
В лицо и недругу и другу 
Впервые скажет: - Это я! 
При неотступном вспоминанье 
О длинной цепи злых обид 
Славянское самосознанье, 
Как божья кара, их страшит! 

Давно на почве европейской, 
Где ложь так пышно разрослась, 
Давно наукой фарисейской 
Двойная правда создалась: 
Для них - закон и равноправность, 
Для нас - насилье и обман, 
И закрепила стародавность 
Их, как наследие славян. 

И то, что длилося веками, 
Не истощилось и поднесь, 
И тяготеет и над нами - 
Над нами, собранными здесь... 
Ещё болит от старых болей 
Вся современная пора... 
Не тронуто Коссово поле, 
Не срыта Белая Гора! 

А между нас - позор немалый, - 
В славянской, всем родной среде, 
Лишь тот ушёл от их опалы 
И не подвергся их вражде, 
Кто для своих всегда и всюду 
Злодеем был передовым: 
Они лишь нашего Иуду 
Честят лобзанием своим. 

Опально-мировое племя, 
Когда же будешь ты народ? 
Когда же упразднится время 
Твоей и розни и невзгод, 
И грянет клич к объединенью, 
И рухнет то, что делит нас?.. 
Мы ждём и верим провиденью - 
Ему известны день и час... 

И эта вера в правду бога 
Уж в нашей не умрёт груди, 
Хоть много жертв и горя много 
Ещё мы видим впереди... 
Он жив - верховный промыслитель, 
И суд его не оскудел, 
И слово царь-освободитель 
За русский выступит предел... 

Начало мая 1867


***

Ты долго ль будешь за туманом 
Скрываться, Русская звезда, 
Или оптическим обманом 
Ты обличишься навсегда? 

Ужель навстречу жадным взорам, 
К тебе стремящимся в ночи, 
Пустым и ложным метеором 
Твои рассыплются лучи? 

Всё гуще мрак, всё пуще горе, 
Всё неминуемей беда - 
Взгляни, чей флаг там гибнет в море, 
Проснись - теперь иль никогда... 

20 декабря 1866


***

Умом Россию не понять, 
Аршином общим не измерить: 
У ней особенная стать - 
В Россию можно только верить. 

28 ноября 1866


[2]
[Предлагаю посмотреть моё стихотворение: «Вариации из Тютчева».]

***

Когда дряхлеющие силы 
Нам начинают изменять 
И мы должны, как старожилы, 
Пришельцам новым место дать, - 

Спаси тогда нас, добрый гений, 
От малодушных укоризн, 
От клеветы, от озлоблений 
На изменяющую жизнь; 

От чувства затаённой злости 
На обновляющийся мир, 
Где новые садятся гости 
За уготованный им пир; 

От желчи горького сознанья, 
Что нас поток уж не несёт 
И что другие есть призванья, 
Другие вызваны вперёд; 

Ото всего, что тем задорней, 
Чем глубже крылось с давних пор, - 
И старческой любви позорней 
Сварливый старческий задор. 

Начало сентября 1866


***

Когда сочувственно на наше слово 
     Одна душа отозвалась - 
Не нужно нам возмездия иного, 
     Довольно с нас, довольно с нас... 

12 апреля 1866


***

Est in arundineis modulatio musica ripis. *
Певучесть есть в морских волнах, 
Гармония в стихийных спорах, 
И стройный мусикийский шорох 
Струится в зыбких камышах. 

Невозмутимый строй во всём, 
Созвучье полное в природе, - 
Лишь в нашей призрачной свободе 
Разлад мы с нею сознаём. 

Откуда, как разлад возник? 
И отчего же в общем хоре 
Душа не то поёт, что море, 
И ропщет мыслящий тростник? 

1865


[2]
* Есть музыкальная стройность в прибрежных тростниках (лат.)

***

Как ни бесилося злоречье, 
Как ни трудилося над ней, 
Но этих глаз чистосердечье - 
Оно всех демонов сильней. 

Всё в ней так искренно и мило, 
Так все движенья хороши; 
Ничто лазури не смутило 
Её безоблачной души. 

К ней и пылинка не пристала 
От глупых сплетней, злых речей; 
И даже клевета не смяла 
Воздушный шёлк её кудрей. 

21 декабря 1865


***

Ночное небо так угрюмо, 
Заволокло со всех сторон. 
То не угроза и не дума, 
То вялый, безотрадный сон. 
Одни зарницы огневые, 
Воспламеняясь чередой, 
Как демоны глухонемые, 
Ведут беседу меж собой. 

Как по условленному знаку, 
Вдруг неба вспыхнет полоса, 
И быстро выступят из мраку 
Поля и дальние леса. 
И вот опять всё потемнело, 
Всё стихло в чуткой темноте - 
Как бы таинственное дело 
Решалось там - на высоте. 

18 августа 1865


[2]

***

Как неожиданно и ярко, 
На влажной неба синеве, 
Воздушная воздвиглась арка 
В своём минутном торжестве! 
Один конец в леса вонзила, 
Другим за облака ушла - 
Она полнеба обхватила 
И в высоте изнемогла. 

О, в этом радужном виденье 
Какая нега для очей! 
Оно дано нам на мгновенье, 
Лови его - лови скорей! 
Смотри - оно уж побледнело, 
Ещё минута, две - и что ж? 
Ушло, как то уйдёт всецело, 
Чем ты и дышишь и живёшь. 

5 августа 1865


[2]

Накануне годовщины 4 августа 1864 г.

Вот бреду я вдоль большой дороги 
В тихом свете гаснущего дня, 
Тяжело мне, замирают ноги... 
Друг мой милый, видишь ли меня? 

Всё темней, темнее над землёю - 
Улетел последний отблеск дня... 
Вот тот мир, где жили мы с тобою, 
Ангел мой, ты видишь ли меня? 

Завтра день молитвы и печали, 
Завтра память рокового дня... 
Ангел мой, где б души ни витали, 
Ангел мой, ты видишь ли меня? 

3 августа 1865


[2]

***

Есть и в моём страдальческом застое 
Часы и дни ужаснее других... 
Их тяжкий гнёт, их бремя роковое 
Не выскажет, не выдержит мой стих. 

Вдруг всё замрёт. Слезам и умиленью 
Нет доступа, всё пусто и темно, 
Минувшее не веет лёгкой тенью, 
А под землёй, как труп, лежит оно. 

Ax, и над ним в действительности ясной, 
Но без любви, без солнечных лучей, 
Такой же мир бездушный и бесстрастный, 
Не знающий, не помнящий о ней. 

И я один, с моей тупой тоскою, 
Хочу сознать себя и не могу - 
Разбитый чёлн, заброшенный волною 
На безымянном диком берегу. 

О господи, дай жгучего страданья 
И мертвенность души моей рассей: 
Ты взял её, но муку вспоминанья, 
Живую муку мне оставь по ней, - 

По ней, по ней, свой подвиг совершившей 
Весь до конца в отчаянной борьбе, 
Так пламенно, так горячо любившей 
Наперекор и людям и судьбе, - 

По ней, по ней, судьбы не одолевшей, 
Но и себя не давшей победить, 
По ней, по ней, так до конца умевшей 
Страдать, молиться, верить и любить. 

Конец марта 1865


[2]

***

Как хорошо ты, о море ночное, -
Здесь лучезарно, там сизо-темно...
В лунном сиянии, словно живое,
Ходит, и дышит, и блещет оно...

На бесконечном, на вольном просторе
Блеск и движение, грохот и гром...
Тусклым сияньем облитое море,
Как хорошо ты в безлюдье ночном!

Зыбь ты великая, зыбь ты морская,
Чей это праздник так празднуешь ты?
Волны несутся, гремя и сверкая,
Чуткие звёзды глядят с высоты.

В этом волнении, в этом сиянье,
Весь, как во сне, я потерян стою -
О, как охотно бы в их обаянье
Всю потопил бы я душу свою...

Ницца, 2 января 1865


***

О, этот Юг, о, эта Ницца! 
О, как их блеск меня тревожит! 
Жизнь, как подстреленная птица, 
Подняться хочет - и не может. 
Нет ни полёта, ни размаху - 
Висят поломанные крылья, 
И вся она, прижавшись к праху, 
Дрожит от боли и бессилья... 

21 ноября - 13 декабря 1864


***

Утихла биза... Легче дышит
Лазурный сонм женевских вод -
И лодка вновь по ним плывёт,
И снова лебедь их колышет.

Весь день, как летом, солнце греет -
Деревья блещут пестротой -
И воздух ласковой волной
Их пышность ветхую лелеет.

А там, в торжественном покое,
Разоблачённая с утра, -
Сияет Белая Гора,
Как откровенье неземное -

Здесь сердце так бы всё забыло,
Забыло б муку всю свою, -
Когда бы там - в родном краю -
Одной могилой меньше было...

11 октября 1864


Посвящено памяти Е. А. Денисьевой, о её могиле на Волковом кладбище в Петербурге говорится в последней строфе. Написано в Женеве, в заграничной поездке, предпринятой Ф. И. Тютчевым после смерти Е. А. Денисьевой, в 1864 г.
Биза - северный ветер на Женевском озере, от фр. bise - северный ветер.
Белая гора - дословный перевод названия горы Монблан (фр. mont - гора и blanc - белый).

***

Весь день она лежала в забытьи, 
И всю её уж тени покрывали. 
Лил тёплый летний дождь - его струи 
  По листьям весело звучали. 

И медленно опомнилась она, 
И начала прислушиваться к шуму, 
И долго слушала - увлечена, 
Погружена в сознательную думу... 

И вот, как бы беседуя с собой, 
Сознательно она проговорила 
(Я был при ней, убитый, но живой): 
  «О, как всё это я любила!» 

................................

Любила ты, и так, как ты, любить - 
Нет, никому ещё не удавалось! 
О господи!.. и это пережить... 
И сердце на клочки не разорвалось... 

1864


Его светлости князю А. А. Суворову

Гуманный внук воинственного деда, 
Простите нам, наш симпатичный князь, 
Что русского честим мы людоеда, 
Мы, русские, Европы не спросясь!.. 

Как извинить пред вами эту смелость? 
Как оправдать сочувствие к тому, 
Кто отстоял и спас России целость, 
Всем жертвуя призванью своему, - 

Кто всю ответственность, весь труд и бремя 
Взял на себя в отчаянной борьбе, 
И бедное, замученное племя, 
Воздвигнув к жизни, вынес на себе, - 

Кто, избранный для всех крамол мишенью, 
Стал и стоит, спокоен, невредим, 
Назло врагам, их лжи и озлобленью, 
Назло, увы, и пошлостям родным. 

Так будь и нам позорною уликой 
Письмо к нему от нас, его друзей! 
Но нам сдаётся, князь, ваш дед великий 
Его скрепил бы подписью своей. 

12 ноября 1863


***

Ужасный сон отяготел над нами, 
Ужасный, безобразный сон: 
В крови до пят, мы бьёмся с мертвецами, 
Воскресшими для новых похорон. 

Осьмой уж месяц длятся эти битвы 
Геройский пыл, предательство и ложь, 
Притон разбойничий в дому молитвы, 
В одной руке распятие и нож. 

И целый мир, как опьянённый ложью, 
Все виды зла, все ухищренья зла!.. 
Нет, никогда так дерзко правду божью 
Людская кривда к бою не звала!.. 

И этот клич сочувствия слепого, 
Всемирный клич к неистовой борьбе, 
Разврат умов и искаженье слова - 
Всё поднялось и всё грозит тебе, 

О край родной! - такого ополченья 
Мир не видал с первоначальных дней... 
Велико, знать, о Русь, твоё значенье! 
Мужайся, стой, крепись и одолей! 

Начало августа 1863


***

Играй, покуда над тобою 
Ещё безоблачна лазурь; 
Играй с людьми, играй с судьбою, 
Ты - жизнь, назначенная к бою, 
Ты - сердце, жаждущее бурь. 

Как часто, грустными мечтами 
Томимый, на тебя гляжу, 
И взор туманится слезами... 
Зачем? Что общего меж нами? 
Ты жить идёшь - я ухожу. 

Я слышал утренние грёзы 
Лишь пробудившегося дня... 
Но поздние, живые грозы, 
Но взрыв страстей, но страсти слёзы, - 
Нет, это всё не для меня! 

Но, может быть, под зноем лета 
Ты вспомнишь о своей весне... 
О, вспомни и про время это, 
Как о забытом до рассвета 
Нам смутно грезившемся сне. 

25 июля 1861


***

Я знал её ещё тогда, 
В те баснословные года, 
Как перед утренним лучом 
Первоначальных дней звезда 
Уж тонет в небе голубом... 

И всё ещё была она 
Той свежей прелести полна, 
Той дорассветной темноты, 
Когда, незрима, неслышна, 
Роса ложится на цветы... 

Вся жизнь её тогда была 
Так совершенна, так цела, 
И так среде земной чужда, 
Что, мнится, и она ушла 
И скрылась в небе, как звезда. 

27 марта 1861


[2]

На возвратном пути

I

Грустный вид и грустный час -
Дальний путь торопит нас...
Вот, как призрак гробовой,
Месяц встал - и из тумана
Осветил безлюдный край...
   Путь далёк - не унывай...

Ах, и в этот самый час,
Там, где нет теперь уж нас,
Тот же месяц, но живой,
Дышит в зеркале Лемана...
Чудный вид и чудный край -
   Путь далёк - не вспоминай...

II

Родной ландшафт... Под дымчатым навесом
   Огромной тучи снеговой
Синеет даль - с её угрюмым лесом,
   Окутанным осенней мглой...
Всё голо так - и пусто-необъятно
   В однообразии немом...
Местами лишь просвечивают пятна
   Стоячих вод, покрытых первым льдом.

Ни звуков здесь, ни красок, ни движенья -
   Жизнь отошла - и, покорясь судьбе,
В каком-то забытьи изнеможенья,
   Здесь человек лишь снится сам себе.
Как свет дневной, его тускнеют взоры,
   Не верит он, хоть видел их вчера,
Что есть края, где радужные горы
   В лазурные глядятся озера...

Конец октября 1859


Леман - одно из французских названий Женевского озера.

Е. Н. Анненковой

И в нашей жизни повседневной
Бывают радужные сны,
В край незнакомый, в мир волшебный,
И чуждый нам и задушевный,
Мы ими вдруг увлечены.

Мы видим: с голубого своду
Нездешним светом веет нам,
Другую видим мы природу,
И без заката, без восходу
Другое солнце светит там...

Всё лучше там, светлее, шире,
Так от земного далеко...
Так разно с тем, что в нашем мире, -
И в чистом пламенном эфире
Душе так родственно-легко.

Проснулись мы - конец виденью,
Его ничем не удержать,
И тусклой, неподвижной тенью,
Вновь обречённых заключенью,
Жизнь обхватила нас опять.

Но долго звук неуловимый
Звучит над нами в вышине,
И пред душой, тоской томимой,
Всё тот же взор неотразимый,
Всё та ж улыбка, что во сне.

1859


Посвящено Елизавете Николаевне Анненковой (1840-1886), в замужестве кн. Голицыной.

Успокоение

Когда, что звали мы своим,
Навек от нас ушло -
И, как под камнем гробовым,
Нам станет тяжело, -

Пойдём и бросим беглый взгляд
Туда, по склону вод,
Куда стремглав струи спешат,
Куда поток несёт.

Одна другой наперерыв
Спешат, бегут струи
На чей-то роковой призыв,
Им слышимый вдали...

За ними тщетно мы следим -
Им не вернуться вспять...
Но чем мы долее глядим,
Тем легче нам дышать...

И слёзы брызнули из глаз -
И видим мы сквозь слёз,
Как всё, волнуясь и клубясь,
Быстрее понеслось…

Душа впадает в забытьё,
И чувствует она,
Что вот уносит и её
Всесильная Волна.

15 августа 1858


Вольный перевод стихотворения Н. Ленау «Blick in den Strom» («Взгляд в поток» - нем.).

***

В часы, когда бывает 
Так тяжко на груди, 
И сердце изнывает, 
И тьма лишь впереди; 

Без сил и без движенья, 
Мы так удручены, 
Что даже утешенья 
Друзей нам не смешны, - 

Вдруг солнца луч приветный 
Войдёт украдкой к нам 
И брызнет огнецветной 
Струёю по стенам; 

И с тверди благосклонной, 
С лазуревых высот 
Вдруг воздух благовонный 
В окно на нас пахнёт... 

Уроков и советов 
Они нам не несут, 
И от судьбы наветов 
Они нас не спасут. 

Но силу их мы чуем, 
Их слышим благодать, 
И меньше мы тоскуем, 
И легче нам дышать... 

Так мило-благодатна, 
Воздушна и светла, 
Душе моей стократно 
Любовь твоя была. 

[1858]


***

Она сидела на полу 
И груду писем разбирала, 
И, как остывшую золу, 
Брала их в руки и бросала. 

Брала знакомые листы 
И чудно так на них глядела, 
Как души смотрят с высоты 
На ими брошенное тело... 

О, сколько жизни было тут, 
Невозвратимо пережитой! 
О, сколько горестных минут, 
Любви и радости убитой!.. 

Стоял я молча в стороне 
И пасть готов был на колени, - 
И страшно грустно стало мне, 
Как от присущей милой тени. 

Не позднее апреля 1858


[2]

***

Есть в осени первоначальной
Короткая, но дивная пора -
Весь день стоит как бы хрустальный,
И лучезарны вечера...

Где бодрый серп гулял и падал колос,
Теперь уж пусто всё - простор везде, -
Лишь паутины тонкий волос
Блестит на праздной борозде.

Пустеет воздух, птиц не слышно боле,
Но далеко ещё до первых зимних бурь -
И льётся чистая и тёплая лазурь
На отдыхающее поле...

22 августа 1857


***

Над этой тёмною толпой 
Непробуждённого народа 
Взойдёшь ли ты когда, свобода, 
Блеснёт ли луч твой золотой?.. 

Блеснёт твой луч и оживит, 
И сон разгонит и туманы... 
Но старые, гнилые раны, 
Рубцы насилий и обид, 

Растленье душ и пустота, 
Что гложет ум и в сердце ноет, - 
Кто их излечит, кто прикроет?.. 
Ты, риза чистая Христа... 

15 августа 1857


***

О вещая душа моя! 
О сердце, полное тревоги, - 
О, как ты бьёшься на пороге 
Как бы двойного бытия!.. 

Так, ты жилица двух миров, 
Твой день - болезненный и страстный, 
Твой сон - пророчески-неясный, 
Как откровение духов... 

Пускай страдальческую грудь 
Волнуют страсти роковые - 
Душа готова, как Мария, 
К ногам Христа навек прильнуть. 

1855


***

Эти бедные селенья, 
Эта скудная природа - 
Край родной долготерпенья, 
Край ты русского народа! 

Не поймёт и не заметит 
Гордый взор иноплеменный, 
Что сквозит и тайно светит 
В наготе твоей смиренной. 

Удручённый ношей крестной, 
Всю тебя, земля родная, 
В рабском виде царь небесный 
Исходил, благословляя. 

13 августа 1855


***

Так, в жизни есть мгновения - 
   Их трудно передать, 
Они самозабвения 
   Земного благодать. 
Шумят верхи древесные 
   Высоко надо мной, 
И птицы лишь небесные 
   Беседуют со мной. 
Всё пошлое и ложное 
   Ушло так далеко, 
Всё мило-невозможное 
   Так близко и легко. 
И любо мне, и сладко мне, 
   И мир в моей груди, 
Дремотою обвеян я - 
   О время, погоди! 

1855 (?)


***

Теперь тебе не до стихов, 
О слово русское, родное! 
Созрела жатва, жнец готов, 
Настало время неземное... 

Ложь воплотилася в булат; 
Каким-то божьим попущеньем 
Не целый мир, но целый ад 
Тебе грозит ниспроверженьем... 

Все богохульные умы, 
Все богомерзкие народы 
Со дна воздвиглись царства тьмы 
Во имя света и свободы! 

Тебе они готовят плен, 
Тебе пророчат посрамленье, - 
Ты - лучших, будущих времен 
Глагол, и жизнь, и просвещенье! 

О, в этом испытаньи строгом, 
В последней, в роковой борьбе, 
Не измени же ты себе 
И оправдайся перед богом... 

24 октября 1854


Последняя любовь

О, как на склоне наших лет 
Нежней мы любим и суеверней... 
Сияй, сияй, прощальный свет 
Любви последней, зари вечерней! 

Полнеба обхватила тень, 
Лишь там, на западе, бродит сиянье, - 
Помедли, помедли, вечерний день, 
Продлись, продлись, очарованье. 

Пускай скудеет в жилах кровь, 
Но в сердце не скудеет нежность... 
О ты, последняя любовь! 
Ты и блаженство и безнадежность. 

Между 1852-1854


Близнецы

Есть близнецы - для земнородных 
Два божества,- то Смерть и Сон, 
Как брат с сестрою дивно сходных - 
Она угрюмей, кротче он... 

Но есть других два близнеца - 
И в мире нет четы прекрасней, 
И обаянья нет ужасней 
Ей предающего сердца... 

Союз их кровный, не случайный, 
И только в роковые дни 
Своей неразрешимой тайной 
Обворожают нас они. 

И кто в избытке ощущений, 
Когда кипит и стынет кровь, 
Не ведал ваших искушений - 
Самоубийство и Любовь! 

[1852]


[2]

***

Я очи знал, - о, эти очи! 
Как я любил их - знает бог! 
От их волшебной, страстной ночи 
Я душу оторвать не мог. 

В непостижимом этом взоре, 
Жизнь обнажающем до дна, 
Такое слышалося горе, 
Такая страсти глубина! 

Дышал он грустный, углублённый 
В тени ресниц её густой, 
Как наслажденье, утомлённый, 
И, как страданья, роковой. 

И в эти чудные мгновенья 
Ни разу мне не довелось 
С ним повстречаться без волненья 
И любоваться им без слёз. 

[Не позднее начала 1852]


[2]

***

День вечереет, ночь близка, 
Длинней с горы ложится тень, 
На небе гаснут облака... 
Уж поздно. Вечереет день. 

Но мне не страшен мрак ночной, 
Не жаль скудеющего дня, - 
Лишь ты, волшебный призрак мой, 
Лишь ты не покидай меня!.. 

Крылом своим меня одень, 
Волненья сердца утиши, 
И благодатна будет тень 
Для очарованной души. 

Кто ты? Откуда? Как решить, 
Небесный ты или земной? 
Воздушный житель, может быть, - 
Но с страстной женскою душой. 

1 ноября 1851


***

В разлуке есть высокое значенье: 
Как ни люби, хоть день один, хоть век, 
Любовь есть сон, а сон - одно мгновенье, 
   И рано ль, поздно ль пробужденье, 
А должен наконец проснуться человек... 

6 августа 1851


***

Не остывшая от зною,
Ночь июльская блистала...
И над тусклою землёю
Небо, полное грозою,
Всё в зарницах трепетало...

Словно тяжкие ресницы
Подымались над землёю,
И сквозь беглые зарницы
Чьи-то грозные зеницы
Загоралися порою...

14 июля 1851


Волна и дума

Дума за думой, волна за волной - 
Два проявленья  стихии  одной: 
В сердце ли тесном, в безбрежном ли море, 
Здесь - в заключении, там - на просторе - 
Тот же всё вечный прибой и отбой, 
Тот же всё призрак тревожно-пустой. 

14 июля 1851


***

О, как убийственно мы любим, 
Как в буйной слепоте страстей 
Мы то всего вернее губим, 
Что сердцу нашему милей! 

Давно ль, гордясь своей победой, 
Ты говорил: она моя... 
Год не прошёл - спроси и сведай, 
Что уцелело от нея? 

Куда ланит девались розы, 
Улыбка уст и блеск очей? 
Всё опалили, выжгли слёзы 
Горючей влагою своей. 

Ты помнишь ли, при вашей встрече, 
При первой встрече роковой, 
Её волшебный взор, и речи, 
И смех младенчески живой? 

И что ж теперь? И где всё это? 
И долговечен ли был сон? 
Увы, как северное лето, 
Был мимолетным гостем он! 

Судьбы ужасным приговором 
Твоя любовь для ней была, 
И незаслуженным позором 
На жизнь её она легла! 

Жизнь отреченья, жизнь страданья! 
В её душевной глубине 
Ей оставались вспоминанья... 
Но изменили и оне. 

И на земле ей дико стало, 
Очарование ушло... 
Толпа, нахлынув, в грязь втоптала 
То, что в душе её цвело. 

И что ж от долгого мученья 
Как пепл, сберечь ей удалось? 
Боль, злую боль ожесточенья, 
Боль без отрады и без слез! 

О, как убийственно мы любим, 
Как в буйной слепоте страстей 
Мы то всего вернее губим, 
Что сердцу нашему милей! 

Первая половина 1851


[2]

***

О, не тревожь меня укорой справедливой! 
Поверь, из нас из двух завидней часть твоя: 
Ты любишь искренно и пламенно, а я - 
Я на тебя гляжу с досадою ревнивой. 

И, жалкий чародей, перед волшебным миром, 
Мной созданным самим, без веры я стою - 
И самого себя, краснея, сознаю 
Живой души твоей безжизненным кумиром. 

1851 или 1852


Предопределение

Любовь, любовь - гласит преданье - 
Союз души с душой родной - 
Их съединенье, сочетанье, 
И роковое их слиянье. 
И... поединок роковой... 

И чем одно из них нежнее 
В борьбе неравной двух сердец, 
Тем неизбежней и вернее, 
Любя, страдая, грустно млея, 
Оно изноет наконец... 

1851 или начало 1852


[2]

***

Как весел грохот летних бурь,
Когда, взметая прах летучий,
Гроза, нахлынувшая тучей,
Смутит небесную лазурь
И опрометчиво-безумно
Вдруг на дубраву набежит,
И вся дубрава задрожит
Широколиственно и шумно!..

Как под незримою пятой,
Лесные гнутся исполины;
Тревожно ропщут их вершины,
Как совещаясь меж собой, -
И сквозь внезапную тревогу
Немолчно слышен птичий свист,
И кой-где первый жёлтый лист,
Крутясь, слетает на дорогу...

1851


***

Не говори: меня он как и прежде любит, 
Мной, как и прежде дорожит... 
О нет! Он жизнь мою бесчеловечно губит, 
Хоть, вижу, нож в его руке дрожит. 

То в гневе, то в слезах, тоскуя, негодуя, 
Увлечена, в душе уязвлена, 
Я стражду, не живу... им, им одним живу я - 
Но эта жизнь!.. о, как горька она! 

Он мерит воздух мне так бережно и скудно, 
Не мерят так и лютому врагу... 
Ох, я дышу ещё болезненно и трудно, 
Могу дышать, но жить уж не могу! 

Между июлем 1850 и серединой 1851


Наш век

Не плоть, а дух растлился в наши дни,
И человек отчаянно тоскует...
Он к свету рвётся из ночной тени
И, свет обретши, ропщет и бунтует.

Безверием палим и иссушён,
Невыносимое он днесь выносит...
И сознаёт свою погибель он,
И жаждет веры... но о ней не просит...

Не скажет ввек, с молитвой и слезой,
Как ни скорбит перед замкнутой дверью:
«Впусти меня! - Я верю, боже мой!
Приди на помощь моему неверью!..»

10 июня 1851


***

Э. Ф. Тютчевой
Не знаю я, коснётся ль благодать 
Моей души болезненно-греховной, 
Удастся ль ей воскреснуть и восстать, 
   Пройдёт ли обморок духовный? 

   Но если бы душа могла 
Здесь, на земле, найти успокоенье, 
   Мне благодатью ты б была - 
Ты, ты, моё земное провиденье!.. 

Апрель 1851


***

Смотри, как на речном просторе, 
По склону вновь оживших вод, 
Во всеобъемлющее море 
За льдиной льдина вслед плывёт. 

На солнце ль радужно блистая, 
Иль ночью в поздней темноте, 
Но все, неизбежимо тая, 
Они плывут к одной мете. 

Все вместе - малые, большие, 
Утратив прежний образ свой, 
Все - безразличны, как стихия, - 
Сольются с бездной роковой!.. 

О нашей мысли обольщенье, 
Ты, человеческое Я, 
Не таково ль твоё значенье, 
Не такова ль судьба твоя? 

[1851]


***

Не рассуждай, не хлопочи!.. 
Безумство ищет, глупость судит; 
Дневные раны сном лечи, 
А завтра быть чему, то будет. 

Живя, умей всё пережить: 
Печаль, и радость, и тревогу. 
Чего желать? О чём тужить? 
День пережит - и слава богу! 

1850 ?


Поэзия

Среди громов, среди огней, 
Среди клокочущих страстей, 
В стихийном, пламенном раздоре, 
Она с небес слетает к нам - 
Небесная к земным сынам, 
С лазурной ясностью во взоре - 
И на бунтующее море 
Льёт примирительный елей. 

[1850]


[2]

Графине Е. П. Ростопчиной
(в ответ на её письмо)

Как под сугробом снежным лени,
Как околдованный зимой,
Каким-то сном усопшей тени
Я спал, зарытый, но живой!

И вот, я чую, надо мною,
Не наяву и не во сне,
Как бы повеяло весною,
Как бы запело о весне.

Знакомый голос... голос чудный...
То лирный звук, то женский вздох...
Но я, ленивец беспробудный,
Я вдруг откликнуться не мог...

Я спал в оковах тяжкой лени,
Под осьмимесячной зимой,
Как дремлют праведные тени
Во мгле Стигийской роковой.

Но этот сон полумогильный,
Как надо мной ни тяготел,
Он сам же, Чародей всесильный,
Ко мне на помощь подоспел.

Приязни давней выраженья
Их для меня он уловил -
И в музыкальные виденья
Знакомый голос воплотил...

Вот вижу я, как бы сквозь дымки,
Волшебный сад, волшебный дом -
И в замке Феи-Нелюдимки
Вдруг очутились мы вдвоём!..

Вдвоём! - и песнь её звучала,
И от заветного крыльца
Гнала и буйного нахала,
Гнала и пошлого льстеца.

1850


Посвящено гр. Евдокии Петровне Ростопчиной, урождённой Сушковой (1811-1858), русской поэтессе. Ростопчина приходилась племянницей Н. В. Сушкову, женатому на сестре поэта Д. И. Тютчевой.
Мгла стигийская - в античной мифологии река Стикс отделяет царство мёртвых от земного мира.

Два голоса

1

Мужайтесь, о други, боритесь прилежно, 
Хоть бой и неравен, борьба безнадежна! 
Над вами светила молчат в вышине, 
Под вами могилы - молчат и оне. 

Пусть в горнем Олимпе блаженствуют боги: 
Бессмертье их чуждо труда и тревоги; 
Тревога и труд лишь для смертных сердец... 
Для них нет победы, для них есть конец. 

2

Мужайтесь, боритесь, о храбрые други, 
Как бой ни жесток, ни упорна борьба! 
Над вами безмолвные звёздные круги, 
Под вами немые, глухие гроба. 

Пускай олимпийцы завистливым оком 
Глядят на борьбу непреклонных сердец. 
Кто ратуя пал, побеждённый лишь роком, 
Тот вырвал из рук их победный венец. 

1850


***

Обвеян вещею дремотой,
Полураздетый лес грустит...
Из летних листьев разве сотый,
Блестя осенней позолотой,
Ещё на ветви шелестит.

Гляжу с участьем умилённым,
Когда, пробившись из-за туч,
Вдруг по деревьям испещрённым,
С их ветхим листьем изнурённым,
Молниевидный брызнет луч!

Как увядающее мило!
Какая прелесть в нём для нас,
Когда, что так цвело и жило,
Теперь, так немощно и хило,
В последний улыбнётся раз!..

15 сентября 1850


***

Пошли, господь, свою отраду 
Тому, кто в летний жар и зной 
Как бедный нищий мимо саду 
Бредёт по жаркой мостовой; 

Кто смотрит вскользь через ограду 
На тень деревьев, злак долин, 
На недоступную прохладу 
Роскошных, светлых луговин. 

Не для него гостеприимной 
Деревья сенью разрослись, 
Не для него, как облак дымный, 
Фонтан на воздухе повис. 

Лазурный грот, как из тумана, 
Напрасно взор его манит, 
И пыль росистая фонтана 
Главы его не освежит. 

Пошли, господь, свою отраду 
Тому, кто жизненной тропой 
Как бедный нищий мимо саду 
Бредёт по знойной мостовой. 

Июль 1850


Пророчество

Не гул молвы прошёл в народе,
Весть родилась не в нашем роде -
То древний глас, то свыше глас:
«Четвёртый век уж на исходе, -
Свершится он - и грянет час!»

И своды древние Софии,
В возобновлённой Византии,
Вновь осенят Христов алтарь.
Пади пред ним, о царь России, -
И встань как всеславянский царь!

1 марта 1850


Венеция

Дож Венеции свободной
Средь лазоревых зыбей,
Как Жених порфирородный,
Достославно, всенародно
Обручался ежегодно
С Адриатикой своей.

И недаром в эти воды
Он Кольцо своё бросал:
Веки целые, не годы
(Дивовалися Народы),
Чудный перстень Воеводы
Их вязал и чаровал...

И Чета в любви и мире
Много славы нажила -
Века три или четыре,
Всё могучее и шире,
Разрасталась в целом мире
Тень от Львиного Крыла.

А теперь?
          В волнах забвенья
Сколько брошенных колец!..
Миновались поколенья, -
Эти кольца обрученья,
Эти кольца стали звенья
Тяжкой цепи наконец!..

Начало 1850


***

Святая ночь на небосклон взошла, 
И день отрадный, день любезный, 
Как золотой покров, она свила, 
Покров, накинутый над бездной. 
И, как виденье, внешний мир ушёл... 
И человек, как сирота бездомный, 
Стоит теперь и немощен и гол, 
Лицом к лицу пред пропастию тёмной. 

На самого себя покинут он - 
Упразднен ум, и мысль осиротела - 
В душе своей, как в бездне, погружён, 
И нет извне опоры, ни предела... 
И чудится давно минувшим сном 
Ему теперь всё светлое, живое... 
И в чуждом, неразгаданном ночном 
Он узнаёт наследье родовое. 

Между 1848 и мартом 1850


[2]

***

Ещё шумел весёлый день,
Толпами улица блистала,
И облаков вечерних тень
По светлым кровлям пролетала.

И доносилися порой
Все звуки жизни благодатной -
И всё в один сливалось строй,
Стозвучный, шумный и невнятный.

Весенней негой утомлён,
Я впал в невольное забвенье;
Не знаю, долог ли был сон,
Но странно было пробужденье...

Затих повсюду шум и гам
И воцарилося молчанье -
Ходили тени по стенам
И полусонное мерцанье...

Украдкою в моё окно
Глядело бледное светило,
И мне казалось, что оно
Мою дремоту сторожило.

И мне казалось, что меня
Какой-то миротворный гений
Из пышно-золотого дня
Увлёк, незримый, в царство теней.

Конец 1840-х


Рассвет

Не в первый раз кричит петух; 
Кричит он живо, бодро, смело; 
Уж месяц на небе потух, 
Струя в Босфоре заалела. 

Ещё молчат колокола, 
А уж восток заря румянит; 
Ночь бесконечная прошла, 
И скоро светлый день настанет. 

Вставай же, Русь! Уж близок час! 
Вставай Христовой службы ради! 
Уж не пора ль, перекрестясь, 
Ударить в колокол в Царьграде? 

Раздайся благовестный звон, 
И весь Восток им огласися! 
Тебя зовёт и будит он, - 
Вставай, мужайся, ополчися! 

В доспехи веры грудь одень, 
И с богом, исполин державный!.. 
О Русь, велик грядущий день, 
Вселенский день и православный! 

Ноябрь 1849


***

Когда в кругу убийственных забот 
Нам всё мерзит - и жизнь, как камней груда, 
Лежит на нас, - вдруг, знает бог откуда, 
Нам на душу отрадное дохнёт, 
Минувшим нас обвеет и обнимет 
И страшный груз минутно приподнимет. 

Так иногда, осеннею порой, 
Когда поля уж пусты, рощи голы, 
Бледнее небо, пасмурнее долы, 
Вдруг ветр подует, тёплый и сырой, 
Опавший лист погонит пред собою 
И душу нам обдаст как бы весною... 

22 сентября 1849


***

Слёзы людские, о слёзы людские, 
Льётесь вы ранней и поздней порой... 
Льётесь безвестные, льётесь незримые, 
Неистощимые, неисчислимые, - 
Льётесь, как льются струи дождевые 
В осень глухую, порою ночной. 

Осень 1849


[1,2]
Положено на музыку более чем 30-ю композиторами: Чайковский, Гречанинов, Глиэр и мн. др.

***

Тихой ночью, поздним летом, 
Как на небе звёзды рдеют, 
Как под сумрачным их светом 
Нивы дремлющие зреют... 
Усыпительно-безмолвны, 
Как блестят в тиши ночной 
Золотистые их волны, 
Убелённые луной... 

23 июля 1849


***

Итак, опять увиделся я с вами, 
Места немилые, хоть и родные, 
Где мыслил я и чувствовал впервые 
И где теперь туманными очами, 
При свете вечереющего дня, 
Мой детский возраст смотрит на меня. 

О бедный призрак, немощный и смутный, 
Забытого, загадочного счастья! 
О, как теперь без веры и участья 
Смотрю я на тебя, мой гость минутный, 
Куда как чужд ты стал в моих глазах, 
Как брат меньшой, умерший в пеленах... 

Ах нет, не здесь, не этот край безлюдный 
Был для души моей родимым краем - 
Не здесь расцвёл, не здесь был величаем 
Великий праздник молодости чудной. 
Ах, и не в эту землю я сложил 
Всё, чем я жил и чем я дорожил! 

13 июня 1849


***

Неохотно и несмело
Солнце смотрит на поля.
Чу, за тучей прогремело,
Принахмурилась земля.

Ветра тёплого порывы,
Дальний гром и дождь порой...
Зеленеющие нивы
Зеленее под грозой.

Вот пробилась из-за тучи
Синей молнии струя -
Пламень белый и летучий
Окаймил её края.

Чаще капли дождевые,
Вихрем пыль летит с полей,
И раскаты громовые
Всё сердитей и смелей.

Солнце раз ещё взглянуло
Исподлобья на поля,
И в сияньи потонула
Вся смятенная земля.

6 июня 1849


***

Вновь твои я вижу очи -
И один твой южный взгляд
Киммерийской грустной ночи
Вдруг рассеял сонный хлад...

Воскресает предо мною
Край иной - родимый край -
Словно прадедов виною
Для сынов погибший рай...

Лавров стройных колыханье
Зыблет воздух голубой -
Моря тихое дыханье
Провевает летний зной,

Целый день на солнце зреет
Золотистый виноград,
Баснословной былью веет
Из-под мраморных аркад...

Сновиденьем безобразным
Скрылся север роковой,
Сводом лёгким и прекрасным
Светит небо надо мной.

Снова жадными очами
Свет живительный я пью
И под чистыми лучами
Край волшебный узнаю.

1849 (?)


Русской женщине

Вдали от солнца и природы, 
Вдали от света и искусства, 
Вдали от жизни и любви 
Мелькнут твои младые годы, 
Живые помертвеют чувства, 
Мечты развеются твои... 

И жизнь твоя пройдёт незрима, 
В краю безлюдном, безымянном, 
На незамеченной земле, - 
Как исчезает облак дыма 
На небе тусклом и туманном, 
В осенней беспредельной мгле... 

1848 или 1849


Русская география

Москва и Град Петров, и Константинов Град -
Вот царства Русского заветные Столицы...
Но где предел ему? и где его границы -
На север, на восток, на юг и на закат?..
Грядущим временам судьбы их обличат...

Семь внутренних морей и семь великих рек...
От Нила до Невы, от Эльбы до Китая,
От Волги по Евфрат, от Ганга до Дуная...
Вот царство Русское... и не прейдёт вовек,
Как то провидел Дух, и Даниил предрек...

1848


Град Петров - Рим.
Даниил предрек - библейское пророчество о царстве, которое «вовеки не разрушится» («Книга пророка Даниила». II. 44).

***

Ещё томлюсь тоской желаний, 
Ещё стремлюсь к тебе душой - 
И в сумраке воспоминаний 
Ещё ловлю я образ твой... 
Твой милый образ, незабвенный, 
Он предо мной везде, всегда, 
Недостижимый, неизменный, 
Как ночью на небе звезда... 

1848


Посвящено памяти первой жены - Элеоноры Тютчевой.

***

Глядел я, стоя над Невой, 
Как Исаака-великана 
Во мгле морозного тумана 
Светился купол золотой. 

Всходили робко облака 
На небо зимнее, ночное, 
Белела в мертвенном покое 
Оледенелая река. 

Я вспомнил, грустно-молчалив, 
Как в тех странах, где солнце греет, 
Теперь на солнце пламенеет 
Роскошный Генуи залив... 

О Север, Север-чародей, 
Иль я тобою околдован? 
Иль в самом деле я прикован 
К гранитной полосе твоей? 

О, если б мимолётный дух, 
Во мгле вечерней тихо вея, 
Меня унёс скорей, скорее 
Туда, туда, на тёплый Юг... 

21 ноября 1844


К Ганке

Вековать ли нам в разлуке? 
Не пора ль очнуться нам 
И подать друг другу руки, 
Нашим кровным и друзьям? 

Веки мы слепцами были, 
И, как жалкие слепцы, 
Мы блуждали, мы бродили, 
Разбрелись во все концы. 

А случалось ли порою 
Нам столкнуться как-нибудь, - 
Кровь не раз лилась рекою, 
Меч терзал родную грудь. 

И вражды безумной семя 
Плод сторичный принесло: 
Не одно погибло племя 
Иль в чужбину отошло. 

Иноверец, иноземец 
Нас раздвинул, разломил: 
Тех обезъязычил немец, 
Этих - турок осрамил. 

Вот среди сей ночи темной, 
Здёсь, на пражских высотах, 
Доблий муж рукою скромной 
Засветил маяк впотьмах. 

О, какими вдруг лучами 
Озарились все края! 
Обличилась перед нами 
Вся Славянская земля! 

Горы, степи и поморья 
День чудесный осиял, 
От Невы до Черногорья, 
От Карпатов за Урал. 

Рассветает над Варшавой, 
Киев очи отворил, 
И с Москвой золотоглавой 
Вышеград заговорил! 

И наречий братских звуки 
Вновь понятны стали нам, - 
Наяву увидят внуки 
То, что снилося отцам! 

26 августа 1841


День и ночь

На мир таинственный духов, 
Над этой бездной безымянной, 
Покров наброшен златотканный 
Высокой волею богов. 
День - сей блистательный покров 
День, земнородных оживленье, 
Души болящей исцеленье, 
Друг человеков и богов! 

Но меркнет день - настала ночь; 
Пришла - и с мира рокового 
Ткань благодатную покрова 
Сорвав, отбрасывает прочь... 
И бездна нам обнажена 
С своими страхами и мглами, 
И нет преград меж ей и нами - 
Вот отчего нам ночь страшна! 

[1839]


[2]

***

Не верь, не верь поэту, дева; 
Его своим ты не зови - 
И пуще пламенного гнева 
Страшись поэтовой любви! 

Его ты сердца не усвоишь 
Своей младенческой душой; 
Огня палящего не скроешь 
Под лёгкой девственной фатой. 

Поэт всесилен, как стихия, 
Не властен лишь в себе самом; 
Невольно кудри молодые 
Он обожжёт своим венцом. 

Вотще поносит или хвалит 
Его бессмысленный народ... 
Он не змиею сердце жалит, 
Но как пчела его сосёт. 

Твоей святыни не нарушит 
Поэта чистая рука, 
Но ненароком жизнь задушит 
Иль унесёт за облака. 

[Начало 1839]


Весна

Как ни гнетёт рука судьбины, 
Как ни томит людей обман, 
Как ни браздят чело морщины 
И сердце как ни полно ран; 
Каким бы строгим испытаньям 
Вы ни были подчинены, - 
Что устоит перед дыханьем 
И первой встречею весны! 

Весна... она о вас не знает, 
О вас, о горе и о зле; 
Бессмертьем взор её сияет, 
И ни морщины на челе. 
Своим законам лишь послушна, 
В условный час слетает к вам, 
Светла, блаженно-равнодушна, 
Как подобает божествам. 

Цветами сыплет над землею, 
Свежа, как первая весна; 
Была ль другая перед нею - 
О том не ведает она: 
По небу много облак бродит, 
Но эти облака - ея; 
Она ни следу не находит 
Отцветших вёсен бытия. 

Не о былом вздыхают розы 
И соловей в ночи поёт; 
Благоухающие слёзы 
Не о былом Аврора льёт, - 
И страх кончины неизбежной 
Не свеет с древа ни листа: 
Их жизнь, как океан безбрежный, 
Вся в настоящем разлита. 

Игра и жертва жизни частной! 
Приди ж, отвергни чувств обман 
И ринься, бодрый, самовластный, 
В сей животворный океан! 
Приди, струёй его эфирной 
Омой страдальческую грудь - 
И жизни божеско-всемирной 
Хотя на миг причастен будь! 

[1838]


[2]

29 января 1837

Из чьей руки свинец смертельный 
Поэту сердце растерзал? 
Кто сей божественный фиал 
Разрушил, как сосуд скудельный? 
Будь прав или виновен он 
Пред нашей правдою земною, 
Навек он высшею рукою 
В «цареубийцы» заклеймён. 

Но ты, в безвременную тьму 
Вдруг поглощённая со света, 
Мир, мир тебе, о тень поэта, 
Мир светлый праху твоему!.. 
Назло людскому суесловью 
Велик и свят был жребий твой!.. 
Ты был богов орган живой, 
Но с кровью в жилах... знойной кровью. 

И сею кровью благородной 
Ты жажду чести утолил - 
И осенённый опочил 
Хоругвью горести народной. 
Вражду твою пусть Тот рассудит, 
Кто слышит пролитую кровь... 
Тебя ж, как первую любовь, 
России сердце не забудет... 

1837


[2]

***

И чувства нет в твоих очах, 
И правды нет в твоих речах, 
И нет души в тебе. 
Мужайся, сердце, до конца: 
И нет в творении творца! 
И смысла нет в мольбе! 

Апрель 1836


Стихи, по-видимому, связаны с увлечением Эрнестиной Пфефель, будущей женой поэта.

***

Люблю глаза твои, мой друг, 
С игрой иx пламенно-чудесной, 
Когда иx приподымешь вдруг 
И, словно молнией небесной, 
Окинешь бегло целый круг... 

Но есть сильней очарованья: 
Глаза, потупленные ниц 
В минуты страстного лобзанья, 
И сквозь опущенныx ресниц 
Угрюмый, тусклый огнь желанья. 

Апрель 1836


[2]
Стихи, по-видимому, связаны с увлечением Эрнестиной Пфефель, будущей женой поэта.

***

Вчера, в мечтах обворожённых,
С последним месяца лучом
На веждах, томно озарённых,
Ты поздним позабылась сном...

Утихло вкруг тебя молчанье,
И тень нахмурилась темней,
И груди ровное дыханье
Струилось в воздухе слышней...

Но сквозь воздушный завес окон
Недолго лился мрак ночной,
И твой, взвеваясь, сонный локон
Играл с незримою мечтой...

Вот тихоструйно, тиховейно,
Как ветерком занесено,
Дымно-легко, мглисто-лилейно
Вдруг что-то порхнуло в окно...

Вот невидимкой пробежало
По темно брезжущим коврам,
Вот, ухватясь за одеяло,
Взбираться стало по краям -

Вот, словно змейка извиваясь,
Оно на ложе взобралось,
Вот, словно лента, развеваясь,
Меж пологами развилось...

Вдруг животрепетным сияньем
Коснувшись персей молодых,
Румяным, громким восклицаньем
Раскрыло шёлк ресниц твоих!

Первые месяцы 1836


***

Ещё земли печален вид, 
А воздух уж весною дышит, 
И мёртвый в поле стебль колышет, 
И елей ветви шевелит. 
Ещё природа не проснулась, 
Но сквозь редеющего сна 
Весну послышала она, 
И ей невольно улыбнулась... 

Душа, душа, спала и ты... 
Но что же вдруг тебя волнует, 
Твой сон ласкает и целует 
И золотит твои мечты?.. 
Блестят и тают глыбы снега, 
Блестит лазурь, играет кровь... 
Или весенняя то нега?.. 
Или то женская любовь?.. 

1836


***

Я помню время золотое, 
Я помню сердцу милый край. 
День вечерел; мы были двое; 
Внизу, в тени, шумел Дунай. 

И на холму, там, где, белея, 
Руина замка вдаль глядит, 
Стояла ты, младая фея, 
На мшистый опершись гранит, 

Ногой младенческой касаясь 
Обломков груды вековой; 
И солнце медлило, прощаясь 
С холмом, и замком, и тобой. 

И ветер тихий мимолетом 
Твоей одеждою играл 
И с диких яблонь цвет за цветом 
На плечи юные свевал. 

Ты беззаботно вдаль глядела... 
Край неба дымно гас в лучах; 
День догорал; звучнее пела 
Река в померкших берегах. 

И ты с весёлостью беспечной 
Счастливый провожала день; 
И сладко жизни быстротечной 
Над нами пролетала тень. 

Апрель 1836


Посвящено баронессе Амалии Крюденер (Лерхенфельд), в которую поэт был влюблён в начале 20-х годов в Мюнхене.

***

Не то, что мните вы, природа: 
Не слепок, не бездушный лик - 
В ней есть душа, в ней есть свобода, 
В ней есть любовь, в ней есть язык... 

. . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . .

Вы зрите лист и цвет на древе: 
Иль их садовник приклеил? 
Иль зреет плод в родимом чреве 
Игрою внешних, чуждых сил?.. 

. . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . .

Они не видят и не слышат, 
Живут в сем мире, как впотьмах, 
Для них и солнцы, знать, не дышат, 
И жизни нет в морских волнах. 

Лучи к ним в душу не сходили, 
Весна в груди их не цвела, 
При них леса не говорили 
И ночь в звездах нема была! 

И языками неземными, 
Волнуя реки и леса, 
В ночи не совещалась с ними 
В беседе дружеской гроза! 

Не их вина: пойми, коль может, 
Органа жизнь глухонемой! 
Души его, ах! не встревожит 
И голос матери самой!.. 

1836


[2]

***

Нет, моего к тебе пристрастья 
Я скрыть не в силах, мать-Земля! 
Духов бесплотных сладострастья, 
Твой верный сын, не жажду я. 
Что пред тобой утеха рая, 
Пора любви, пора весны, 
Цветущее блаженство мая, 
Румяный свет, златые сны?.. 

Весь день, в бездействии глубоком, 
Весенний, тёплый воздух пить, 
На небе чистом и высоком 
Порою облака следить; 
Бродить без дела и без цели 
И ненароком, на лету, 
Набресть на свежий дух синели 
Или на светлую мечту... 

[1836]


***

И гроб опущен уж в могилу, 
И всё столпилося вокруг... 
Толкутся, дышат через силу, 
Спирает грудь тлетворный дух... 

И над могилою раскрытой, 
В возглавии, где гроб стоит, 
Учёный пастор, сановитый, 
Речь погребальную гласит... 

Вещает бренность человечью, 
Грехопаденье, кровь Христа... 
И умною, пристойной речью 
Толпа различно занята... 

А небо так нетленно-чисто, 
Так беспредельно над землёй... 
И птицы реют голосисто 
В воздушной бездне голубой... 

[1836]


***

Из края в край, из града в град 
Судьба, как вихрь, людей метёт, 
И рад ли ты, или не рад, 
Что нужды ей?.. Вперёд, вперёд! 

Знакомый звук нам ветр принёс: 
Любви последнее прости... 
За нами много, много слёз, 
Туман, безвестность впереди!.. 

«О, оглянися, о, постой, 
Куда бежать, зачем бежать?.. 
Любовь осталась за тобой, 
Где ж в мире лучшего сыскать? 

Любовь осталась за тобой, 
В слезах, с отчаяньем в груди... 
О, сжалься над своей тоской, 
Своё блаженство пощади! 

Блаженство стольких, стольких дней 
Себе на память приведи... 
Всё милое душе твоей 
Ты покидаешь на пути!..» 

Не время выкликать теней: 
И так уж этот мрачен час. 
Усопших образ тем страшней, 
Чем в жизни был милей для нас. 

Из края в край, из града в град 
Могучий вихрь людей метёт, 
И рад ли ты, или не рад, 
Не спросит он... Вперёд, вперёд! 

Между 1834 и апрелем 1836


Музыка С. Танеева.

***

Какое дикое ущелье! 
Ко мне навстречу ключ бежит - 
Он в дол спешит на новоселье... 
Я лезу вверх, где ель стоит. 

Вот взобрался я на вершину, 
Сижу здесь, радостен и тих... 
Ты к людям, ключ, спешишь в долину - 
Попробуй, каково у них! 

1836


***

Как птичка, раннею зарей 
Мир, пробудившись, встрепенулся... 
Ах, лишь одной главы моей 
Сон благодатный не коснулся! 
Хоть свежесть утренняя веет 
В моих всклокоченных власах, 
На мне, я чую, тяготеет 
Вчерашний зной, вчерашний прах!.. 

О, как пронзительны и дики, 
Как ненавистны для меня 
Сей шум, движенье, говор, крики 
Младого, пламенного дня!.. 
О, как лучи его багровы, 
Как жгут они мои глаза!.. 
О ночь, ночь, где твои покровы, 
Твой тихий сумрак и роса!.. 

Обломки старых поколений, 
Вы, пережившие свой век! 
Как ваших жалоб, ваших пеней 
Неправый праведен упрек!.. 
Как грустно полусонной тенью, 
С изнеможением в кости, 
Навстречу солнцу и движенью 
За новым племенем брести!.. 

1836


[2]

Фонтан

Смотри, как облаком живым 
Фонтан сияющий клубится; 
Как пламенеет, как дробится 
Его на солнце влажный дым. 
Лучом поднявшись к небу, он 
Коснулся высоты заветной - 
И снова пылью огнецветной 
Ниспасть на землю осуждён. 

О смертной мысли водомёт, 
О водомёт неистощимый! 
Какой закон непостижимый 
Тебя стремит, тебя мятёт? 
Как жадно к небу рвёшься ты!.. 
Но длань незримо-роковая 
Твой луч упорный, преломляя, 
Свергает в брызгах с высоты. 

[1836]


[2]

***

Душа моя - Элизиум теней, 
Теней безмолвных, светлых и прекрасных, 
Ни помыслам годины буйной сей, 
Ни радостям, ни горю не причастных. 

Душа моя, Элизиум теней, 
Что общего меж жизнью и тобою! 
Меж вами, призраки минувших, лучших дней, 
И сей бесчувственной толпою?.. 

[1836]


[2]

***

О чём ты воешь, ветр ночной? 
О чём так сетуешь безумно?.. 
Что значит странный голос твой, 
То глухо жалобный, то шумно? 
Понятным сердцу языком 
Твердишь о непонятной муке - 
И роешь и взрываешь в нём 
Порой неистовые звуки!.. 

О, страшных песен сих не пой 
Про древний хаос, про родимый! 
Как жадно мир души ночной 
Внимает повести любимой! 
Из смертной рвётся он груди, 
Он с беспредельным жаждет слиться!.. 
О, бурь заснувших не буди - 
Под ними хаос шевелится!.. 

[1836]


[2]

***

Поток сгустился и тускнеет,
И прячется под твёрдым льдом,
И гаснет цвет, и звук немеет
В оцепененье ледяном, -
Лишь жизнь бессмертную ключа
Сковать всесильный хлад не может:
Она всё льётся и, журча,
Молчанье мёртвое тревожит.

Так и в груди осиротелой,
Убитой хладом бытия,
Не льётся юности веселой,
Не блещет резвая струя, -
Но подо льдистою корой
Ещё есть жизнь, ещё есть ропот -
И внятно слышится порой
Ключа таинственного шёпот!

[1836]


***

Тени сизые смесились, 
Цвет поблекнул, звук уснул - 
Жизнь, движенье разрешились 
В сумрак зыбкий, в дальний гул. 
Мотылька полёт незримый 
Слышен в воздухе ночном... 
Час тоски невыразимой!.. 
Всё во мне, и я во всём... 

Сумрак тихий, сумрак сонный, 
Лейся в глубь моей души, 
Тихий, томный, благовонный, 
Всё залей и утиши. 
Чувства - мглой самозабвенья 
Переполни через край!.. 
Дай вкусить уничтоженья, 
С миром дремлющим смешай! 

[1836]


[2]

***

Как сладко дремлет сад тёмно-зелёный,
Объятый негой ночи голубой!
Сквозь яблони, цветами убелённой,
Как сладко светит месяц золотой!

Таинственно, как в первый день созданья,
В бездонном небе звёздный сонм горит,
Музыки дальной слышны восклицанья,
Соседний ключ слышнее говорит...

На мир дневной спустилася завеса,
Изнемогло движенье, труд уснул...
Над спящим градом, как в вершинах леса,
Проснулся чудный еженощный гул...

Откуда он, сей гул непостижимый?..
Иль смертных дум, освобождённых сном,
Мир бестелесный, слышный, но незримый,
Теперь роится в хаосе ночном?..

1835 (?)


***

С поляны коршун поднялся, 
Высоко к небу он взвился; 
Всё выше, дале вьётся он - 
И вот ушёл за небосклон! 

Природа-мать ему дала 
Два мощных, два живых крыла - 
А я здесь в поте и в пыли. 
Я, царь земли, прирос к земли!.. 

1835


***

Сижу задумчив и один, 
На потухающий камин 
   Сквозь слёз гляжу... 
С тоскою мыслю о былом 
И слов в унынии моём 
   Не нахожу. 

Былое - было ли когда? 
Что ныне - будет ли всегда?.. 
   Оно пройдёт - 
Пройдёт оно, как всё прошло, 
И канет в тёмное жерло - 
   За годом год. 

За годом год, за веком век... 
Что ж негодует человек, 
   Сей злак земной!.. 
Он быстро, быстро вянет - так, 
Но с новым летом - новый злак 
   И лист иной.

И снова будет всё, что есть, 
И снова розы будут цвесть, 
   И терны тож... 
Но ты, мой бедный, бледный цвет, 
Тебе уж возрожденья нет, 
   Не расцветёшь... 

Ты сорван был моей рукой, 
С каким блаженством и тоской - 
   То знает бог? 
Останься ж на груди моей, 
Пока любви не замер в ней 
   Последний вздох... 

1835


***

Что ты клонишь над водами,
Ива, макушку свою?
И дрожащими листами,
Словно жадными устами,
Ловишь беглую струю?..

Хоть томится, хоть трепещет
Каждый лист твой над струёй...
Но струя бежит и плещет,
И, на солнце нежась, блещет,
И смеётся над тобой...

[1835]


***

В душном воздуха молчанье, 
Как предчувствие грозы, 
Жарче роз благоуханье, 
Резче голос стрекозы... 

Чу! за белой, дымной тучей 
Глухо прокатился гром; 
Небо молнией летучей 
Опоясалось кругом... 

Некий жизни преизбыток 
В знойном воздухе разлит! 
Как божественный напиток 
В жилах млеет и горит! 

Дева, дева, что волнует 
Дымку персей молодых? 
Что мутится, что тоскует 
Влажный блеск очей твоих? 

Что, бледнея, замирает 
Пламя девственных ланит? 
Что так грудь твою спирает 
И уста твои палит?.. 

Сквозь ресницы шелковые 
Проступили две слезы... 
Иль то капли дождевые 
Зачинающей грозы?.. 

[1835]


[2]

***

Я лютеран люблю богослуженье,
Обряд их строгий, важный и простой -
Сих голых стен, сей храмины пустой
Понятно мне высокое ученье.

Не видите ль? Собравшися в дорогу,
В последний раз вам Вера предстоит:
Ещё она не перешла порогу,
Но дом её уж пуст и гол стоит, -

Ещё она не перешла порогу,
Ещё за ней не затворилась дверь...
Но час настал, пробил... Молитесь Богу,
В последний раз вы молитесь теперь.

Тегернзе, 16 сентября 1834


Сих голых стен, сей храмины пустой... - лютеранство, являясь одним из ответвлений протестантизма, ограничивало роль церкви и не признавало никаких посредников между верующими и Богом, кроме Христа; оно не признавало икон, почитания святых мощей, поэтому их храмы поэт воспринимает как «пустые» с голыми стенами.

Весеннее успокоение

О, не кладите меня
В землю сырую:
Скройте, заройте меня
В траву густую!..

Пускай дыханье ветерка
Шевелит травою -
Свирель поёт издалека,
Светло и тихо облака
Плывут надо мною...

1832


Вольный перевод одноимённого стихотворения немецкого поэта Уланда.

***

Как дочь родную на закланье 
Агамемнон богам принес, 
Прося попутных бурь дыханья 
У негодующих небес, - 
Так мы над горестной Варшавой 
Удар свершили роковой, 
Да купим сей ценой кровавой 
России целость и покой! 

Но прочь от нас венец бесславья, 
Сплетенный рабскою рукой! 
Не за коран самодержавья 
Кровь русская лилась рекой! 
Нет! нас одушевляло в бое 
Не чревобесие меча, 
Не зверство янычар ручное 
И не покорность палача! 

Другая мысль, другая вера 
У русских билася в груди! 
Грозой спасительной примера 
Державы целость соблюсти, 
Славян родные поколенья 
Под знамя русское собрать 
И весть на подвиг просвещенья 
Единомысленных, как рать. 

Сие-то высшее сознанье 
Вело наш доблестный народ - 
Путей небесных оправданье 
Он смело на себя берёт. 
Он чует над своей главою 
Звезду в незримой высоте 
И неуклонно за звездою 
Спешит к таинственной мете! 

Ты ж, братскою стрелой пронзенный, 
Судеб свершая приговор, 
Ты пал, орёл одноплеменный, 
На очистительный костёр! 
Верь слову русского народа: 
Твой пепл мы свято сбережём, 
И наша общая свобода, 
Как феникс, зародится в нём. 

1831


Mal’aria

Люблю сей божий гнев! Люблю сие незримо
Во всём разлитое, таинственное Зло -
В цветах, в источнике прозрачном, как стекло,
И в радужных лучах, и в самом небе Рима!
Всё та ж высокая, безоблачная твердь,
Всё так же грудь твоя легко и сладко дышит,
Всё тот же тёплый ветр верхи дерев колышет,
Всё тот же запах роз... и это всё есть Смерть!..

Как ведать, может быть, и есть в природе звуки,
Благоухания, цветы и голоса -
Предвестники для нас последнего часа
И усладители последней нашей муки, -
И ими-то Судеб посланник роковой,
Когда сынов Земли из жизни вызывает,
Как тканью лёгкою, свой образ прикрывает...
Да утаит от них приход ужасный свой!..

1830


Mal’aria - Заражённый воздух (ит.).

Листья

Пусть сосны и ели 
Всю зиму торчат, 
В снега и метели 
Закутавшись, спят. 
Их тощая зелень, 
Как иглы ежа, 
Хоть ввек не желтеет, 
Но ввек не свежа. 

Мы ж, лёгкое племя, 
Цветём и блестим 
И краткое время 
На сучьях гостим. 
Всё красное лето 
Мы были в красе, 
Играли с лучами, 
Купались в росе!.. 

Но птички отпели, 
Цветы отцвели, 
Лучи побледнели, 
Зефиры ушли. 
Так что же нам даром 
Висеть и желтеть? 
Не лучше ль за ними 
И нам улететь! 

О буйные ветры, 
Скорее, скорей! 
Скорей нас сорвите 
С докучных ветвей! 
Сорвите, умчите, 
Мы ждать не хотим, 
Летите, летите! 
Мы с вами летим!.. 

1830


Осенний вечер

Есть в светлости осенних вечеров 
Умильная, таинственная прелесть: 
Зловещий блеск и пестрота дерёв, 
Багряных листьев томный, лёгкий шелест, 
Туманная и тихая лазурь 
Над грустно-сиротеющей землёю, 
И, как предчувствие сходящих бурь, 
Порывистый, холодный ветр порою, 
Ущерб, изнеможенье - и на всём 
Та кроткая улыбка увяданья, 
Что в существе разумном мы зовём 
Божественной стыдливостью страданья. 

Октябрь 1830


***

Песок сыпучий по колени... 
Мы едем - поздно - меркнет день, 
И сосен, по дороге, тени 
Уже в одну слилися тень. 
Черней и чаще бор глубокий - 
Какие грустные места! 
Ночь хмурая, как зверь стоокий, 
Глядит из каждого куста! 

Октябрь 1830


***

Как океан объемлет шар земной,
Земная жизнь кругом объята снами;
Настанет ночь - и звучными волнами
	Стихия бьёт о берег свой.

То глас её; он нудит нас и просит...
Уж в пристани волшебный ожил чёлн;
Прилив растёт и быстро нас уносит
	В неизмеримость тёмных волн.

Небесный свод, горящий славой звездной,
Таинственно глядит из глубины, -
И мы плывём, пылающею бездной
        Со всех сторон окружены.

[1830]


Безумие

Там, где с Землёю обгорелой 
Слился, как дым, небесный свод, - 
Там в беззаботности весёлой 
Безумье жалкое живёт... 

Под раскалёнными лучами, 
Зарывшись в пламенных песках, 
Оно стеклянными очами 
Чего-то ищет в облаках... 

То вспрянет вдруг и, чутким ухом 
Припав к растреснутой Земле, 
Чему-то внемлет жадным слухом 
С довольством тайным на челе... 

И мнит, что слышит струй кипенье, 
Что слышит ток подземных Вод, 
И колыбельное их пенье, 
И шумный из Земли исход!.. 

1830 (?)


***

Яркий снег сиял в долине -
Снег растаял и ушёл;
Вешний злак блестит в долине -
Злак увянет и уйдёт.

Но который век белеет
Там, на высях снеговых?
А заря и ныне сеет
Розы свежие на них!..

1830-е


Silentium! *

Молчи, скрывайся и таи 
И чувства и мечты свои - 
Пускай в душевной глубине 
Встают и заходят оне 
Безмолвно, как звезды в ночи, - 
Любуйся ими - и молчи. 

Как сердцу высказать себя? 
Другому как понять тебя? 
Поймёт ли он, чем ты живёшь? 
Мысль изречённая есть ложь. 
Взрывая, возмутишь ключи, - 
Питайся ими - и молчи. 

Лишь жить в себе самом умей - 
Есть целый мир в душе твоей 
Таинственно-волшебных дум; 
Их оглушит наружный шум, 
Дневные разгонят лучи, - 
Внимай их пенью - и молчи!.. 

1829, начало 1830-х годов


[2]
* Молчание! (лат.).

Цицерон

Оратор римский говорил 
Средь бурь гражданских и тревоги: 
«Я поздно встал - и на дороге 
Застигнут ночью Рима был!» 
Так!.. Но, прощаясь с римской славой, 
С Капитолийской высоты 
Во всём величье видел ты 
Закат звезды её кровавый!.. 

Блажен, кто посетил сей мир 
В его минуты роковые! 
Его призвали всеблагие 
Как собеседника на пир. 
Он их высоких зрелищ зритель, 
Он в их совет допущен был - 
И заживо, как небожитель, 
Из чаши их бессмертье пил! 

1829, начало 1830-х годов


[2]

***

Как над горячею золой 
Дымится свиток и сгорает 
И огнь сокрытый и глухой 
Слова и строки пожирает - 

Так грустно тлится жизнь моя 
И с каждым днём уходит дымом, 
Так постепенно гасну я 
В однообразье нестерпимом!.. 

О небо, если бы хоть раз 
Сей пламень развился по воле - 
И, не томясь, не мучась доле, 
Я просиял бы - и погас! 

1829, начало 1830-х годов


Весенние воды

Ещё в полях белеет снег, 
А воды уж весной шумят - 
Бегут и будят сонный брег, 
Бегут, и блещут, и гласят... 

Они гласят во все концы: 
«Весна идёт, весна идёт, 
Мы молодой весны гонцы, 
Она нас выслала вперёд! 

Весна идёт, весна идёт, 
И тихих, тёплых майских дней 
Румяный, светлый хоровод 
Толпится весело за ней!..» 

[1829], начало 1830-х годов


Сон на море

И море, и буря качали наш чёлн;
Я, сонный, был предан всей прихоти волн -
Две беспредельности были во мне,
И мной своевольно играли оне.
Вкруг меня, как кимвалы, звучали скалы,
Окликалися ветры и пели валы -
Я в хаосе звуков лежал оглушён,
Но над хаосом звуков носился мой сон.
Болезненно-яркий, волшебно-немой,
Он веял легко над гремящею тьмой...
В лучах огневицы развил он свой мир -
Земля зеленела, светился эфир...
Сады-лавиринфы, чертоги, столпы,
И сонмы кипели безмолвной толпы -
Я много узнал мне неведомых лиц,
Зрел тварей волшебных, таинственных птиц...
По высям творенья, как бог, я шагал,
И мир подо мною недвижный сиял...
Но все грёзы насквозь, как волшебника вой,
Мне слышался грохот пучины морской,
И в тихую область видений и снов
Врывалася пена ревущих валов...

Между 12 июля и 12 августа 1829


Видение

Есть некий час, в ночи, всемирного молчанья, 
   И в оный час явлений и чудес 
   Живая колесница мирозданья 
Открыто катится в святилище небес. 

Тогда густеет ночь, как хаос на водах; 
   Беспамятство, как Атлас, давит сушу; 
      Лишь Музы девственную душу 
В пророческих тревожат боги снах! 

[1829]


Бессонница

Часов однообразный бой, 
Томительная ночи повесть! 
Язык для всех равно чужой 
И внятный каждому, как совесть! 

Кто без тоски внимал из нас, 
Среди всемирного молчанья, 
Глухие времени стенанья, 
Пророчески-прощальный глас? 

Нам мнится: мир осиротелый 
Неотразимый Рок настиг - 
И мы, в борьбе, природой целой 
Покинуты на нас самих; 

И наша жизнь стоит пред нами, 
Как призрак, на краю земли, 
И с нашим веком и друзьями 
Бледнеет в сумрачной дали; 

И новое, младое племя 
Меж тем на солнце расцвело, 
А нас, друзья, и наше время 
Давно забвеньем занесло! 

Лишь изредка, обряд печальный 
Свершая в полуночный час, 
Металла голос погребальный 
Порой оплакивает нас! 

[1829]


[2]

Последний катаклизм

Когда пробьёт последний Час природы,
Состав Частей разрушится Земных:
Всё Зримое опять покроют Воды,
И Божий лик изобразится в них!

[1829]


Полдень

Лениво дышит полдень мглистый; 
Лениво катится река; 
И в тверди пламенной и чистой 
Лениво тают облака. 

И всю природу, как туман, 
Дремота жаркая объемлет; 
И сам теперь великий Пан 
В пещере нимф покойно дремлет. 

[1829]


Летний вечер

Уж солнца раскалённый шар
С главы своей земля скатила,
И мирный вечера пожар
Волна морская поглотила.

Уж звёзды светлые взошли
И тяготеющий над нами
Небесный свод приподняли
Своими влажными главами.

Река воздушная полней
Течёт меж небом и землёю,
Грудь дышит легче и вольней,
Освобождённая от зною.

И сладкий трепет, как струя,
По жилам пробежал природы,
Как бы горячих ног ея
Коснулись ключевые воды.

[1829]


Cache-cache

Вот арфа её в обычайном углу, 
Гвоздики и розы стоят у окна, 
Полуденный луч задремал на полу: 
Условное время! Но где же она? 

О, кто мне поможет шалунью сыскать, 
Где, где приютилась сильфида моя? 
Волшебную близость, как благодать, 
Разлитую в воздухе, чувствую я. 

Гвоздики недаром лукаво глядят, 
Недаром, о розы, на ваших листах 
Жарчее румянец, свежей аромат: 
Я понял, кто скрылся, зарылся в цветах! 

Не арфы ль твоей мне послышался звон? 
В струнах ли мечтаешь укрыться златых? 
Металл содрогнулся, тобой оживлён, 
И сладостный трепет ещё не затих. 

Как пляшут пылинки в полдневных лучах, 
Как искры живые в родимом огне! 
Видал я сей пламень в знакомых очах, 
Его упоенье известно и мне. 

Влетел мотылёк, и с цветка на другой, 
Притворно-беспечный, он начал порхать. 
О, полно кружиться, мой гость дорогой! 
Могу ли, воздушный, тебя не узнать? 

1828


cache-cache - игра в прятки (фр.)

Весенняя гроза

Люблю грозу в начале мая, 
Когда весенний, первый гром, 
Как бы резвяся и играя, 
Грохочет в небе голубом. 

Гремят раскаты молодые, 
Вот дождик брызнул, пыль летит, 
Повисли перлы дождевые, 
И солнце нити золотит. 

С горы бежит поток проворный, 
В лесу не молкнет птичий гам, 
И гам лесной и шум нагорный - 
Всё вторит весело громам. 

Ты скажешь: ветреная Геба, 
Кормя Зевесова орла, 
Громокипящий кубок с неба, 
Смеясь, на землю пролила. 

[1828]


[2]

14-ое Декабря 1825

Вас развратило Самовластье,
И меч его вас поразил, -
И в неподкупном беспристрастье
Сей приговор Закон скрепил.
Народ, чуждаясь вероломства,
Поносит ваши имена -
И ваша память для потомства,
Как труп в земле, схоронена.

О жертвы мысли безрассудной,
Вы уповали, может быть,
Что станет вашей крови скудной,
Чтоб вечный полюс растопить!
Едва, дымясь, она сверкнула
На вековой громаде льдов,
Зима железная дохнула -
И не осталось и следов.

Вторая половина 1826 (?)


Проблеск

Слыхал ли в сумраке глубоком
Воздушной арфы лёгкий звон,
Когда полуночь, ненароком,
Дремавших струн встревожит сон?..

То потрясающие звуки,
То замирающие вдруг...
Как бы последний ропот муки,
В них отозвавшися, потух!

Дыханье каждое Зефира
Взрывает скорбь в её струнах...
Ты скажешь: Ангельская лира
Грустит, в пыли, по небесах!

О, как тогда с земного круга
Душой к бессмертному летим!
Минувшее, как призрак друга,
Прижать к груди своей хотим.

Как верим верою живою,
Как сердцу радостно, светло!
Как бы эфирною струёю
По жилам небо протекло!

Но, ах! не нам его судили;
Мы в небе скоро устаём, -
И не дано ничтожной пыли
Дышать божественным огнём.

Едва усилием минутным
Прервём на час волшебный сон
И взором трепетным и смутным,
Привстав, окинем небосклон, -

И отягчённою главою,
Одним лучом ослеплены,
Вновь упадаем не к покою,
Но в утомительные сны.

1825


К Н.

     Твой милый взор, невинной страсти полной -
Златой рассвет небесных чувств твоих
Не мог, увы! умилостивить их -
Он служит им укорою безмолвной.

     Сии сердца, в которых правды нет,
Они, о друг, бегут как приговора,
Твоей любви младенческого взора,
Он страшен им, как память детских лет.

     Но для меня сей взор благодеянье,
Как жизни ключ - в душевной глубине
Твой взор живёт и будет жить во мне,
Он нужен ей, как небо и дыханье.

     Таков горЕ - духов блаженных свет,
Лишь в небесах сияет он, небесный;
В ночи греха, на дне ужасной бездны,
Сей чистый огнь, как пламень адский, жжёт.

23 ноября 1824


К оде Пушкина на Вольность

Огнём свободы пламенея
И заглушая звук цепей,
Проснулся в лире дух Алцея -
И рабства пыль слетела с ней.
От лиры искры побежали
И вседробящею струей,
Как пламень Божий, ниспадали
На чела бедные царей.

Счастлив, кто гласом твёрдым, смелым,
Забыв их сан, забыв их трон,
Вещать тиранам закоснелым
Святые истины рождён!
И ты великим сим уделом,
О муз питомец, награждён!

Воспой и силой сладкогласья
Разнежь, растрогай, преврати
Друзей холодных самовластья
В друзей добра и красоты!

Но граждан не смущай покою
И блеска не мрачи венца,
Певец! Под царскою парчою
Своей волшебною струною
Смягчай, а не тревожь сердца!

Осень 1820 (?)


Алкей (Алцей) - древнегреческий поэт (VII-VI вв. до н. э.), создатель тираноборческих стихотворений.

ТЮТЧЕВ Ф. И. (статья из «Энциклопедического словаря Брокгауза и Ефрона», 1890 - 1907)

Тютчев (Федор Иванович) - известный поэт, один из самых выдающихся представителей философской и политической лирики.

Родился 23 ноября 1803 в селе Овстуг, Брянского уезда Орловской губернии, в родовитой дворянской семье, зимою жившей в Москве открыто и богато. В доме, «совершенно чуждом интересам литературы и в особенности русской литературы», исключительное господство французского языка уживалось с приверженностью ко всем особенностям русского стародворянского и православного уклада. Когда Тютчеву шёл десятый год, в воспитатели к нему был приглашён С. Е. Раич, пробывший в доме Тютчевых семь лет и оказавший большое влияние на умственное и нравственное развитие своего воспитанника, в котором он развил живой интерес к литературе. Превосходно овладев классиками, Тютчев не замедлил испытать себя в поэтическом переводе. Послание Горация к Меценату, представленное Раичем обществу любителей российской словесности, было прочтено в заседании и одобрено значительнейшим в то время московским критическим авторитетом - Мерзляковым; вслед за тем произведение четырнадцатилетнего переводчика, удостоенного звания «сотрудника», было напечатано в XIV части «Трудов» общества. В том же году Тютчев поступил в Московский университет, то есть стал ездить на лекции с воспитателем, а профессора сделались обычными гостями его родителей.

Получив в 1821 году кандидатскую степень, Тютчев в 1822 был отправлен в Петербург на службу в государственную коллегию иностранных дел и в том же году уехал за границу с своим родственником графом фон Остерманом-Толстым, который пристроил его сверхштатным чиновником русской миссии в Мюнхене. За границей он прожил, с незначительными перерывами, двадцать два года. Пребывание в живом культурном центре оказало значительное воздействие на его духовный склад.

В 1826 он женился на баварской аристократке, графине Ботмер, и их салон сделался средоточием интеллигенции; к многочисленным представителям немецкой науки и литературы, бывавшим здесь, принадлежал Гейне, стихотворения которого Тютчев тогда же стал переводить на русский язык; перевод «Сосны» («С чужой стороны») напечатан в «Аонидах» за 1827. Сохранился также рассказ о горячих спорах Тютчева с философом Шеллингом. В 1826 в альманахе Погодина «Урания» напечатаны три стихотворения Тютчева, а в следующем году в альманахе Раича «Северная Лира» - несколько переводов из Гейне, Шиллера («Песнь радости»), Байрона и несколько оригинальных стихотворений.

В 1833 Тютчев, по собственному желанию, был отправлен «курьером» с дипломатическим поручением на Ионические острова, а в конце 1837 - уже камергер и статский советник, - он, несмотря на свои надежды получить место в Вене, был назначен старшим секретарём посольства в Турин.

В конце следующего года скончалась его жена. В 1839 Тютчев вступил во второй брак с баронессой Дернгейм; подобно первой, и вторая жена его не знала ни слова по-русски и лишь впоследствии изучила родной язык мужа, чтобы понимать его произведения. За самовольную отлучку в Швейцарию - да ещё в то время как на него были возложены обязанности посланника - Тютчев был отставлен от службы и лишён звания камергера. Тютчев вновь поселился в любимом Мюнхене, где прожил ещё четыре года.

За всё это время его поэтическая деятельность не прекращалась. Он напечатал в 1829 - 1830 годах несколько превосходных стихотворений в «Галатее» Раича, а в «Молве» 1833 появилось его замечательное «Silentium», лишь много позже оценённое по достоинству. В лице Ив. Сер. («иезуита») Гагарина он нашёл в Мюнхене ценителя, который не только собрал и извлёк из-под спуда заброшенные автором стихотворения, но и сообщил их Пушкину, для напечатания в «Современнике»; здесь в течение 1836 - 1840 годов появилось около сорока стихотворений Тютчева под общим заглавием «Стихотворения, присланные из Германии» и за подписью Ф. Т.

Затем в течение четырнадцати лет произведения Тютчева не появляются в печати, хотя за это время он написал более пятидесяти стихотворений.

Летом 1844 г. была напечатана первая политическая статья Тютчева - «Lettre a M. le Dr. Gustave Kolb, redacteur de la «Gazette Universelle» (d'Augsburg)». Тогда же он, предварительно съездив в Россию и уладив дела по службе, переселился с семьёй в Петербург. Ему были возвращены его служебные права и почётные звания и дано назначение состоять по особым поручениям при государственной канцелярии; эту должность он сохранил и тогда, когда (в 1848) был назначен старшим цензором при особой канцелярии министерства иностранных дел.

В петербургском обществе он имел большой успех; его образование, уменье быть одновременно блестящим и глубоким, способность дать теоретическое обоснование принятым воззрениям создали ему выдающееся положение.

В начале 1849 года он написал статью «La Russie et la Revolution», а в январской книжке «Revue des Deux Mondes» за 1850 напечатана - без подписи - другая его статья: «La Question Romaine et la Papaute». По сообщению Аксакова, обе статьи произвели за границей сильное впечатление: в России о них знали очень немногие.

Весьма невелико было также число ценителей его поэзии. В том же 1850 он нашёл выдающегося и благосклонного критика в лице Некрасова, который (в «Современнике»), не зная лично поэта и делая догадки о его личности, высоко ставил его произведения. И. С. Тургенев, собрав при помощи семьи Тютчевых, но - по мнению И. С. Аксакова - без всякого участия самого поэта, около ста его стихотворений, передал их редакции «Современника», где они были перепечатаны, а затем вышли отдельным изданием (1854). Собрание это вызвало восторженный отзыв (в «Современнике») Тургенева. С этих пор поэтическая слава Тютчева - не переходя, однако, известных пределов - была упрочена; журналы обращались к нему с просьбой о сотрудничестве, стихотворения его печатались в «Русской Беседе», «Дне», «Москвитянине», «Русском Вестнике» и других изданиях; некоторые из них, благодаря хрестоматиям, становятся известными всякому русскому читателю в раннем детстве («Весенняя гроза», «Весенние воды», «Тихой ночью поздним летом» и др.).

Изменилось и служебное положение Тютчева. В 1857 он обратился к князю Горчакову с запиской о цензуре, которая ходила по рукам в правительственных кругах. Тогда же он был назначен на место председателя комитета иностранной цензуры - преемником печальной памяти Красовского. Его личный взгляд на эту должность хорошо определён в экспромте, записанном им в альбом его сослуживца Вакара : «Веленью высшему покорны, у мысли стоя на часах, не очень были мы задорны... - Грозили редко и скорей не арестантский, а почётный держали караул при ней». Дневник Никитенко - сослуживца Тютчева - не раз останавливается на его стараниях оградить свободу слова. В 1858 он возражал против проектированной двойной цензуры - наблюдательной и последовательной; в ноябре 1866 «Тютчев в заседании совета по делам печати справедливо заметил, что литература существует не для гимназистов и школьников, и что нельзя же ей давать детское направление». По словам Аксакова, «просвещённое, разумно-либеральное председательство в комитете, нередко расходившееся с нашим административным мировоззрением, а потому под конец и ограниченное в своих правах, памятно всем, кому было дорого живое общение с европейской литературой». «Ограничение в правах», о котором говорит Аксаков, совпадает с переходом цензуры из ведомства министерства народного просвещения в министерство внутренних дел.

В начале семидесятых годов Тютчев испытал подряд несколько ударов судьбы, слишком тяжёлых для семидесятилетнего старика; вслед за единственным братом, с которым его связывала интимная дружба, он потерял старшего сына и замужнюю дочь. Он стал слабеть, его ясный ум тускнел, поэтический дар стал изменять ему. После первого удара паралича (1 января 1873) он уже почти не поднимался с постели, после второго прожил несколько недель в мучительных страданиях - и скончался 15 июля 1873 года.

Как человек, он оставил по себе лучшие воспоминания в том круге, к которому принадлежал. Блестящий собеседник, яркие, меткие и остроумные замечания которого передавались из уст в уста (вызывая в князе Вяземском желание, чтобы по ним была составлена Тютчевиана, «прелестная, свежая, живая современная антология»), тонкий и проницательный мыслитель, с равной уверенностью разбиравшийся в высших вопросах бытия и в подробностях текущей исторической жизни, самостоятельный даже там, где он не выходил за пределы установившихся воззрений, человек, проникнутый культурностью во всём, от внешнего обращения до приёмов мышления, он производил обаятельное впечатление особой - отмеченной Никитенко - «любезностью сердца, состоявшей не в соблюдении светских приличий (которых он никогда и не нарушал), но в деликатном человечественном внимании к личному достоинству каждого». Впечатление нераздельного господства мысли - таково было преобладающее впечатление, которое производил этот хилый и хворый старик, всегда оживлённый неустанной творческой работой мысли.

Поэта-мыслителя чтит в нём, прежде всего, и русская литература. Литературное наследие его не велико: несколько публицистических статей и около пятидесяти переводных и двухсот пятидесяти оригинальных стихотворений, среди которых довольно много неудачных. Среди остальных зато есть ряд перлов философской лирики, бессмертных и недосягаемых по глубине мысли, силе и сжатости выражения, размаху вдохновения.

Дарование Тютчева, столь охотно обращавшегося к стихийным основам бытия, само имело нечто стихийное; в высшей степени характерно, что поэт, по его собственному признанию выражавший свою мысль твёрже по-французски, чем по-русски, все свои письма и статьи писавший только на французском языке и всю свою жизнь говоривший почти исключительно по-французски, самым сокровенным порывам своей творческой мысли мог давать выражение только в русском стихе; несколько французских стихотворений его совершенно незначительны. Автор «Silentium», он творил почти исключительно «для себя», под давлением необходимости высказаться пред собой и тем уяснить себе самому своё состояние. В связи с этим он исключительно лирик, чуждый всяких эпических элементов. С этой непосредственностью творчества Аксаков пытался привести в связь ту небрежность, с которой Тютчев относился к своим произведениям: он терял лоскутки бумаги, на которых они были набросаны, оставлял нетронутой первоначальную - иногда небрежную - концепцию, никогда не отделывал своих стихов и т. д. Последнее указание опровергнуто новыми исследованиями; стихотворные и стилистические небрежности действительно встречаются у Тютчева, но есть ряд стихотворений, которые он переделывал, даже после того как они были в печати. Бесспорным, однако, остаётся указание на «соответственность таланта Тютчева с жизнью автора», сделанное ещё Тургеневым: «...от его стихов не веет сочинением; они все кажутся написанными на известный случай, как того хотел Гёте, т. е. они не придуманы, а выросли сами, как плод на дереве».

Идейное содержание философской лирики Тютчева значительно не столько своим разнообразием, сколько глубиной. Наименьшее место занимает здесь лирика сострадания, представленная, однако, такими захватывающими произведениями, как «Слёзы людские» и «Пошли, господь, свою отраду». Невыразимость мысли в слове («Silentium») и пределы, поставленные человеческому познанию («Фонтан»), ограниченность знания «человеческого я» («Смотри, как на речном просторе»), пантеистическое настроение слияния с безличной жизнью природы («Сумерки», «Так, в жизни есть мгновения», «Весна», «Ещё шумел весенний день», «Листья», «Полдень», «Когда, что в жизни звали мы своим», «Весеннее успокоение» - из Уланда), одухотворённые описания природы, немногочисленные и краткие, но по охвату настроения почти не знающие равных в нашей литературе («Утихла буря», «Весенняя гроза», «Летний вечер», «Весна», «Песок сыпучий», «Не остывшая от зноя», «Осенний вечер», «Тихой ночью», «Есть в осени первоначальной» и др.), связанные с великолепным провозглашением самобытной духовной жизни природы («Не то, что мните вы, природа»), нежное и безотрадное признание ограниченности человеческой любви («Последняя любовь», «О, как убийственно мы любим», «Она сидела на полу», «Предопределение» и др.) - таковы господствующие мотивы философской поэзии Тютчева.

Но есть ещё один мотив, быть может наиболее могучий и определяющий все остальные; это - с большой ясностью и силой формулированный покойным В. С. Соловьёвым мотив хаотической, мистической первоосновы жизни. «И сам Гёте не захватывал, быть может, так глубоко, как наш поэт, тёмный корень мирового бытия, не чувствовал так сильно и не сознавал так ясно ту таинственную основу всякой жизни, - природной и человеческой, - основу, на которой зиждется и смысл космического процесса, и судьба человеческой души, и вся история человечества. Здесь Тютчев действительно является вполне своеобразным и если не единственным, то наверное самым сильным во всей поэтической литературе». В этом мотиве критик видит ключ ко всей поэзии Тютчева, источник её содержательности и оригинальной прелести. Стихотворения «Святая ночь», «О чём ты воешь, ветр ночной», «О, вещая душа моя», «Как океан объемлет шар земной», «Ночные голоса», «Ночное небо», «День и ночь», «Безумие», «Mall'aria» и др. представляют собой единственную в своём роде лирическую философию хаоса, стихийного безобразия и безумия, как «глубочайшей сущности мировой души и основы всего мироздания». И описания природы, и отзвуки любви проникнуты у Тютчева этим всепоглощающим сознанием: за видимой оболочкой явлений с её кажущейся ясностью скрывается их роковая сущность, таинственная, с точки зрения нашей земной жизни отрицательная и страшная. Ночь с особенной силой раскрывала пред поэтом эту ничтожность и призрачность нашей сознательной жизни сравнительно с «пылающею бездной» стихии непознаваемого, но чувствуемого хаоса. Быть может, с этим безотрадным мировоззрением должно быть связано особое настроение, отличающее Тютчева: его философское раздумье всегда подёрнуто грустью, тоскливым сознанием своей ограниченности и преклонением пред неустранимым роком.

Лишь политическая поэзия Тютчева - как и следовало ожидать от националиста и сторонника реальной политики - запечатлена бодростью, силой и надеждами, которые иногда обманывали поэта. О политических убеждениях Тютчева, нашедших выражение в немногих и небольших статьях его. Оригинального в них немного: с незначительными модификациями это политическое мировоззрение совпадает с учением и идеалами первых славянофилов. И на разнообразные явления исторической жизни, нашедшие отклик в политических воззрениях Тютчева, он отозвался лирическими произведениями, сила и яркость которых способна увлечь даже того, кто бесконечно далёк от политических идеалов поэта. Собственно политические стихотворения Тютчева уступают его философской лирике. Даже такой благосклонный судья, как Аксаков, в письмах, не предназначенных для публики, находил возможным говорить, что эти произведения Тютчева «дороги только по имени автора, а не сами по себе; это не настоящие Тютчевские стихи с оригинальностью мысли и оборотов, с поразительностью картин» и т. д. В них - как и в публицистике Тютчева - есть нечто рассудочное, - искреннее, но не от сердца идущее, а от головы. Чтобы быть настоящим поэтом того направления, в котором писал Тютчев, надо было любить непосредственно Россию, знать её, верить её верой. Этого - по собственным признаниям Тютчева - у него не было. Пробыв с восемнадцатилетнего до сорокалетнего возраста за границей, поэт не знал родины и в целом ряде стихотворений («На возвратном пути», «Вновь твои я вижу очи», «Итак, опять увидел я», «Глядел я, стоя над Невой») признавался, что родина ему не мила и не была «для души его родимым краем».

Наконец, отношение его к народной вере хорошо характеризуется отрывком из письма к жене (1843), приведенным у Аксакова (речь идёт о том, как пред отъездом Тютчева в его семье молились, а затем ездили к Иверской Божией Матери): «Одним словом, всё произошло согласно с порядками самого взыскательного православия... Ну что же? Для человека, который приобщается к ним только мимоходом и в меру своего удобства, есть в этих формах, так глубоко исторических, в этом мире русско-византийском, где жизнь и верослужение составляют одно,... есть во всём этом для человека, снабжённого чутьём для подобных явлений, величие поэзии необычайное, такое великое, что оно преодолевает самую ярую враждебность... Ибо к ощущению прошлого - и такого же старого прошлого, - присоединяется фатально предчувствие несоизмеримого будущего». Это признание бросает свет на религиозные убеждения Тютчева, имевшие в основе, очевидно, совсем не простую веру, но прежде всего теоретические политические воззрения, в связи с некоторым эстетическим элементом.

Рассудочная по происхождению, политическая поэзия Тютчева имеет, однако, свой пафос - пафос убеждённой мысли. Отсюда сила некоторых его поэтических обличений («Прочь, прочь австрийского Иуду от гробовой его доски», или о римском папе: «Его погубит роковое слово: «Свобода совести есть бред»). Он умел также давать выдающееся по силе и сжатости выражение своей вере в Россию (знаменитое четверостишие «Умом Россию не понять», «Эти бедные селенья»), в её политическое призвание («Рассвет», «Пророчество», «Восход солнца», «Русская география» и др.).

Значение Тютчева в развитии русской лирической поэзии определяется его историческим положением: младший сверстник и ученик Пушкина, он был старшим товарищем и учителем лириков послепушкинского периода; не лишено значения и то, что большинство их принадлежит к числу его политических единомышленников; но его оценили раньше других Некрасов и Тургенев - и последующие изучения лишь углубили, но не повысили его значение. Как и предсказывал Тургенев, он остался до сих пор поэтом немногих ценителей; волна общественной реакции лишь временно расширяла его известность, представляя его певцом своих настроений. По существу он остался всё тем же «неопошлимым», могучим в лучших, бессмертных образцах своей философской лирики учителем жизни для читателя, учителем поэзии для поэтов.

Частности в его форме бывают не безукоризненны; в общем она бессмертна - и трудно представить себе тот момент, когда, например, «Сумерки» или «Фонтан» потеряют свою поэтическую свежесть и обаяние. Наиболее полное собрание сочинений Тютчева (СПб., 1900) заключает его оригинальные (246) и переводные (37) стихотворения и четыре политические статьи.

А. Г. Горнфельд


[Статьи (2) о Ф. Тютчеве]


Стихотворения взяты из книг:

1. Песни русских поэтов: Сборник в 2-х т. - Л.: Советский писатель, 1988
2. Русская лирика XIX века. - М.: Художественная литература, 1986