Алексей Толстой

Алексей Толстой. Alexey Tolstoi

Толстой Алексей Константинович [24 августа (5 сентября) 1817, Петербург - 28 сентября (10 октября) 1875, Красный Рог Мглинского уезда Черниговской губернии], граф, русский писатель, член-корреспондент Петербургской АН (1873). Баллады, сатирические стихи, исторический роман «Князь Серебряный» (опубликован в 1863), драматическая трилогия «Смерть Иоанна Грозного» (1866), «Царь Фёдор Иоаннович» (1868) и «Царь Борис» (1870). Проникновенная лирика, с ярко выраженным музыкальным началом, психологические новеллы в стихах («Средь шумного бала, случайно...», «То было раннею весной»). Совместно с братьями Жемчужниковыми создал пародийный образ Козьмы Пруткова.

Подробнее

Фотогалерея (8)

Все авторские права на произведения принадлежат их авторам и охраняются законом.
Если Вы считаете, что Ваши права нарушены, - немедленно свяжитесь с автором сайта.

Поэмы (2):

Стихи (64):

***

Прозрачных облаков спокойное движенье, 
Как дымкой солнечный перенимая свет, 
То бледным золотом, то мягкой синей тенью 
Окрашивает даль. Нам тихий свой привет 
Шлёт осень мирная. Ни резких очертаний, 
Ни ярких красок нет. Землёй пережита 
Пора роскошных сил и мощных трепетаний; 
Стремленья улеглись; иная красота 
Сменила прежнюю; ликующего лета 
Лучами сильными уж боле не согрета, 
Природа вся полна последней теплоты; 
Ещё вдоль влажных меж красуются цветы, 
А на пустых полях засохшие былины 
Опутывает сеть дрожащей паутины; 
Кружася медленно в безветрии лесном, 
На землю жёлтый лист спадает за листом; 
Невольно я слежу за ними взором думным, 
И слышится мне в их падении бесшумном: 
- Всему настал покой, прими ж его и ты, 
Певец, державший стяг во имя красоты; 
Проверь, усердно ли её святое семя 
Ты в борозды бросал, оставленные всеми, 
По совести ль тобой задача свершена 
И жатва дней твоих обильна иль скудна? 

Сентябрь 1874


Илья Муромец

1

Под бронёй с простым набором, 
   Хлеба кус жуя, 
В жаркий полдень едет бором 
   Дедушка Илья; 

2

Едет бором, только слышно, 
   Как бряцает бронь, 
Топчет папоротник пышный 
   Богатырский конь. 

3

И ворчит Илья сердито: 
   «Ну, Владимир, что ж? 
Посмотрю я, без Ильи-то 
   Как ты проживёшь? 

4

Двор мне, княже, твой не диво, 
   Не пиров держусь, 
Я мужик неприхотливый, 
   Был бы хлеба кус! 

5

Но обнёс меня ты чарой 
   В очередь мою - 
Так шагай же, мой чубарый, 
   Уноси Илью! 

6

Без меня других довольно: 
   Сядут - полон стол; 
Только лакомы уж больно, 
   Любят женский пол. 

7

Все твои богатыри-то, 
   Значит, молодёжь - 
Вот без старого Ильи-то 
   Как ты проживёшь! 

8

Тем-то я их боле стою, 
   Что забыл уж баб, 
А как тресну булавою, 
   Так ещё не слаб! 

9

Правду молвить, для княжого 
   Не гожусь двора, 
Погулять по свету снова 
   Без того пора. 

10

Не терплю богатых сеней, 
   Мраморных тех плит; 
От царьградских от курений 
   Голова болит; 

11

Душно в Киеве, что в скрине, - 
   Только киснет кровь, 
Государыне-пустыне 
   Поклонюся вновь! 

12

Вновь изведаю я, старый, 
   Волюшку мою - 
Ну же, ну, шагай, чубарый, 
   Уноси Илью!» 

13

И старик лицом суровым 
   Просветлел опять, 
По нутру ему здоровым 
   Воздухом дышать; 

14

Снова веет воли дикой 
   На него простор, 
И смолой и земляникой 
   Пахнет тёмный бор. 

Май (?) 1871


***

То было раннею весной, 
   Трава едва всходила, 
Ручьи текли, не парил зной, 
   И зелень рощ сквозила; 

Труба пастушья поутру 
   Ещё не пела звонко, 
И в завитках ещё в бору 
   Был папоротник тонкий. 

То было раннею весной, 
   В тени берёз то было, 
Когда с улыбкой предо мной 
   Ты очи опустила. 

То на любовь мою в ответ 
   Ты опустила вежды - 
О жизнь! о лес! о солнца свет! 
   О юность! о надежды! 

И плакал я перед тобой, 
   На лик твой глядя милый, - 
Tо было раннею весной, 
   В тени берёз то было! 

То было в утро наших лет - 
   О счастие! о слёзы! 
О лес! о жизнь! о солнца свет! 
   О свежий дух берёзы! 

Май 1871


***

Вновь растворилась дверь на влажное крыльцо, 
В полуденных лучах следы недавней стужи 
Дымятся. Тёплый ветр повеял нам в лицо 
И морщит на полях синеющие лужи. 

Ещё трещит камин, отливами огня 
Минувший тесный мир зимы напоминая, 
Но жаворонок там, над озимью звеня, 
Сегодня возвестил, что жизнь пришла иная. 

И в воздухе звучат слова, не знаю чьи, 
Про счастье, и любовь, и юность, и доверье, 
И громко вторят им бегущие ручьи, 
Колебля тростника желтеющие перья. 

Пускай же, как они по глине и песку 
Растаявших снегов, журча, уносят воды, 
Бесследно унесёт души твоей тоску 
Врачующая власть воскреснувшей природы! 

25 декабря 1870


И. А. Гончарову

Не прислушивайся к шуму 
Толков, сплетен и хлопот, 
Думай собственную думу 
И иди себе вперёд! 

До других тебе нет дела, 
Ветер пусть их носит лай! 
Что в душе твоей созрело - 
В ясный образ облекай! 

Тучи чёрные нависли - 
Пусть их виснут - чёрта с два! 
Для своей живи лишь мысли, 
Остальное трын-трава! 

1870


Написано в связи с резко отрицательными отзывами критиков о романе И. А. Гончарова «Обрыв».

***

Эти бедные селенья, 
Эта скудная природа! 
Ф. Тютчев 
Одарив весьма обильно 
Нашу землю, царь небесный 
Быть богатою и сильной 
Повелел ей повсеместно. 

Но чтоб падали селенья, 
Чтобы нивы пустовали - 
Нам на то благословенье 
Царь небесный дал едва ли! 

Мы беспечны, мы ленивы, 
Всё у нас из рук валится, 
И к тому ж мы терпеливы - 
Этим нечего хвалиться! 

Февраль 1869


Написано Толстым в его брянском имении Красный Рог в ту пору, когда там свирепствовал голод.

Змей Тугарин
Былина

1

Над светлым Днепром, средь могучих бояр, 
   Близ стольного Киева-града, 
Пирует Владимир, с ним молод и стар, 
И слышен далёко звон кованых чар - 
   Ой ладо, ой ладушки-ладо! 

2

И молвит Владимир: «Что ж нету певцов? 
   Без них мне и пир не отрада!» 
И вот незнакомый из дальних рядов 
Певец выступает на княжеский зов - 
   Ой ладо, ой ладушки-ладо! 

3

Глаза словно щели, растянутый рот, 
   Лицо на лицо не похоже, 
И выдались скулы углами вперёд, 
И ахнул от ужаса русский народ: 
   «Ой рожа, ой страшная рожа!» 

4

И начал он петь на неведомый лад: 
   «Владычество смелым награда! 
Ты, княже, могуч и казною богат, 
И помнит ладьи твои дальний Царьград - 
   Ой ладо, ой ладушки-ладо! 

5

Но род твой не вечно судьбою храним, 
   Настанет тяжёлое время, 
Обнимет твой Киев и пламя и дым, 
И внуки твои будут внукам моим 
   Держать золочёное стремя!» 

6

И вспыхнул Владимир при слове таком, 
   В очах загорелась досада, 
Но вдруг засмеялся, и хохот кругом 
В рядах прокатился, как по небу гром, - 
   Ой ладо, ой ладушки-ладо! 

7

Смеётся Владимир, и с ним сыновья, 
   Смеётся, потупясь, княгиня, 
Смеются бояре, смеются князья, 
Удалый Попович, и старый Илья, 
   И смелый Никитич Добрыня. 

8

Певец продолжает: «Смешна моя весть 
   И вашему уху обидна? 
Кто мог бы из вас оскорбление снесть! 
Бесценное русским сокровище честь, 
   Их клятва: „Да будет мне стыдно!” 

9

На вече народном вершится их суд, 
   Обиды смывает с них поле - 
Но дни, погодите, иные придут, 
И честь, государи, заменит вам кнут, 
   А вече - каганская воля!» 

10

«Стой! - молвит Илья. - Твой хоть голос и чист, 
   Да песня твоя не пригожа! 
Был вор Соловей, как и ты, голосист, 
Да я пятернёй приглушил его свист - 
   С тобой не случилось бы то же!» 

11

Певец продолжает: «И время придёт, 
   Уступит наш хан христианам, 
И снова подымется русский народ, 
И землю единый из вас соберёт, 
   Но сам же над ней станет ханом. 

12

И в тереме будет сидеть он своём, 
   Подобен кумиру средь храма, 
И будет он спины вам бить батожьём, 
А вы ему стукать да стукать челом - 
   Ой срама, ой горького срама!» 

13

«Стой! - молвит Попович. - Хоть дюжий твой рост, 
   Но слушай, поганая рожа: 
Зашла раз корова к отцу на погост, 
Махнул я её через крышу за хвост - 
   Тебе не было бы того же!» 

14

Но тот продолжает, осклабивши пасть: 
   «Обычай вы наш переймёте, 
На честь вы поруху научитесь класть, 
И вот, наглотавшись татарщины всласть, 
   Вы Русью её назовёте! 

15

И с честной поссоритесь вы стариной, 
   И, предкам великим на сором, 
Не слушая голоса крови родной, 
Вы скажете: „Станем к варягам спиной, 
   Лицом повернёмся к обдорам!”» 

16

«Стой! - молвит, поднявшись, Добрыня. - Не смей 
   Пророчить такого нам горя! 
Тебя я узнал из негодных речей: 
Ты старый Тугарин, поганый тот змей, 
   Приплывший от Чёрного моря! 

17

На крыльях бумажных, ночною порой, 
   Ты часто вкруг Киева-града 
Летал и шипел, но тебя не впервой 
Попотчую я каленою стрелой - 
   Ой ладо, ой ладушки-ладо!» 

18

И начал Добрыня натягивать лук, 
   И вот, на потеху народу, 
Струны богатырской послышавши звук, 
Во змея певец перекинулся вдруг 
   И с шипом бросается в воду. 

19

«Тьфу, гадина! - молвил Владимир и нос 
   Зажал от несносного смрада, - 
Чего уж он в скаредной песне не нёс, 
Но, благо, удрал от Добрынюшки пёс, - 
   Ой ладо, ой ладушки-ладо!» 

20

А змей, по Днепру расстилаясь, плывёт, 
   И, смехом преследуя гада, 
По нём улюлюкает русский народ: 
«Чай, песни теперь уже нам не споёт - 
   Ой ладо, ой ладушки-ладо!» 

21

Смеётся Владимир: «Вишь, выдумал нам 
   Каким угрожать он позором! 
Чтоб мы от Тугарина приняли срам! 
Чтоб спины подставили мы батогам! 
   Чтоб мы повернулись к обдорам! 

22

Нет, шутишь! Живёт наша русская Русь! 
   Татарской нам Руси не надо! 
Солгал он, солгал, перелётный он гусь, 
За честь нашей родины я не боюсь - 
   Ой ладо, ой ладушки-ладо! 

23

А если б над нею беда и стряслась, 
   Потомки беду перемогут! 
Бывает, - примолвил свет-солнышко-князь, - 
Неволя заставит пройти через грязь, 
   Купаться в ней - свиньи лишь могут! 

24

Подайте ж мне чару большую мою, 
   Ту чару, добытую в сече, 
Добытую с ханом хозарским в бою, - 
За русский обычай до дна её пью, 
   За древнее русское вече! 

25

За вольный, за честный славянский народ, 
   За колокол пью Новаграда, 
И если он даже и в прах упадёт, 
Пусть звон его в сердце потомков живёт - 
   Ой ладо, ой ладушки-ладо! 

26

Я пью за варягов, за дедов лихих, 
   Кем русская сила подъята, 
Кем славен наш Киев, кем грек приутих, 
За синее море, которое их, 
   Шумя, принесло от заката!» 

27

И выпил Владимир, и разом кругом, 
   Как плеск лебединого стада, 
Как летом из тучи ударивший гром, 
Народ отвечает: «За князя мы пьём - 
   Ой ладо, ой ладушки-ладо! 

28

Да правит по-русски он русский народ, 
   А хана нам даром не надо! 
И если настанет година невзгод, 
Мы верим, что Русь их победно пройдёт - 
   Ой ладо, ой ладушки-ладо!» 

29

Пирует Владимир со светлым лицом, 
   В груди богатырской отрада, 
Он верит: победно мы горе пройдём, 
И весело слышать ему над Днепром: 
   «Ой ладо, ой ладушки-ладо!» 

30

Пирует с Владимиром сила бояр, 
   Пируют посадники града, 
Пирует весь Киев, и молод, и стар: 
И слышен далёко звон кованых чар - 
   Ой ладо, ой ладушки-ладо! 

Вторая половина 1867


Против течения

1

Други, вы слышите ль крик оглушительный: 
«Сдайтесь, певцы и художники! Кстати ли 
Вымыслы ваши в наш век положительный? 
Много ли вас остаётся, мечтатели? 
Сдайтеся натиску нового времени! 
Мир отрезвился, прошли увлечения - 
Где ж устоять вам, отжившему племени, 
         Против течения?» 

2

Други, не верьте! Всё та же единая 
Сила нас манит к себе неизвестная, 
Та же пленяет нас песнь соловьиная, 
Те же нас радуют звёзды небесные! 
Правда всё та же! Средь мрака ненастного 
Верьте чудесной звезде вдохновения, 
Дружно гребите во имя прекрасного 
         Против течения! 

3

Вспомните: в дни Византии расслабленной, 
В приступах ярых на божьи обители, 
Дерзко ругаясь святыне награбленной, 
Так же кричали икон истребители: 
«Кто воспротивится нашему множеству! 
Мир обновили мы силой мышления - 
Где ж побеждённому спорить художеству 
         Против течения?» 

4

В оные ж дни, после казни Спасителя, 
В дни, как апостолы шли вдохновенные, 
Шли проповедовать слово учителя, 
Книжники так говорили надменные: 
«Распят мятежник! Нет проку в осмеянном, 
Всем ненавистном, безумном учении! 
Им ли убогим идти галилеянам 
         Против течения!» 

5

Други, гребите! Напрасно хулители 
Мнят оскорбить нас своею гордынею - 
На берег вскоре мы, волн победители, 
Выйдем торжественно с нашей святынею! 
Верх над конечным возьмёт бесконечное, 
Верою в наше святое значение 
Мы же возбудим течение встречное 
         Против течения! 

[1867]


Икон истребители - Речь идёт об иконоборчестве, движении против почитания икон в Византии в VIII–IX веков.
Спаситель - Иисус Христос.
Галилеяне - Галилея - область в Палестине; ей принадлежала важная роль в распространении христианства, и потому галилеянами стали называть христиан.

***

Вздымаются волны как горы 
И к тверди возносятся звездной, 
И с ужасом падают взоры 
В мгновенно разрытые бездны. 

Подобная страсти, не знает 
Средины тревожная сила, 
То к небу, то в пропасть бросает 
Ладью без весла и кормила. 

Не верь же, ко звёздам взлетая, 
Высокой избранника доле, 
Не верь, в глубину ниспадая, 
Что звёзд не увидишь ты боле! 

Стихии безбрежной, бездонной 
Уймётся волненье, и вскоре 
В свой уровень вступит законный 
Души успокоенной море. 

(?) до 1866


***

На нивы жёлтые нисходит тишина; 
В остывшем воздухе от меркнущих селений, 
Дрожа, несётся звон. Душа моя полна 
Разлукою с тобой и горьких сожалений. 

И каждый мой упрёк я вспоминаю вновь, 
И каждое твержу приветливое слово, 
Что мог бы я сказать тебе, моя любовь, 
Но что внутри себя я схоронил сурово! 

1862


***

1

«Государь ты наш батюшка, 
Государь Пётр Алексеевич, 
Что ты изволишь в котле варить?» 
- «Кашицу, матушка, кашицу, 
Кашицу, сударыня, кашицу!» 

2

«Государь ты наш батюшка, 
Государь Пётр Алексеевич, 
А где ты изволил крупы достать?» 
- «За морем, матушка, за морем, 
За морем, сударыня, за морем!» 

3

«Государь ты наш батюшка, 
Государь Пётр Алексеевич, 
Нешто своей крупы не было?» 
- «Сорная, матушка, сорная, 
Сорная, сударыня, сорная!» 

4

«Государь ты наш батюшка, 
Государь Пётр Алексеевич, 
А чем ты изволишь мешать её?» 
- «Палкою, матушка, палкою, 
Палкою, сударыня, палкою!» 

5

«Государь ты наш батюшка, 
Государь Пётр Алексеевич, 
А ведь каша-то выйдет крутенька?» 
- «Крутенька, матушка, крутенька, 
Крутенька, сударыня, крутенька!» 

6

«Государь ты наш батюшка, 
Государь Пётр Алексеевич, 
А ведь каша-то выйдет солона?» 
- «Солона, матушка, солона, 
Солона, сударыня, солона!» 

7

«Государь ты наш батюшка, 
Государь Пётр Алексеевич, 
А кто ж будет её расхлёбывать?» 
- «Детушки, матушка, детушки, 
Детушки, сударыня, детушки!» 

[1861]


***

Нас не преследовала злоба, 
Не от вражды иль клеветы - 
От наших дум ушли мы оба, 
Бежали вместе, я и ты. 

Зачем же прежний глас упрёка 
Опять твердит тебе одно? 
Опять пытующее око 
Во глубь души устремлено? 

Смотри: наш день восходит чисто, 
Ночной рассеялся туман, 
Играя далью золотистой, 
Нас манит жизни океан, 

Уже надутое ветрило 
Наш чёлн уносит в новый край... 
Не сожалей о том, что было, 
И взор обратно не кидай! 

1859


***

О, если б ты могла хоть на единый миг 
Забыть свою печаль, забыть свои невзгоды! 
О, если бы хоть раз я твой увидел лик, 
Каким я знал его в счастливейшие годы! 

Когда в твоих глазах засветится слеза, 
О, если б эта грусть могла пройти порывом, 
Как в тёплую весну пролётная гроза, 
Как тень от облаков, бегущая по нивам! 

1859


***

Есть много звуков в сердца глубине, 
Неясных дум, непетых песней много; 
Но заглушает вечно их во мне 
Забот немолчных скучная тревога. 

Тяжёл её непрошеный напор, 
Издавна сердце с жизнию боролось - 
Но жизнь шумит, как вихорь ломит бор, 
Как ропот струй, так шепчет сердца голос! 

1859


***

Пусть тот, чья честь не без укора, 
Страшится мнения людей; 
Пусть ищет шаткой он опоры 
В рукоплесканиях друзей! 
Но кто в самом себе уверен, 
Того хулы не потрясут - 
Его глагол нелицемерен, 
Ему чужой не нужен суд. 

Ни пред какой земною властью 
Своей он мысли не таит, 
Не льстит неправому пристрастью, 
Вражде неправой не кадит. 
Ни пред венчанными царями, 
Ни пред судилищем молвы 
Он не торгуется словами, 
Не клонит рабски головы. 

Друзьям в угодность, боязливо 
Он никому не шлёт укор; 
Когда ж толпа несправедливо 
Свой постановит приговор, 
Один, не следуя за нею, 
Пред тем, что чисто и светло, 
Дерзает он, благоговея, 
Склонить свободное чело. 

Январь 1859


***

Слеза дрожит в твоём ревнивом взоре - 
О, не грусти, ты всё мне дорога! 
Но я любить могу лишь на просторе - 
Мою любовь, широкую, как море, 
Вместить не могут жизни берега. 

Когда Глагола творческая сила 
Толпы миров воззвала из ночи, 
Любовь их все, как солнце, озарила, 
И лишь на землю к нам её светила 
Нисходят порознь редкие лучи. 

И, порознь их отыскивая жадно, 
Мы ловим отблеск вечной красоты; 
Нам вестью лес о ней шумит отрадной, 
О ней поток гремит струёю хладной 
И говорят, качаяся, цветы. 

И любим мы любовью раздробленной 
И тихий шёпот вербы над ручьём, 
И милой девы взор, на нас склоненный, 
И звёздный блеск, и все красы вселенной, 
И ничего мы вместе не сольём. 

Но не грусти, земное минет горе, 
Пожди ещё - неволя недолга, - 
В одну любовь мы все сольёмся вскоре, 
В одну любовь, широкую как море, 
Что не вместят земные берега! 

1858


***

Ты клонишь лик, о нём упоминая, 
И до чела твоя восходит кровь - 
Не верь себе! Сама того не зная, 
Ты любишь в нём лишь первую любовь; 

Ты не его в нём видишь совершенства, 
И не собой привлечь тебя он мог - 
Лишь тайных дум, мучений и блаженства 
Он для тебя отысканный предлог; 

То лишь обман неопытного взора, 
То жизни луч из сердца ярко бьёт 
И золотит, лаская без разбора, 
Всё, что к нему случайно подойдёт. 

1858


***

   Кабы знала я, кабы ведала, 
Не смотрела бы из окошечка 
Я на молодца разудалого, 
Как он ехал по нашей улице, 
Набекрень заломивши мурмолку, 
Как лихого коня буланого, 
Звонконогого, долгогривого, 
Супротив окон на дыбы вздымал! 

   Кабы знала я, кабы ведала, 
Для него бы я не рядилася, 
С золотой каймой ленту алую 
В косу длинную не вплетала бы, 
Рано до свету не вставала бы, 
За околицу не спешила бы, 
В росе ноженьки не мочила бы, 
На просёлок тот не глядела бы, 
Не проедет ли тем просёлком он, 
На руке держа пёстра сокола! 

   Кабы знала я, кабы ведала, 
Не сидела бы поздно вечером, 
Пригорюнившись, на завалине, 
На завалине, близ колодезя, 
Поджидаючи да гадаючи, 
Не придёт ли он, ненаглядный мой, 
Напоить коня студеной водой! 

1858


Мурмолка - старинная меховая или бархатная шапка, часто упоминающаяся в русских народных песнях и сказках.

***

Двух станов не боец, но только гость случайный, 
За правду я бы рад поднять мой добрый меч, 
Но спор с обоими - досель мой жребий тайный, 
И к клятве ни один не мог меня привлечь; 
Союза полного не будет между нами - 
Не купленный никем, под чьё б ни стал я знамя, 
Пристрастной ревности друзей не в силах снесть, 
Я знамени врага отстаивал бы честь! 

[1858]


***

Хорошо, братцы, тому на свете жить, 
У кого в голове добра не много есть, 
А сидит там одно-одинешёнько, 
А и сидит оно крепко-накрепко, 
Словно гвоздь, обухом вколоченный. 
И глядит уж он на своё добро, 
Всё глядит на него, не спуская глаз, 
И не смотрит по сторонушкам, 
А знай прёт вперёд, напролом идёт, 
Давит встречного-поперечного. 

А беда тому, братцы, на свете жить, 
Кому бог дал очи зоркие, 
Кому видеть дал во все стороны, 
И те очи у него разбегаются; 
И кажись, хорошо, а лучше есть! 
А и худо, кажись, не без доброго! 
И дойдёт он до распутьица, 
Не одну видит в поле дороженьку, 
И он станет, призадумается, 
И пойдёт вперёд, воротится, 
Начинает идти сызнова; 
А дорогою-то засмотрится 
На луга, на леса зелёные, 
Залюбуется на божьи цветики 
И заслушается вольных пташечек. 
И все люди его корят, бранят: 
«Ишь идёт, мол, озирается, 
Ишь стоит, мол, призадумался,
Ему б мерить всё да взвешивать, 
На все боки бы поворачивать. 
Не бывать ему воеводою, 
Не бывать ему посадником, 
Думным дьяком не бывать ему. 
Ни торговым делом не правити!» 

[1858]


Посадник - правитель Новгорода, избиравшийся вечем из наиболее знатных боярских семей. Степенный посадник - занимающий эту должность в данное время. Сложив её с себя, он продолжал носить звание посадника с прибавлением эпитета «старый».
Дьяк - крупный чиновник, исполнявший обычно обязанности секретаря приказа. Думными дьяками назывались дьяки, принимавшие участие в боярской думе и пользовавшиеся правом голоса при решении дел.

***

Источник за вишневым садом, 
Следы голых девичьих ног, 
И тут же оттиснулся рядом 
Гвоздями подбитый сапог. 

Всё тихо на месте их встречи, 
Но чует ревниво мой ум 
И шёпот, и страстные речи, 
И вёдер расплёсканных шум... 

[1858]


[2]

***

К твоим, царица, я ногам 
Несу и радость и печали, 
Мечты, что сердце волновали, 
Веселье с грустью пополам. 

Припомни день, когда ты, долу 
Склонясь задумчивой главой, 
Внимала русскому глаголу 
Своею русскою душой; 

Я мыслил, песни те слагая: 
Они неведомо замрут - 
Но ты дала им, о благая, 
Свою защиту и приют. 

Встречай же в солнце и в лазури, 
Царица, радостные дни, 
И нас, певцов, в годину бури 
В своих молитвах помяни! 

1858 (?)


***

Тебя так любят все! Один твой тихий вид 
Всех делает добрей и с жизнию мирит. 
Но ты грустна; в тебе есть скрытое мученье, 
В душе твоей звучит какой-то приговор; 
Зачем твой ласковый всегда так робок взор 
И очи грустные так молят о прощенье, 
Как будто солнца свет, и вешние цветы, 
И тень в полдневный зной, и шёпот по дубравам, 
И даже воздух тот, которым дышишь ты, 
Всё кажется тебе стяжанием неправым? 

1858


***

Я вас узнал, святые убежденья, 
Вы спутники моих минувших дней, 
Когда, за беглой не гоняясь тенью, 
И думал я и чувствовал верней, 
И юною душою ясно видел 
Всё, что любил, и всё, что ненавидел! 

Средь мира лжи, средь мира мне чужого, 
Не навсегда моя остыла кровь; 
Пришла пора, и вы воскресли снова, 
Мой прежний гнев и прежняя любовь! 
Рассеялся туман и, слава богу, 
Я выхожу на старую дорогу! 

По-прежнему сияет правды сила, 
Её сомненья боле не затмят; 
Неровный круг планета совершила 
И к солнцу снова катится назад, 
Зима прошла, природа зеленеет, 
Луга цветут, весной душистой веет! 

1858


***

С тех пор как я один, с тех пор как ты далёко, 
В тревожном полусне когда забудусь я, 
Светлей моей души недремлющее око 
И близость явственней духовная твоя. 

Сестра моей души! С улыбкою участья 
Твой тихий кроткий лик склоняется ко мне, 
И я, исполненный мучительного счастья, 
Любящий чую взор в тревожном полусне. 

O, если в этот час ты также им объята, 
Мы думою, скажи, проникнуты ль одной? 
И видится ль тебе туманный образ брата, 
С улыбкой грустною склонённый над тобой? 

1858


***

Замолкнул гром, шуметь гроза устала, 
   Светлеют небеса, 
Меж чёрных туч приветно засияла 
   Лазури полоса; 

Ещё дрожат цветы, полны водою 
   И пылью золотой, - 
О, не топчи их с новою враждою 
   Презрительной пятой! 

[1858]


***

Когда природа вся трепещет и сияет, 
Когда её цвета ярки и горячи, 
Душа бездейственно в пространстве утопает 
И в неге врозь её расходятся лучи. 
Но в скромный, тихий день, осеннею погодой, 
Когда и воздух сер, и тесен кругозор, 
Не развлекаюсь я смиренною природой, 
И немощен её на жизнь мою напор. 
Мой трезвый ум открыт для сильных вдохновений, 
Сосредоточен я живу в себе самом, 
И сжатая мечта зовёт толпы видений, 
Как зажигательным рождая их стеклом. 

Винтовку сняв с гвоздя, я оставляю дом, 
Иду меж озимей, чернеющей дорогой; 
Смотрю на кучу скирд, на сломанный забор, 
На пруд и мельницу, на дикий косогор, 
На берег ручейка болотисто-отлогий, 
И в ближний лес вхожу. Там покрасневший клён, 
Ещё зелёный дуб и жёлтые берёзы 
Печально на меня свои стряхают слёзы; 
Но дале я иду, в мечтанья погружён, 
И виснут надо мной полунагие сучья, 
А мысли между тем слагаются в созвучья, 
Свободные слова теснятся в мерный строй, 
И на душе легко, и сладостно, и странно, 
И тихо всё кругом, и под моей ногой 
Так мягко мокрый лист шумит благоуханный. 

1858


***

Минула страсть, и пыл её тревожный 
Уже не мучит сердца моего, 
Но разлюбить тебя мне невозможно, 
Всё, что не ты, - так суетно и ложно, 
Всё, что не ты, - бесцветно и мертво. 

Без повода и права негодуя, 
Уж не кипит бунтующая кровь, 
Но с пошлой жизнью слиться не могу я, 
Моя любовь, о друг, и не ревнуя, 
Осталась та же прежняя любовь. 

Так от высот нахмуренной природы, 
С нависших скал сорвавшийся поток 
Из царства туч, грозы и непогоды 
В простор степей выносит те же воды 
И вдаль течёт, спокоен и глубок. 

1858


***

Осень. Обсыпается весь наш бедный сад, 
Листья пожелтелые по ветру летят; 
Лишь вдали красуются, там на дне долин, 
Кисти ярко-красные вянущих рябин. 
Весело и горестно сердцу моему, 
Молча твои рученьки грею я и жму, 
В очи тебе глядючи, молча слёзы лью, 
Не умею высказать, как тебя люблю. 

1858


***

Звонче жаворонка пенье, 
Ярче вешние цветы, 
Сердце полно вдохновенья, 
Небо полно красоты. 

Разорвав тоски оковы, 
Цепи пошлые разбив, 
Набегает жизни новой 
Торжествующий прилив, 

И звучит свежо и юно 
Новых сил могучий строй, 
Как натянутые струны 
Между небом и землёй. 

1858


***

Деревцо моё миндальное 
Всё цветами убирается, 
В сердце думушка печальная 
Поневоле зарождается: 

Деревцом цветы обронятся, 
И созреет плод непрошеный, 
И зелёное наклонится 
До земли под горькой ношею! 

1857 или 1858


***

Господь, меня готовя к бою, 
Любовь и гнев вложил мне в грудь, 
И мне десницею святою 
Он указал правдивый путь; 
Одушевил могучим словом, 
Вдоxнул мне в сердце много сил, 
Но непреклонным и суровым 
Меня господь не сотворил. 
И гнев я свой истратил даром, 
Любовь не выдержал свою, 
Удар напрасно за ударом 
Я отбивая устаю. 
Навстречу иx враждебной вьюги 
Я вышел в поле без кольчуги 
И гибну раненный в бою. 

1857


***

У приказных ворот 
Собирался народ 
	Густо; 
Говорит в простоте, 
Что в его животе 
	Пусто. 
«Дурачьё! - сказал дьяк. 
- Из вас должен быть всяк 
	В теле: 
Ещё в думе вчера 
Мы с трудом осетра 
	Съели!» 

На базар мужик вёз 
Через реку обоз 
	Пакли; 
Мужичок-то, вишь, прост, 
Знай, везёт через мост, 
	Так ли? 
«Вишь, дурак! - сказал дьяк. 
- Тебе мост, чай, пустяк, 
	Дудки? 
Ты б его поберёг, 
Ведь плыли ж поперёк 
	Утки!» 

Как у Васьки Волчка 
Вор стянул гусака, 
	Вишь ты! 
В полотенце свернул, 
Да поймал караул 
	Ништо! 
Дьяк сказал: «Дурачьё! 
Полотенце-то чьё? 
	Васьки? 
Стало, Васька и тать, 
Стало, Ваське и дать 
	Таску!» 

Пришёл к дьяку больной; 
Говорит: «Ой, ой, ой, 
	Дьяче! 
Очень больно нутру, 
А уж вот поутру 
	Паче. 
И не лечь, и не сесть, 
И не можно мне съесть 
	Столько!» 
- «Вишь, дурак! - сказал дьяк. 
- Ну не ешь натощак - 
	Только!» 

Пришёл к дьяку истец, 
Говорит: «Ты отец 
	Бедных; 
Кабы ты мне помог - 
Видишь денег мешок 
	Медных, - 
Я б те всыпал, ей-ей, 
В шапку десять рублей, 
	Шутка!» 
«Сыпь сейчас, - сказал дьяк, 
Подставляя колпак, - 
	Ну-тка!» 

[1857]


***

Ой, честь ли то молодцу лён прясти? 
А и хвала ли боярину кичку носить? 
Воеводе по воду ходить? 
Гусляру-певуну во приказе сидеть, 
Во приказе сидеть, потолок коптить? 
Ой, коня б ему, гусли б звонкие! 
Ой, в луга б ему, во зелёный бор, 
Через реченьку да в тёмный сад, 
Где соловушко на черёмушке 
Целу ноченьку напролёт поёт! 

[1857]


Кичка - старинный головной убор замужней женщины.
Приказы - учреждения в Московской Руси, в ведении которых находились отдельные отрасли управления.

***

Не верь мне, друг, когда, в избытке горя, 
Я говорю, что разлюбил тебя, 
В отлива час не верь измене моря, 
Оно к земле воротится, любя. 

Уж я тоскую, прежней страсти полный, 
Мою свободу вновь тебе отдам, 
И уж бегут с обратным шумом волны 
Издалека к любимым берегам! 

Лето 1856


[2]

***

Как здесь хорошо и приятно, 
Как запах дерев я люблю! 
Орешника лист ароматный 
Тебе я в тени настелю. 

Я там, у подножья аула, 
Тебе шелковицы нарву, 
А лошадь и бурого мула 
Мы пустим в густую траву. 

Ты здесь у фонтана приляжешь, 
Пока не минуется зной, 
Ты мне улыбнёшься и скажешь, 
Что ты не устала со мной. 

Лето 1856


***

Острою секирой ранена берёза, 
По коре сребристой покатились слёзы; 
Ты не плачь, берёза, бедная, не сетуй! 
Рана не смертельна, вылечится к лету, 
Будешь красоваться, листьями убрана... 
Лишь больное сердце не залечит раны! 

Лето 1856


Написано, по всей вероятности, под впечатлением пребывания у матери в Красном Роге летом 1856 и вызвано недовольством последней его связью с С. А. Миллер.

***

Смеркалось, жаркий день бледнел неуловимо, 
Над озером туман тянулся полосой, 
И кроткий образ твой, знакомый и любимый, 
В вечерний тихий час носился предо мной. 

Улыбка та ж была, которую люблю я, 
И мягкая коса, как прежде, расплелась, 
И очи грустные, по-прежнему тоскуя, 
Глядели на меня в вечерний тихий час. 

[1856]


***

О, не пытайся дух унять тревожный, 
Твою тоску я знаю с давних пор, 
Твоей душе покорность невозможна, 
Она болит и рвётся на простор. 

Но все её невидимые муки, 
Нестройный гул сомнений и забот, 
Все меж собой враждующие звуки 
Последний час в созвучие сольёт, 

В один порыв смешает в сердце гордом 
Все чувства, врозь которые звучат, 
И разрешит торжественным аккордом 
Их голосов мучительный разлад. 

1856


***

Колышется море; волна за волной 
   Бегут и шумят торопливо... 
О друг ты мой бедный, боюся, со мной 
   Не быть тебе долго счастливой: 
Во мне и надежд и отчаяний рой, 
Кочующей мысли прибой и отбой, 
   Приливы любви и отливы. 

[1856]


***

Грядой клубится белою 
   Над озером туман; 
Тоскою добрый молодец 
   И горем обуян. 

Не довеку белеется 
   Туманная гряда, 
Рассеется, развеется, 
   А горе никогда! 

[1856]


***

Край ты мой, родимый край! 
    Kонский бег на воле, 
В небе крик орлиных стай, 
    Волчий голос в поле! 

Гой ты, родина моя! 
    Гой ты, бор дремучий! 
Свист полночный соловья, 
    Ветер, степь да тучи! 

[1856]


***

Вот уж снег последний в поле тает, 
Теплый пар восходит от земли, 
И кувшинчик синий расцветает, 
И зовут друг друга журавли. 

Юный лес, в зелёный дым одетый, 
Тёплых гроз нетерпеливо ждёт; 
Всё весны дыханием согрето, 
Всё кругом и любит и поёт; 

Утром небо ясно и прозрачно, 
Ночью звёзды светят так светло; 
Отчего ж в душе твоей так мрачно 
И зачем на сердце тяжело? 

Трудно жить тебе, мой друг, я знаю, 
И понятна мне твоя печаль: 
Отлетела б ты к родному краю 
И земной весны тебе не жаль... 

[1856]


Колодники

Спускается солнце за степи, 
Вдали золотится ковыль, - 
Колодников звонкие цепи 
Взметают дорожную пыль. 

Идут они с бритыми лбами, 
Шагают вперёд тяжело, 
Угрюмые сдвинули брови, 
На сердце раздумье легло. 

Идут с ними длинные тени, 
Две клячи телегу везут, 
Лениво сгибая колени, 
Конвойные с ними идут. 

«Что, братцы, затянемте песню, 
Забудем лихую беду! 
Уж, видно, такая невзгода 
Написана нам на роду!» 

И вот повели, затянули, 
Поют, заливаясь, они 
Про Волги широкой раздолье, 
Про даром минувшие дни, 

Поют про свободные степи, 
Про дикую волю поют, 
День меркнет всё боле, - а цепи 
Дорогу метут да метут... 

1854 (?)


[1]
Положено на музыку 9-ю композиторами (Блейхман, Богданов, Гречанинов, Лопухин и др.), стало одной из популярнейших песен политической каторги и ссылки, его очень любил В. И. Ленин.

***

Ходит Спесь, надуваючись, 
С боку на бок переваливаясь. 
Ростом-то Спесь аршин с четвертью, 
Шапка-то на нём во целу сажень, 
Пузо-то его всё в жемчуге, 
Сзади-то у него раззолочено. 
А и зашёл бы Спесь к отцу, к матери, 
Да ворота некрашены! 
А и помолился б Спесь во церкви божией, 
Да пол не метён! 
Идёт Спесь, видит: на небе радуга; 
Повернул Спесь во другую сторону: 
Не пригоже-де мне нагибатися! 

1854 (?)


***

Меня, во мраке и в пыли 
Досель влачившего оковы, 
Любови крылья вознесли 
В отчизну пламени и слова. 
И просветлел мой тёмный взор, 
И стал мнё видён мир нёзримый, 
И слышит ухо с этих пор, 
Что для других нёуловимо. 

И с горнёй выси я сошёл, 
Проникнут весь её лучами, 
И на волнующийся дол 
Взираю новыми очами. 
И слышу я, как разговор 
Везде немолчный раздаётся, 
Как сердце каменное гор 
С любовью в тёмных недрах бьётся, 
С любовью в тверди голубой 
Клубятся медленные тучи, 
И под древесною корой, 
Весною свежей и пахучей, 
С любовью в листья сок живой 
Струёй подъемлется певучей. 
И вещим сердцем понял я, 
Что всё рождённое от Слова, 
Лучи любви кругом лия, 
К нему вернуться жаждет снова; 
И жизни каждая струя, 
Любви покорная закону, 
Стремится силой бытия 
Неудержимо к божью лону; 
И всюду звук, и всюду свет, 
И всем мирам одно начало, 
И ничего в природе нет, 
Что бы любовью не дышало. 

1851 или 1852 (?)


***

Не ветер, вея с высоты, 
Листов коснулся ночью лунной; 
Моей души коснулась ты - 
Она тревожна, как листы, 
Она, как гусли, многострунна. 
Житейский вихрь её терзал 
И сокрушительным набегом, 
Свистя и воя, струны рвал 
И заносил холодным снегом. 
Твоя же речь ласкает слух, 
Твоё легко прикосновенье, 
Как от цветов летящий пух, 
Как майской ночи дуновенье... 

1851 или 1852 (?)


***

Мне в душу, полную ничтожной суеты, 
Как бурный вихорь, страсть ворвалася нежданно, 
С налёта смяла в ней нарядные цветы 
И разметала сад, тщеславием убранный. 

Условий мелкий сор крутящимся столбом 
Из мысли унесла живительная сила 
И током тёплых слёз, как благостным дождем, 
Опустошённую мне душу оросила. 

И над обломками безмолвен я стою, 
И, трепетом ещё неведомым обьятый, 
Воскреснувшего дня пью свежую струю 
И грома дальнего внимаю перекаты... 

1851 или 1852


***

Средь шумного бала, случайно, 
В тревоге мирской суеты, 
Тебя я увидел, но тайна 
Твои покрывала черты. 

Лишь очи печально глядели, 
А голос так дивно звучал, 
Как звон отдалённой свирели, 
Как моря играющий вал. 

Мне стан твой понравился тонкий 
И весь твой задумчивый вид, 
А смех твой, и грустный и звонкий, 
С тех пор в моём сердце звучит. 

В часы одинокие ночи 
Люблю я, усталый, прилечь – 
Я вижу печальные очи, 
Я слышу весёлую речь; 

И грустно я так засыпаю, 
И в грёзах неведомых сплю... 
Люблю ли тебя – я не знаю, 
Но кажется мне, что люблю! 

1851


[1,2]
Положено на музыку 6-ю композиторами. Широкой популярностью пользуется романс Чайковского.
Обращено к будущей жене Софье Андреевне Миллер, с которой Толстой познакомился в маскараде.

***

Коль любить, так без рассудку, 
Коль грозить, так не на шутку, 
Коль ругнуть, так сгоряча, 
Коль рубнуть, так уж сплеча! 

Коли спорить, так уж смело, 
Коль карать, так уж за дело, 
Коль простить, так всей душой, 
Коли пир, так пир горой! 

1850 или 1851


[1]
Положено на музыку 16-ю композиторами (И. Бородин, Глиэр, Ю. Голицын, Кюи и др.).

***

Колокольчики мои, 
	Цветики степные! 
Что глядите на меня, 
	Тёмно-голубые? 
И о чём звените вы 
	В день весёлый мая, 
Средь некошеной травы 
	Головой качая? 

Конь несёт меня стрелой 
	На поле открытом; 
Он вас топчет под собой, 
	Бьёт своим копытом. 
Колокольчики мои, 
	Цветики степные! 
Не кляните вы меня, 
	Тёмно-голубые! 

Я бы рад вас не топтать, 
	Рад промчаться мимо, 
Но уздой не удержать 
	Бег неукротимый! 
Я лечу, лечу стрелой, 
	Только пыль взметаю; 
Конь несёт меня лихой, - 
	А куда? не знаю! 

Он учёным ездоком 
	Не воспитан в холе, 
Он с буранами знаком, 
	Вырос в чистом поле; 
И не блещет как огонь 
	Твой чепрак узорный, 
Конь мой, конь, славянский конь, 
	Дикий, непокорный! 

Есть нам, конь, с тобой простор! 
	Мир забывши тесный, 
Мы летим во весь опор 
	К цели неизвестной. 
Чем окончится наш бег? 
	Радостью ль? кручиной? 
Знать не может человек - 
	Знает бог единый! 

Упаду ль на солончак 
    Умирать от зною? 
Или злой киргиз-кайсак, 
    С бритой головою, 
Молча свой натянет лук, 
    Лежа под травою, 
И меня догонит вдруг 
    Медною стрелою? 

Иль влетим мы в светлый град 
    Со кремлём престольным? 
Чудно улицы гудят 
    Гулом колокольным, 
И на площади народ, 
    В шумном ожиданье 
Видит: с запада идёт 
    Светлое посланье. 

В кунтушах и в чекменях, 
    С чубами, с усами, 
Гости едут на конях, 
    Машут булавами, 
Подбочась, за строем строй 
    Чинно выступает, 
Рукава их за спиной 
    Ветер раздувает. 

И хозяин на крыльцо 
    Вышел величавый; 
Его светлое лицо 
    Блещет новой славой; 
Всех его исполнил вид 
    И любви и страха, 
На челе его горит 
    Шапка Мономаха. 

«Хлеб да соль! И в добрый час! - 
    Говорит державный. - 
Долго, дети, ждал я вас 
    В город православный!» 
И они ему в ответ: 
    «Наша кровь едина, 
И в тебе мы с давних лет 
    Чаем господина!» 

Громче звон колоколов, 
    Гусли раздаются, 
Гости сели вкруг столов, 
    Мёд и брага льются, 
Шум летит на дальний юг 
    К турке и к венгерцу - 
И ковшей славянских звук 
    Немцам не по сердцу! 

Гой вы, цветики мои, 
    Цветики степные! 
Что глядите на меня, 
    Тёмно-голубые? 
И о чём грустите вы 
    В день весёлый мая, 
Средь некошеной травы 
    Головой качая? 

Конец 1840-х годов


[1]
Положено на музыку 12 композиторами: Альбрехт, Анцев, Пётр Булахов, Конюс, Корещенко, Маренич, Ребиков и др.
Обычно поются 4 строфы - три первые и последняя (с музыкой Булахова).

Князь Михайло Репнин

Без отдыха пирует с дружиной удалой 
Иван Васильич Грозный под матушкой-Москвой. 

Ковшами золотыми столов блистает ряд, 
Разгульные за ними опричники сидят. 

С вечерни льются вины на царские ковры,
Поют ему с полночи лихие гусляры, 

Поют потехи брани, дела былых времен, 
И взятие Казани, и Астрахани плен. 

Но голос прежней славы царя не веселит, 
Подать себе личину он кравчему велит: 

«Да здравствуют тиуны, опричники мои! 
Вы ж громче бейте в струны, баяны-соловьи! 

Себе личину, други, пусть каждый изберёт, 
Я первый открываю весёлый хоровод. 

За мной, мои тиуны, опричники мои! 
Вы ж громче бейте в струны, баяны-соловьи!» 

И все подъяли кубки. Не поднял лишь один; 
Один не поднял кубка, Михайло князь Репнин. 

«О царь! Забыл ты бога, свой сан ты, царь, забыл. 
Опричниной на горе престол свой окружил! 

Рассыпь державным словом детей бесовских рать! 
Тебе ли, властелину, здесь в машкаре плясать!» 

Но царь, нахмуря брови: «В уме ты, знать, ослаб, 
Или хмелён не в меру? Молчи, строптивый раб! 

Не возражай ни слова и машкару надень - 
Или клянусь, что прожил ты свой последний день!» 

Тут встал и поднял кубок Репнин, правдивый князь: 
«Опричнина да сгинет! - он рек, перекрестясь. - 

Да здравствует вовеки наш православный царь! 
Да правит человеки, как правил ими встарь! 

Да презрит, как измену, бесстыдной лести глас! 
Личины ж не надену я в мой последний час!» 

Он молвил и ногами личину растоптал; 
Из рук его на землю звенящий кубок пал... 

«Умри же, дерзновенный!» - царь вскрикнул, разъярясь, 
И пал, жезлом пронзенный, Репнин, правдивый князь. 

И вновь подъяты кубки, ковши опять звучат, 
За длинными столами опричники шумят, 

И смех их раздаётся, и пир опять кипит, 
Но звон ковшей и кубков царя не веселит: 

«Убил, убил напрасно я верного слугу, 
Вкушать веселье ныне я боле не могу!» 

Напрасно льются вины на царские ковры, 
Поют царю напрасно лихие гусляры, 

Поют потехи брани, дела былых времен, 
И взятие Казани, и Астрахани плен. 

1840-е годы


Курган

В степи, на равнине открытой, 
Курган одинокий стоит; 
Под ним богатырь знаменитый 
В минувшие веки зарыт. 

В честь витязя тризну свершали, 
Дружина дралася три дня, 
Жрецы ему разом заклали 
Всех жён и любимца коня. 

Когда же его схоронили 
И шум на могиле затих, 
Певцы ему славу сулили, 
На гуслях гремя золотых: 

«О витязь, делами твоими 
Гордится великий народ! 
Твоё громоносное имя 
Столетия все перейдёт! 

И если курган твой высокий 
Сровнялся бы с полем пустым, 
То слава, разлившись далёко, 
Была бы курганом твоим!» 

И вот миновалися годы, 
Столетия вслед протекли, 
Народы сменили народы, 
Лицо изменилось земли; 

Курган же с высокой главою, 
Где витязь могучий зарыт, 
Ещё не сровнялся с землёю, 
По-прежнему гордо стоит; 

А витязя славное имя 
До наших времён не дошло. 
Кто был он? Венцами какими 
Своё он украсил чело? 

Чью кровь проливал он рекою? 
Какие он жёг города? 
И смерью погиб он какою? 
И в землю опущен когда? 

Безмолвен курган одинокий, 
Наездник державный забыт, 
И тризны в пустыне широкой 
Никто уж ему не свершит! 

Лишь мимо кургана мелькает 
Сайгак, через поле скача, 
Иль вдруг на него налетает, 
Крилами треща, саранча; 

Порой журавлиная стая, 
Окончив подоблачный путь, 
К кургану шумит подлетая, 
Садится на нём отдохнуть; 

Тушканчик порою проскачет 
По нём при мерцании дня, 
Иль всадник высоко маячит 
На нём удалого коня; 

А слёзы прольют разве тучи, 
Над степью плывя в небесах, 
Да ветер лишь свеет летучий 
С кургана забытого прах. 

1840-е годы


Василий Шибанов

Князь Курбский от царского гнева бежал, 
   С ним Васька Шибанов, стремянный. 
Дороден был князь, конь измученный пал - 
   Как быть среди ночи туманной? 
Но рабскую верность Шибанов храня, 
Свого отдаёт воеводе коня: 
   «Скачи, князь, до вражьего стану, 
   Авось я пешой не отстану!» 

И князь доскакал. Под литовским шатром 
   Опальный сидит воевода; 
Стоят в изумленье литовцы кругом, 
   Без шапок толпятся у входа, 
Всяк русскому витязю честь воздаёт, 
Недаром дивится литовский народ, 
   И ходят их головы кругом: 
   «Князь Курбский нам сделался другом!» 

Но князя не радует новая честь, 
   Исполнен он желчи и злобы; 
Готовится Курбский царю перечесть 
   Души оскорблённой зазнобы: 
«Что долго в себе я таю и ношу, 
То всё я пространно к царю напишу, 
   Скажу напрямик, без изгиба, 
   За все его ласки спасибо!» 

И пишет боярин всю ночь напролёт, 
   Перо его местию дышит; 
Прочтёт, улыбнётся, и снова прочтёт, 
   И снова без отдыха пишет, 
И злыми словами язвит он царя, 
И вот уж, когда залилася заря, 
   Поспело ему на отраду 
   Послание, полное яду. 

Но кто ж дерзновенные князя слова 
   Отвезть Иоанну возьмётся? 
Кому не люба на плечах голова, 
   Чьё сердце в груди не сожмётся? 
Невольно сомненья на князя нашли... 
Вдруг входит Шибанов, в поту и в пыли: 
   «Князь, служба моя не нужна ли? 
   Вишь, наши меня не догнали!» 

И в радости князь посылает раба, 
   Торопит его в нетерпенье: 
«Ты телом здоров, и душа не слаба, 
   А вот и рубли в награжденье!» 
Шибанов в ответ господину: «Добро! 
Тебе здесь нужнее твоё серебро, 
   А я передам и за муки 
   Письмо твоё в царские руки!» 

Звон медный несётся, гудит над Москвой; 
   Царь в смирной одежде трезвонит; 
Зовёт ли обратно он прежний покой 
   Иль совесть навеки хоронит? 
Но часто и мерно он в колокол бьёт, 
И звону внимает московский народ 
   И молится, полный боязни, 
   Чтоб день миновался без казни. 

В ответ властелину гудят терема, 
   Звонит с ним и Вяземский лютый, 
Звонит всей опрични кромешная тьма, 
   И Васька Грязной, и Малюта, 
И тут же, гордяся своею красой, 
С девичьей улыбкой, с змеиной душой, 
   Любимец звонит Иоаннов, 
   Отверженный Богом Басманов. 

Царь кончил; на жезл опираясь, идёт, 
   И с ним всех окольных собранье. 
Вдруг едет гонец, раздвигает народ, 
   Над шапкою держит посланье. 
И спрянул с коня он поспешно долой, 
К царю Иоанну подходит пешой 
   И молвит ему, не бледнея: 
   «От Курбского, князя Андрея!» 

И очи царя загорелися вдруг: 
   «Ко мне? От злодея лихого? 
Читайте же, дьяки, читайте мне вслух 
   Посланье от слова до слова! 
Подай сюда грамоту, дерзкий гонец!» 
И в ногу Шибанова острый конец 
   Жезла своего он вонзает, 
   Налёг на костыль - и внимает: 

«Царю, прославляему древле от всех, 
   Но тонущу в сквернах обильных! 
Ответствуй, безумный, каких ради грех 
   Побил еси добрых и сильных? 
Ответствуй, не ими ль, средь тяжкой войны, 
Без счёта твердыни врагов сражены? 
   Не их ли ты мужеством славен? 
   И кто им бысть верностью равен? 

Безумный! Иль мнишись бессмертнее нас, 
   В небытную ересь прельщённый? 
Внимай же! Приидет возмездия час, 
   Писанием нам предречённый, 
И аз, иже кровь в непрестанных боях 
За тя, аки воду, лиях и лиях, 
   С тобой пред судьёю предстану!» 
   Так Курбский писал Иоанну. 

Шибанов молчал. Из пронзённой ноги 
   Кровь алым струилася током, 
И царь на спокойное око слуги 
   Взирал испытующим оком. 
Стоял неподвижно опричников ряд; 
Был мрачен владыки загадочный взгляд, 
   Как будто исполнен печали, 
   И все в ожиданье молчали. 

И молвил так царь: «Да, боярин твой прав, 
   И нет уж мне жизни отрадной! 
Кровь добрых и сильных ногами поправ, 
   Я пёс недостойный и смрадный! 
Гонец, ты не раб, но товарищ и друг, 
И много, знать, верных у Курбского слуг, 
   Что выдал тебя за бесценок! 
   Ступай же с Малютой в застенок!» 

Пытают и мучат гонца палачи, 
   Друг к другу приходят на смену. 
«Товарищей Курбского ты уличи, 
   Открой их собачью измену!» 
И царь вопрошает: «Ну что же гонец? 
Назвал ли он вора друзей наконец?» 
   - «Царь, слово его всё едино: 
   Он славит свого господина!» 

День меркнет, приходит ночная пора, 
   Скрыпят у застенка ворота, 
Заплечные входят опять мастера, 
   Опять зачалася работа. 
«Ну, что же, назвал ли злодеев гонец?» 
- «Царь, близок ему уж приходит конец, 
   Но слово его всё едино, 
   Он славит свого господина: 

«О князь, ты, который предать меня мог 
   За сладостный миг укоризны, 
О князь, я молю, да простит тебе бог 
   Измену твою пред отчизной! 
Услышь меня, боже, в предсмертный мой час, 
Язык мой немеет, и взор мой угас, 
   Но в сердце любовь и прощенье - 
   Помилуй мои прегрешенья! 

Услышь меня, боже, в предсмертный мой час, 
   Прости моего господина! 
Язык мой немеет, и взор мой угас, 
   Но слово моё всё едино: 
За грозного, боже, царя я молюсь, 
За нашу святую, великую Русь - 
   И твёрдо жду смерти желанной!» 
   Так умер Шибанов, стремянный. 

1840-е годы


***

Где гнутся над омутом лозы, 
Где летнее солнце печёт, 
Летают и пляшут стрекозы, 
Весёлый ведут хоровод. 

«Дитя, подойди к нам поближе, 
Тебя мы научим летать, 
Дитя, подойди, подойди же, 
Пока не проснулася мать! 

Под нами трепещут былинки, 
Нам так хорошо и тепло, 
У нас бирюзовые спинки, 
А крылышки точно стекло! 

Мы песенок знаем так много, 
Мы так тебя любим давно - 
Смотри, какой берег отлогий, 
Какое песчаное дно!» 

1840-е годы


***

Ты знаешь край, где всё обильем дышит, 
Где реки льются чище серебра, 
Где ветерок степной ковыль колышет, 
В вишнёвых рощах тонут хутора, 
Среди садов деревья гнутся долу 
И до земли висит их плод тяжёлый? 

Шумя, тростник над озером трепещет, 
И чист, и тих, и ясен свод небес, 
Косарь поёт, коса звенит и блещет, 
Вдоль берега стоит кудрявый лес, 
И к облакам, клубяся над водою, 
Бежит дымок синеющей струёю? 

Туда, туда всем сердцем я стремлюся, 
Туда, где сердцу было так легко, 
Где из цветов венок плетёт Маруся, 
О старине поёт слепой Грицко, 
И парубки, кружась на пожне гладкой, 
Взрывают пыль весёлою присядкой! 

Ты знаешь край, где нивы золотые 
Испещрены лазурью васильков, 
Среди степей курган времён Батыя, 
Вдали стада пасущихся волов, 
Обозов скрып, ковры цветущей гречи 
И вы, чубы - остатки славной Сечи? 

Ты знаешь край, где утром в воскресенье, 
Когда росой подсолнечник блестит, 
Так звонко льётся жаворонка пенье, 
Стада блеят, а колокол гудит, 
И в божий храм, увенчаны цветами, 
Идут казачки пёстрыми толпами? 

Ты помнишь ночь над спящею Украйной, 
Когда седой вставал с болота пар, 
Одет был мир и сумраком и тайной, 
Блистал над степью искрами стожар, 
И мнилось нам: через туман прозрачный 
Несутся вновь Палей и Сагайдачный? 

Ты знаешь край, где с Русью бились ляхи, 
Где столько тел лежало средь полей? 
Ты знаешь край, где некогда у плахи 
Мазепу клял упрямый Кочубей 
И много где пролито крови славной 
В честь древних прав и веры православной? 

Ты знаешь край, где Сейм печально воды 
Меж берегов осиротелых льёт, 
Над ним дворца разрушенные своды, 
Густой травой давно заросший вход, 
Над дверью щит с гетманской булавою?.. 
Туда, туда стремлюся я душою! 

1840-е годы


Сечь - Запорожская Сечь.
Стожар (Стожары) - созвездие.
Палей С. Ф. (ум. в 1710) - казацкий полковник, один из руководителей движения украинского крестьянства против гнёта шляхетской Польши.
Сагайдачный П. К. (ум. в 1622) - кошевой атаман Запорожской Сечи, а затем гетман Украины; воевал на стороне Польши против России.
Дворца разрушенные своды - О дворце прадеда Толстого, последнего украинского гетмана гр. К. Г. Разумовского в Батурине.

***

По гребле неровной и тряской, 
Вдоль мокрых рыбачьих сетей, 
Дорожная едет коляска, 
Сижу я задумчиво в ней, - 

Сижу и смотрю я дорогой 
На серый и пасмурный день, 
На озера берег отлогий, 
На дальний дымок деревень. 

По гребле, со взглядом угрюмым, 
Проходит оборванный жид, 
Из озера с пеной и шумом 
Вода через греблю бежит. 

Там мальчик играет на дудке, 
Забравшись в зелёный тростник; 
В испуге взлетевшие утки 
Над озером подняли крик. 

Близ мельницы старой и шаткой 
Сидят на траве мужики; 
Телега с разбитой лошадкой 
Лениво подвозит мешки... 

Мне кажется всё так знакомо, 
Хоть не был я здесь никогда: 
И крыша далёкого дома, 
И мальчик, и лес, и вода, 

И мельницы говор унылый, 
И ветхое в поле гумно... 
Всё это когда-то уж было, 
Но мною забыто давно. 

Так точно ступала лошадка, 
Такие ж тащила мешки, 
Такие ж у мельницы шаткой 
Сидели в траве мужики, 

И так же шёл жид бородатый, 
И так же шумела вода... 
Всё это уж было когда-то, 
Но только не помню когда! 

1840-е годы


[2]
Гребля - гать, плотина.

***

Ой стоги, стоги, 
На лугу широком! 
Вас не перечесть, 
Не окинуть оком! 

Ой стоги, стоги, 
В зелёном болоте, 
Стоя на часах, 
Что вы стережёте? 

«Добрый человек, 
Были мы цветами, - 
Покосили нас 
Острыми косами! 

Раскидали нас 
Посредине луга, 
Раскидали врозь, 
Дале друг от друга! 

От лихих гостей 
Нет нам обороны, 
На главах у нас 
Чёрные вороны! 

На главах у нас, 
Затмевая звёзды, 
Галок стая вьёт 
Поганые гнёзда! 

Ой орёл, орёл, 
Наш отец далёкий, 
Опустися к нам, 
Грозный, светлоокий! 

Ой орёл, орёл, 
Внемли нашим стонам, 
Доле нас срамить 
Не давай воронам! 

Накажи скорей 
Их высокомерье, 
С неба в них ударь, 
Чтоб летели перья, 

Чтоб летели врозь, 
Чтоб в степи широкой 
Ветер их разнёс 
Далеко, далёко!» 

1840-е годы


Стихотворение проникнуто мыслью об объединении славянства при помощи и под руководством России. «Стоги» - славянские народы, «орёл» - Россия.

***

Милый друг, тебе не спится, 
    Душен комнат жар, 
Неотвязчивый кружится 
    Над тобой комар. 

Подойди сюда, к окошку, 
    Всё кругом молчит, 
За оградою дорожку 
    Месяц серебрит. 

Не скрыпят в сенях ступени, 
    И в саду темно, 
Чуть заметно в полутени 
    Дальнее гумно. 

Встань, приют тебя со мною 
    Там спокойный ждёт; 
Сторож там, звеня доскою, 
    Мимо не пройдёт. 

1840-е годы


***

Дождя отшумевшего капли 
Тихонько по листьям текли, 
Тихонько шептались деревья, 
Кукушка кричала вдали. 

Луна на меня из-за тучи 
Смотрела, как будто в слезах; 
Сидел я под клёном и думал, 
И думал о прежних годах. 

Не знаю, была ли в те годы 
Душа непорочна моя? 
Но многому б я не поверил, 
Не сделал бы многого я. 

Теперь же мне стали понятны 
Обман, и коварство, и зло, 
И многие светлые мысли 
Одну за другой унесло. 

Так думал о днях я минувших, 
О днях, когда был я добрей; 
А в листьях высокого клёна 
Сидел надо мной соловей, 

И пел он так нежно и страстно, 
Как будто хотел он сказать: 
«Утешься, не сетуй напрасно - 
То время вернётся опять!» 

1840-е годы


***

Шумит на дворе непогода, 
А в доме давно уже спят; 
К окошку, вздохнув, подхожу я - 
Чуть виден чернеющий сад; 

На небе так тёмно, так тёмно 
И звёздочки нет ни одной, 
А в доме старинном так грустно 
Среди непогоды ночной! 

Дождь бьёт, барабаня, по крыше, 
Хрустальные люстры дрожат, 
За шкапом проворные мыши 
В бумажных обоях шумят; 

Они себе чуют раздолье: 
Как скоро хозяин умрёт, 
Наследник покинет поместье, 
Где жил его доблестный род, 

И дом навсегда запустеет, 
Заглохнут ступени травой... 
И думать об этом так грустно 
Среди непогоды ночной! 

1840-е годы


Благовест

Среди дубравы 
Блестит крестами 
Храм пятиглавый 
С колоколами. 

Их звон призывный 
Через могилы 
Гудит так дивно 
И так уныло! 

К себе он тянет 
Неодолимо, 
Зовёт и манит 
Он в край родимый, 

В край благодатный, 
Забытый мною, - 
И, непонятной 
Томим тоскою, 

Молюсь, и каюсь я, 
И плачу снова, 
И отрекаюсь я 
От дела злого; 

Далёко странствуя 
Мечтой чудесною, 
Через пространства я 
Лечу небесные, 

И сердце радостно 
Дрожит и тает, 
Пока звон благостный 
Не замирает... 

1840-е годы


***

Ты помнишь ли, Мария, 
Один старинный дом 
И липы вековые 
Над дремлющим прудом? 

Безмолвные аллеи, 
Заглохший, старый сад, 
В высокой галерее 
Портретов длинный ряд? 

Ты помнишь ли, Мария, 
Вечерний небосклон, 
Равнины полевые, 
Села далёкий звон? 

За садом берег чистый, 
Спокойный бег реки, 
На ниве золотистой 
Степные васильки? 

И рощу, где впервые 
Бродили мы одни? 
Ты помнишь ли, Мария, 
Утраченные дни? 

1840-е годы


[2]
Обращено к двоюродной сестре поэта М. В. Волковой, урождённой княжне Львовой (1833–1907).

***

Я верю в чистую любовь 
И в душ соединенье; 
И мысли все, и жизнь, и кровь, 
И каждой жилки бьенье 
Отдам я с радостию той, 
Которой образ милый 
Меня любовию святой 
Исполнит до могилы. 

1832


Биография

ТОЛСТОЙ, Алексей Константинович [24. VIII (5. IX). 1817, Петербург, - 28. IX(10.X).1875, Красный Рог Мглинского уезда Черниговской губернии, ныне Почепского района Брянской области], граф, - русский писатель, поэт, драматург. С материнской стороны происходил из рода Разумовских (прадед - последний украинский гетман Кирилл Разумовский; дед - министр народного просвещения при Александре I - А. К. Разумовский). Отец - граф К. П. Толстой, с которым мать разошлась сразу же после рождения сына. Воспитывался под руководством матери и ее брата - писателя А. А. Перовского, поощрявшего ранние поэтические опыты Толстого. В 1834 поступил в Московский архив министерства иностранных дел. Затем был на дипломатической службе. В 1843 получил звание камер-юнкера. В конце 30-х - начале 40-х годов Толстой написал фантастические повести в стиле готического романа и романтической прозы - «Семья вурдалака» и «Встреча через триста лет» (на французском языке). Первая публикация - повесть «Упырь» (1841, под псевдонимом Краснорогский) - сочувственно встречена В. Г. Белинским. В 40-е годы Толстой начал работать над историческим романом «Князь Серебряный» (окончен в 1861), тогда же создал ряд баллад и лирических стихов, напечатанных позднее (в 50-60-е годы); многие из них приобрели широкую популярность («Колокольчики мои», «Ты знаешь край, где всё обильем дышит», «Где гнутся над омутом лозы», «Курган», «Василий Шибанов», «Князь Михайло Репнин» и другие). В начале 50-х годов Толстой сблизился с И. С. Тургеневым, Н. А. Некрасовыми другими писателями. С 1854 печатает в «Современнике» стихи и литературные пародии. В сотрудничестве со своими двоюродными братьми А. М. и В. М. Жемчужниковыми в отделе «Литературный ералаш» «Современника», в «Свистке» публиковал сатирико-пародийные произв. за подписью Козьма Прутков; творчество вымышленного ими автора стало пародийным зеркалом отживающих литературных явлений и вместе с тем создавало сатирический тип николаевского бюрократа, претендующего на роль законодателя художественного вкуса.

Отойдя с 1857 от участия в «Современнике», Толстой стал печататься в «Русской беседе», а в 60-70-х годах - главным образом в «Русском вестнике» и «Вестнике Европы». В эти годы он отстаивал принципы т. н. «чистого искусства», независимого от политических, в т. ч. освободительных, идей. В 1861 Толстой ушел со службы, которой очень тяготился, и сосредоточился на литературных занятиях. Опубликовал драматическую поэму «Дон Жуан» (1862), роман «Князь Серебряный» (1863), историческую трилогию - трагедии «Смерть Иоанна Грозного» (1866), «Царь Федор Иоаннович» (1868), «Царь Борис» (1870). В 1867 вышло первое собрание стихотворений Толстого. В последнее десятилетие писал баллады («Змей Тугарин», 1868; «Песня о Гаральде и Ярославне», 1869; «Роман Галицкий», 1870; «Илья Муромец», 1871, и др.), стихотворные политические сатиры («История государства Российского от Гостомысла до Тимашева», опубликована 1883; «Сон Попова», опубликована 1882, и др.), поэмы («Портрет», 1874; «Дракон», 1875), лирические стихи.

Творчество Толстого проникнуто единством мотивов, философских идей, лирических эмоций. Интерес к национальной старине, проблемам философии истории, неприятие политической тирании, любовь к природе родного края - эти особенности Толстого как человека и мыслителя нашли отражение в его произведениях всех жанров.

Политические идеалы Толстого были своеобразны. Сам он считал, что стоит вне враждующих лагерей современн русского общества. Он ненавидел политический гнет, презирал носителей ретроградных взглядов и беспринципных политиканов-бюрократов, но не доверял и людям революционных убеждений, находил их деятельность вредной для общества. Обращаясь к истории и размышляя о судьбах страны, Толстой отрицал прогрессивность развития русской монархической государственности, объединения Руси вокруг Московского княжества. Бюрократизация государственного аппарата, неограниченность единодержавия царей представлялись Толстому результатом воздействия татарского ига на политический строй Руси. Идеальным государственным устройством, соответствующим национальному характеру народа, он считал Киевскую Русь и древний Новгород. Высокий уровень развития искусства, особое значение культурного слоя рыцарственной аристократии, простота нравов, уважение князя к личному достоинству и свободе граждан, широта и многообразие международных связей, особенно связей с Европой, - таким представлялся ему уклад жизни Древней Руси. Баллады, рисующие образы Древней Руси, пронизаны лиризмом, они передают страстную мечту поэта о духовной независимости, восхищение цельными героическими натурами, запечатленными народной эпической поэзией. В балладах «Илья Муромец», «Сватовство», «Алеша Попович», «Канут» и других образы легендарных героев и исторические сюжеты иллюстрируют мысль автора, воплощают его идеальные представления (например, князь Владимир Киевский). По системе художественных средств эти баллады близки некоторым лирическим стихотворениям Толстого («Благовест», «Коль любить, так без рассудку», «Край ты мой, родимый край» и др.).

Баллады Толстого, рисующие эпоху укрепления русской государственности, напротив, пронизаны драматическим началом. Сюжетами многих из них послужили события из истории царствования Ивана Грозного, который представлялся поэту наиболее ярким выразителем принципа неограниченного самовластия и полного поглощения личности государством. «Драматические» баллады более традиционны по форме, чем «лирические», относящиеся преимущественно к концу 60-х - началу 70-х годов. Однако и в них Толстой проявил себя как оригинальный поэт, видоизменяющий поэтическую структуру жанра. Так, в балладе «Василий Шибанов» Толстой пересматривает героическую ситуацию спора свободолюбивого подданного с тираном, получившую признание под влиянием творчества Ф. Шиллера. Передавая обличение Ивана Грозного Курбским, Толстой подчеркивает в участниках драматического конфликта - царе и мятежном боярине - общие черты: гордость, бесчеловечность, неблагодарность. Способность же к самопожертвованию, готовность пострадать за слова правды автор видит в простом человеке, которого сильные мира сего приносят в жертву своему спору; безвестный раб одерживает нравственную победу над тиранией и своим подвигом восстанавливает торжество подлинно человеческого величия над мнимым. «Василий Шибанов», как и другие «драматические» баллады Толстого, по своей тематике и сложности психологических характеристик героев, по этическому подходу поэта к историческим событиям примыкает к произведениям Толстого крупных жанров.

В романе «Князь Серебряный» Толстой рисует жестокие столкновения сильных людей в обстановке разнузданного самовластья и террора и показывает пагубное влияние тирании на личность самого монарха и его окружение. Полемизируя с историками, связывавшими прогресс общества, главным образом, с развитием и укреплением сильной, централизованной правительств, власти, Толстой стремился показать, какой непоправимый ущерб нанес России произвол монарха, уничтожавшего честных, независимых людей. В романе показано, как, удаляясь от развращенного придворного круга, а иногда и скрываясь от преследований или социального угнетения, одаренные люди из разных слоев общества «творят историю», защищают родину от вторжения внешних врагов, открывают и осваивают новые земли (князь Серебряный, Ермак Тимофеевич, Иван Кольцо, Митька и др.). Стиль романа связан с традициями исторического романа и повести 30-х годов, в т. ч. традициями, идущими от повестей Н. В. Гоголя «Страшная месть» и «Тарас Бульба».

В драматической трилогии Толстой изобразил русскую жизнь конца 16 - начала 17 веков. Решение историко-философских проблем и в этих пьесах для него важнее, чем точное воспроизведение исторических фактов. Рисуя трагедию трех царствований и изображая трех самодержцев: тираничного, одержимого идеей божественного происхождения своей власти Ивана Грозного, мягкосердечного Федора и мудрого правителя - «гениального честолюбца» Бориса Годунова, драматург подводит читателя к выводу о враждебности логики государственной деятельности монарха принципам гуманности. В драматургии Толстой прямо откликался на политические события современности: катастрофический «финал» тиранического правления Николая I и крах либеральных надежд в царствование Александра II. Особое значение Толстой придавал созданию индивидуальных, своеобразных и ярких характеров исторических лиц. Крупным достижением явился образ царя Федора, свидетельствующий об усвоении писателем принципов психологического реализма в 60-е годы. Постановкой трагедии «Царь Федор Иоаннович» был открыт в 1898 Московский Художественный театр.

Особенности исторического мышления Толстого сказались и в политических сатирах. За анекдотическим сюжетом «Сна Попова» скрывалась едкая насмешка поэта над либеральным декорумом и реакционной сущностью политического строя современной России. Полемика с революционной демократией отразилась в стихах «Порой веселой мая...», «Против течения» и др. В «Истории государства Российского от Гостомысла до Тимашева» Толстой подверг беспощадному осмеянию исторические явления, которые, как он считал, породили современную ему политическую систему. Интимной лирике Толстого, в отличие от его драматургии и баллад, чужда приподнятость тона. Его лирические стихотворения просты и задушевны. Многие из них представляют собой как бы психологические новеллы в стихах («Средь шумного бала, случайно...», «То было раннею весной»). Толстой вводил в свою лирику элементы народно-поэтического стиля, его стихи часто близки к песне. Более 70 стихотворений Толстого положены на музыку русскими композиторами; романсы на его слова писали Н. А. Римский-Корсаков, П. И. Чайковский, М. П. Мусоргский, А. Г. Рубинштейн, С. И. Танеев и др.

Соч.: Полн. собр. соч., т. 1-4, СПБ, 1907-08; Стихотворения. Вступ. ст. И. Г. Ямпольского, [Л.], 1936; Собр. соч. Вступ. ст., подгот. текста и прим. И. Г. Ямпольского, т. 1-4, М., 1963-64; Собр. соч. [Вступ. ст. и прим. И. Ямпольского], т. 1-4, М., 1969.

Лит.: Белинский В. Г., Упырь. Соч. Краснорогского, Полн. собр. соч., т. 5, М., 1954; Салтыков-Щедрин М. Е., «Князь Серебряный» А. Толстого, Собр. соч., т. 5, М., 1966; Анненков П., Последнее слово рус. историч. драмы (Царь Федор Иоаннович...), в его кн.: Воспоминания и критич. очерки, отд. II, СПБ, 1879; Котляревский Н., Граф А. К. Толстой, в его кн.: Старинные портреты, СПБ, 1907; Страхов H. H., Граф А. К. Толстой, в его кн.: Заметки о Пушкине и других поэтах, 3 изд., К., 1913; Ростоцкий Б., Чушкин Н., «Царь Федор Иоаннович» на сцене МХАТ, М. - Л., 1940; Ямпольский И. Г., А. Толстой, в кн.: История рус. лит-ры, т. 8, ч. 2, М. - Л., 1956; Уманская М., Драматич. трилогия А. К. Толстого, в ее кн.: Рус. историч. драматургия 60-х гг. XIX в., Вольск, 1958; Лотман Л. М., А. Н. Островский и рус. драматургия его времени, М. - Л., 1961; ее же, Лирич. и историч. поэзия 50-70-х гг., в кн.: История рус. поэзии, т. 2, Л., 1969; Реизов Б. Г., Драматич. трилогия А. К. Толстого, в его кн.: Из истории европейских лит-р, Л., 1970; Денисюк Н., (сост.), Критич. лит-ра о произведениях графа А. К. Толстого, в. 1-2, М., 1907; Стафеев Г., А. К. Толстой. Очерк жизни и творчества, Тула, 1967; его же, А. К. Толстой. Библиографич. указатель, Брянск, 1969; Иванов Г. К. (сост.), Рус. поэзия в отечеств. музыке, в. 1, М., 1966; Lirondelle A., Le poete Alexis Tolstoi, P., 1912.

Л. М. Лотман

Краткая литературная энциклопедия: В 9 т. - Т. 7. - М.: Советская энциклопедия, 1972


ТОЛСТОЙ Алексей Константинович, граф [1817-1875] - поэт, драматург и беллетрист. Раннее детство провёл на Украине, в имении своего дяди А. Перовского, писателя, известного в 20-х годах под псевдонимом Погорельский. Получил домашнее воспитание, был близок к придворной жизни. Много путешествовал по России и за границей, с 1836 служил в русской миссии во Франкфурте, в 1855 участвовал в севастопольской кампании. Умер в своём черниговском поместьи. Несмотря на блестящую придворную карьеру (был флигель-адъютантом Александра II, потом егермейстером), Толстой в своём творчестве отразил фрондёрские настроения славянофильского оттенка. Конфликты Толстого с Александром II на почве борьбы за личную независимость поэта, за освобождение его от придворных уз нашли отражение в «Илье Муромце» («государыне-пустыне поклонюся вновь»), в «Садко», где в аллегорической форме едко осмеивается царский двор, а также и в декларативной поэме «Иоанн Дамаскин», прославляющей уход поэта из великолепного дворца калифа («отпусти меня, калиф, дозволь дышать и петь на воле»). Корни этого вольнолюбия Толстого лежат глубоко в прошлом. Он всячески поэтизирует Киевскую Русь, противопоставляемую абсолютизму как якобы антиславянскому в своей основе, «татарскому» началу («Змей-тугарин», «Поток-богатырь»). Славянофилы 40-50-х годов возводили в культ московский период русской истории. Толстой был убеждён, что и московский период был извращением истинно славянского духа. Иван Грозный именно как истребитель боярских родов и создатель бюрократического государства символизирует в глазах Толстого злое начало в русской истории. Обращаясь к русской истории, Толстой превращал в героев всех борцов за реставрацию феодальных вольностей («Князь Михайло Репнин», «Василий Шибанов»), зло издеваясь над ревнителями централизма не только в историческом плане, но и в злободневных откликах (смотрите, например, стихотворение «Единство», бичующее Каткова), и в то же время ещё более яростно отвергая политически прогрессивные, буржуазно-демократические течения («Поток-богатырь», «Баллада с тенденцией»). Поэтическая продукция Толстого - это, во-первых, баллады из древнерусской (иногда древнескандинавской) жизни с резко выраженной героической тематикой, во-вторых - ряд лирических произведений, преимущественно отражающих тягу к природе, к примитивным жизненным впечатлениям. Следует отметить, что и в балладах Толстого героическая эпичность сочетается с жизнерадостным биологизмом, с любовным проникновением в жизнь птиц, животных и растений, с которой так гармонирует эмоциональный мир излюбленных героев Толстого. Герой баллад Толстого - как правило - рисуется в облике мужественного, полнокровного и грубого варвара. В культ возводятся физическая сила, мужество, несокрушимое здоровье. Жизнерадостный биологизм, опьянение ярью «весёлого месяца мая», под воздействием которой «в лугах поют стрекозы, в лесах поют ручьи», а княжеским дочерям «не шьётся, хоть иглы изломай» - служит лейтмотивом баллады «Сватовство», где мы имеем пример сочетания феодальной героики с поэтизацией весеннего ликования природы. Характерно, что и смерть, подстерегающая феодального героя Толстого («Канут»), не воспринимается в мрачном свете, т. к. рисуется на фоне весеннего цветения, смягчающего трагизм фабулы. Здесь корни примитивного пантеизма, своеобразного язычества Толстого. Крещение Руси Толстой воспринимает с оттенком весьма заметной иронии («Попы пришли толпами, крестятся и кадят»). В трактовке Толстого князь Владимир отнюдь не христианин, заботящийся о просвещении своей страны, а самый неподдельный варвар-язычник, воспринимающий христианскую мораль. Сочетание языческих симпатий с идеологией славянофильства придаёт позиции Толстого известное своеобразие, резко отличающее её от канонического славянофильства. В противоположность штампам салонной поэзии он сплошь и рядом ярко передаёт грубое, здоровое чувство бытия. Тяга к патриархальности объясняет наличие у Толстого сплошь и рядом нарочитого снижения стиля, стремления к простонародности как в лексике, так и в отборе изобразительного материала. Славянофильская тенденция определяет тягу Толстого к имитации народной песни («Кабы знала я, кабы ведала», «Ой, честь ли то молодцу лён прясти» и т. п.). Некоторые его деревенские пейзажи внешне напоминают некрасовские («У мельницы старой и шаткой сидели в траве мужики, телега с разбитой лошадкой лениво подвозит мешки»). Но реализм Толстого носит внешний характер, сколько-нибудь глубокой правдивости в отображении действительности у Толстого нет, если не считать некоторых сторон современной бюрократической системы, разоблачавшейся Толстым.

Здесь Толстой проявил себя как талантливый сатирик. Некоторые его сатирические поэмы, направленные против царизма и бюрократии («Русская история от Гостомысла», «Сон Попова»), являются шедевром этого жанра и пользовались в своё время большой популярностью в радикальных кругах, несколько примиряя последние с реакционными выпадами Толстого. Сатирическое дарование Толстого сказалось и в создании (вместе с братьями Жемчужниковыми) образа Козьмы Пруткова.

Лучшим драматическим произведениям Толстого («Смерть Иоанна Грозного», «Царь Фёдор Иоанович») присущи большая сила драматизма и острая для своего времени актуальность. Значительно трафаретнее Толстой в своей салонной лирике. Исторический роман «Князь Серебряный», проникнутый проповедью монархизма, художественно слаб. «Князь Серебряный» по существу означал возврат к ставшему для 60-70-х гг. архаизмом типу исторического романа 30-х гг., наиболее характерным представителем которого был Загоскин. В «Князе Серебряном» - тот же схематизм в обрисовке персонажей, то же наивное противопоставление добродетели пороку, то же увлечение внешней, поверхностной стилизацией Московской Руси, нанизыванием бытовых деталей с крайне примитивной по существу трактовкой исторических событий.

Библиография: I. Стихотворения графа А. К. Толстого, СПБ, 1867 (единственный прижизненный сборник); Полное собрание стихотворений, тт. I-II, СПБ, 1876 [ред. М. М. Стасюлевича; впервые объединены посмертные стихотворения Толстого]; Полное собрание сочинений, тт. I-IV, СПБ, 1884 (ред. кн. Д. Н. Цертелева; в дальнейшем это изд. механически перепечатывалось вплоть до 1907); Полное собр. соч., 4 тт. (12 книг), изд. А. Ф. Маркса (прилож. к журн. «Нива»), СПБ, 1907-1908 [ред. П. В. Быкова, критико-биографич. очерк С. А. Венгерова; наиболее полное изд.]; Полное собрание стихотворений. Вступ. статья, ред. и примеч. И. Ямпольского, изд. «Советский писатель», [Л.], 1937 (в серии: «Библиотека поэта», под ред. М. Горького; самое полное изд. стихотворений Толстого); Стихотворения, изд. то же, [Л.], 1936 («Библиотека поэта». Малая серия, № 41. Вступ. статья, ред. и примеч. И. Ямпольского). Письма: кроме писем, вошедших в т. IV изд. 1908, см. письма Толстого к М. М. Стасюлевичу в кн.: М. М. Стасюлевич и его современники в их переписке, т. II, СПБ, 1912; к А. М. Жемчужникову - «Русская мысль», М. - П., 1915, кн. XI; к А. А. Фету - в кн.: Мои воспоминания А. Фета, ч. II, М., 1890.

II. Салтыков-Щедрин, Полн. собр. соч., т. V (О «Кн. Серебряном»); Соколов Н. М., Иллюзии поэтического творчества. Эпос и лирика гр. А. К. Толстого, СПБ, 1890; Котляревский Н., Старинные портреты, СПБ, 1907; Венгеров С. А., Алексей Толстой [критико-биографический очерк] в кн.: Полн. собр. сочин. Толстого, изд. А. Ф. Маркса, т. I, СПБ, 1907; Денисюк Н., Гр. А. К. Толстой. Его время, жизнь и сочинения, М., 1907; А. К. Толстой. Его жизнь и сочинения, Сборник историко-литературных статей. Сост. В. Покровский, 2-е изд., М., 1908; Назаревский Б., Гр. А. К. Толстой. Его жизнь и произведения, М., 1911; Кондратьев А. А., Гр. А. К. Толстой. Материалы для истории жизни и творчества, Петербург, 1912; Lirondelle A., Le poete A. Tolstoi, P., 1912.

III. Библиографич. указания см. в Полн. собр. соч., Толстой, изд. А. Ф. Маркса, т. IV, СПБ, 1908 (сост. П. В. Быков), и в упомянутых выше книгах А. Кондратьева, A. Lirondelle.

А. Грушкин

Литературная энциклопедия: В 11 т. - [М.], 1929-1939.


ТОЛСТОЙ А. К. (статья из «Энциклопедического словаря Брокгауза и Ефрона», 1890 – 1907)

Толстой (граф Алексей Константинович) - известный поэт и драматург.

Родился 24 августа 1817 г. в Петербурге. Мать его, красавица Анна Алексеевна Перовская, воспитанница гр. А. К. Разумовского, вышла в 1816 г. замуж за пожилого вдовца гр. Константина Петровича Толстого (брата известного художника-медальера Фёдора Толстого). Брак был несчастлив; между супругами скоро произошёл открытый разрыв. В автобиографии Толстого мы читаем: «ещё шести недель я был увезён в Малороссию матерью моею и моим дядею со стороны матери, Алексеем Алексеевичем Перовским, бывшим позднее попечителем харьковского университета и известным в русской литературе под псевдонимом Антона Погорельского. Он меня воспитал и первые мои годы прошли в его имении».

Восьми лет Толстой, с матерью и Перовским, переехал в Петербург. При посредстве друга Перовского - Жуковского - мальчик был представлен тоже восьмилетнему тогда наследнику престола, впоследствии императору Александру II, и был в числе детей, приходивших к цесаревичу по воскресеньям для игр. Отношения, таким образом завязавшиеся, продолжались в течение всей жизни Толстого; супруга Александра II, императрица Мария Александровна, также ценила и личность, и талант Толстого.

В 1826 г. Толстой с матерью и дядею отправился в Германию; в памяти его особенно резко запечатлелось посещение в Beймаре Гёте и то, что он сидел у великого старика на коленях. Чрезвычайное впечатление произвела на него Италия, с её произведениями искусства. «Мы начали», пишет он в автобиографии, «с Венеции, где дядя сделал значительные приобретения в старом дворце Гримани. Из Венеции мы поехали в Милан, Флоренцию, Рим и Неаполь, - и в каждом из этих городов росли во мне мой энтузиазм и любовь к искусству, так что по возвращении в Poccию я впал в настоящую «тоску по родине», в какое-то отчаяние, вследствие которого я днём ничего не хотел есть, а по ночам рыдал, когда сны меня уносили в мой потерянный рай».

Получив хорошую домашнюю подготовку, Толстой в средине 30-х гг. поступил в число так называемых «архивных юношей», состоявших при московском главном архиве мин. иностр. дел. Как «студент архива», он в 1836 г. выдержал в московском унив. экзамен «по наукам, составлявшим курс бывшего словесного факультета», и причислился к русской миссии при германском сейме во Франкфурте на Майне. В том же году умер Перовский, оставив ему всё своё крупное состояние.

Позднее Толстой служил во II отд. собств. Его Имп. Вел. канцелярии, имел придворное звание и, продолжая часто ездить заграницу, вёл светскую жизнь.

В 1855 г., во время крымской войны, Толстой хотел организовать особое добровольное ополчение, но это не удалось, и он поступил в число охотников так назыв. «стрелкового полка Императорской фамилии». Участия в военных действиях ему не пришлось принять, но он едва не умер от жестокого тифа, унесшего около Одессы значительную часть полка. Во время болезни ухаживала за ним жена полковника С. А. Миллер (урожд. Бахметьева), на которой он позднее женился. Письма его к жене, относящиеся к последним годам его жизни, дышат такою же нежностью, как и в первые годы этого очень счастливого брака.

Во время коронации в 1856 г., Александр II назначил Толстого флигель-адъютантом, а затем, когда Толстой не захотел остаться в военной службе, егермейстером. В этом звании, не неся никакой службы, он оставался до самой смерти; только короткое время был он членом комитета о раскольниках.

С средины 60-х гг. его некогда богатырское здоровье - он разгибал подковы и свёртывал пальцами винтообразно зубцы вилок - пошатнулось. Жил он, поэтому, большею частью за границей, летом в разных курортах, зимою в Италии и Южной Франции, но подолгу живал также в своих русских имениях - Пустыньке (возле ст. Саблино, под Петербургом) и Красном Роге (Мглинского у., Черниговской губ., близь гор. Почепа), где он и умер 28 сентября 1875 г.

В личной жизни своей Толстой представляет собою редкий пример человека, который не только всячески уклонялся от шедших ему на встречу почестей, но ещё должен был выдерживать крайне тягостную для него борьбу с людьми, от души желавшими ему добра и предоставлявшими ему возможность выдвинуться и достигнуть видного положения. Толстой хотел быть «только» художником. Когда в первом крупном произведении своём - поэме, посвящённой душевной жизни царедворца-поэта Иоанна Дамаскина - Толстой говорил о своём герое: «любим калифом Иоанн, ему, что день, почёт и ласка» - это были черты автобиографические. В поэме Иоанн Дамаскин обращается к калифу с такою мольбою: «простым рождён я быть певцом, глаголом вольным Бога славить... О, отпусти меня, калиф, дозволь дышать и петь на воле». Совершенно с такими же мольбами встречаемся мы в переписке Толстого. Необыкновенно мягкий и нежный, он должен был собрать весь запас своей энергии, чтобы отказаться от близости к Государю, которому, когда он заболел под Одессой, по несколько раз в день телеграфировали о состоянии его здоровья. Одно время Толстой поколебался было: ему показалось привлекательным быть при Государе, как он выразился в письме к нему, «бесстрашным сказателем правды» - но просто придворным Толстой не хотел быть ни в каком случае. В его переписке ясно отразилась удивительно благородная и чистая душа поэта; но из неё же видно, что изящная его личность была лишена силы и тревоги, мир сильных ощущений и мук сомнения был ему чужд. Это наложило печать на всё его творчество.

Толстой начал писать и печатать очень рано. Уже в 1841, под псевдонимом Краснорогский, вышла его книжка: «Упырь». Толстой впоследствии не придавал ей никакого значения и не включал в собрание своих сочинений; её лишь в 1900 переиздал личный друг его семьи, Владимир Соловьёв. Это - фантастический рассказ в стиле Гофмана и Погорельского Перовского. Белинский встретил его очень приветливо.

Длинный промежуток времени отделяет первое, мимолётное появление Толстого в печати от действительного начала его литературной карьеры. В 1854 г. он выступил в «Современнике» с рядом стихотворений («Колокольчики мои», «Ой стога» и др.), сразу обративших на него внимание. Литературные связи его относятся ещё к сороковым годам. Он был хорошо знаком с Гоголем, Аксаковым, Анненковым, Некрасовым, Панаевым и особенно с Тургеневым, который был освобождён от постигшей его в 1852 г. ссылки в деревню благодаря хлопотам Толстого. Примкнув ненадолго к кружку «Современника», Толстой принял участие в составлении цикла юмористических стихотворений, появившихся в «Современнике» 1854 - 55 гг. под известным псевдонимом Кузьмы Пруткова. Весьма трудно определить, что именно здесь принадлежит Толстому, но несомненно, что его вклад был не из маловажных: юмористическая жилка была очень сильна в нём. Он обладал даром весьма тонкой, хотя и добродушной насмешки; многие из лучших и наиболее известных его стихотворений обязаны своим успехом именно иронии, в них разлитой (напр. «Спесь», «У приказных ворот»). Юмористически-сатирические выходки Толстого против течений 60-х гг. («Порой весёлой мая», «Поток-богатырь» и др.) не мало повлияла на дурное отношение к нему известной части критики. Видное место занимают юмористические пассажи и в цикле толстовских обработок былинных сюжетов. Никогда не стесняясь в своих юмористических выходках посторонними соображениями, этот, по мнению многих из своих литературных противников, «консервативный» поэт написал несколько юмористических поэм, до сих пор не включаемых в собрание его сочинений и (не считая заграничных изданий) попавших в печать только в восьмидесятых годах. В ряду этих поэм особенною известностью пользуются две: «Очерк русской истории от Гостомысла до Тимашева» и «Сон Попова». Первая из них представляет собою юмористическое обозрение почти всех главных событий истории России, с постоянным припевом: «порядка только нет». Поэма написана в намеренно вульгарном тоне, что не мешает некоторым характеристикам быть очень меткими (напр. об Екатерине II: «Madame, при вас на диво порядок процветёт» - писали ей учтиво Вольтер и Дидерот; «лишь надобно народу, которому вы мать, скорее дать свободу, скорей свободу дать». Она им возразила: «Messieurs, vons me comblez», и тотчас прикрепила украинцев к земле»). «Сон статского советника Попова» ещё более комичен.

Написанные в народном стиле стихотворения, которыми дебютировал Толстой, особенно понравились моск. славянофильскому кружку; в его органе, «Рус. Беседе», появились две поэмы Толстого: «Грешница» (1858) и «Иоанн Дамаскин» (1859). С прекращением «Рус. Беседы» Толстой становится деятельным сотрудником Катковского «Рус. Вестника», где были напечатаны драматическая поэма «Дон-Жуан» (1862), историч. роман «Князь Серебряный» (1863) и ряд архаически-сатирических стихотворений, вышучивающих материализм 60-х гг.

В «Отечественных Записках» 1866 г. была напечатана первая часть драматической трилогии Толстого - «Смерть Иоанна Грозного», которая в 1867 г. была поставлена на сцене Александринского театра в С. Петербурге и имела большой успех, не смотря на то, что соперничество актёров лишало драму хорошего исполнителя заглавной роли. В следующем году эта трагедия, в прекрасном переводе Каролины Павловой, тоже с большим успехом, была поставлена на придворном театре лично дружившего с Толстым великого герцога Веймарского.

С преобразованием в 1868 г. «Вестника Европы» в общелитературный журнал, Толстой становится его деятельным сотрудником. Здесь, кроме ряда былин и других стихотворений, были помещены остальные две части трилогии - «Царь Фёдор Иоаннович» (1868, 5) и «Царь Борись» (1870, 3), стихотворная автобиографическая повесть «Портрет» (1874, 9) и написанный в Дантовском стиле рассказ в стихах «Дракон».

После смерти Толстого были напечатаны неоконченная историческая драма «Посадник» и разные мелкие стихотворения.

Меньше всего выдаётся художественными достоинствами чрезвычайно популярный роман Толстого: «Князь Серебряный», хотя он несомненно пригоден как чтение для юношества и для народа. Он послужил также сюжетом для множества пьес народного репертуара и лубочных рассказов. Причина такой популярности - доступность эффектов и внешняя занимательность; но роман мало удовлетворяет требованиям серьёзной психологической разработки. Лица поставлены в нём слишком схематично и одноцветно, при первом появлении на сцену сразу получают известное освещение и с ним остаются без дальнейшего развития не только на всём протяжении романа, но даже в отделённом 20 годами эпилоге. Интрига ведена очень искусственно, в почти сказочном стиле; всё совершается по щучьему велению. Главный герой, по признанию самого Толстого - лицо совершенно бесцветное. Остальные лица, за исключением Грозного, сработаны по тому условно-историческому трафарету, который установился со времён «Юрия Милославского» для изображения древнерусской жизни. Толстой хотя и изучал старину, но большею частью не по первоисточникам, а по пособиям. Сильнее всего отразилось на его романе влияние народных песен, былин и лермонтовской «Песни о купце Калашникове». Лучше всего удалась автору фигура Грозного. То безграничное негодование, которое овладевает Толстым каждый раз, когда он говорит о неистовствах Грозного, дало ему силу порвать с условным умилением пред древнерусскою жизнью. По сравнению с романами Лажечникова и Загоскина, ещё меньше заботившихся о реальном воспроизведении старины, «Кн. Серебряный», представляет собою, однако, шаг вперёд.

Несравненно интереснее Толстой как поэт и драматург. Внешняя форма стихотворений Толстого не всегда стоит на одинаковой высоте. Помимо архаизмов, к которым даже такой ценитель его таланта, как Тургенев, относился очень сдержанно, но которые можно оправдать ради их оригинальности, у Толстого попадаются неверные ударения, недостаточные рифмы, неловкие выражения. Ближайшие его друзья ему на это указывали и в переписке своей он не раз возражает на эти вполне благожелательные упреки.

В области чистой лирики лучше всего, соответственно личному душевному складу Толстого, ему удавалась лёгкая, грациозная грусть, ничем определённым не вызванная.

В своих поэмах Толстой является поэтом описательным по преимуществу, мало занимаясь психологией действующих лиц. Так, «Грешница» обрывается как раз там, где происходит перерождение недавней блудницы. В «Драконе», по словам Тургенева (в некрологе Толстого), Толстой «достигает почти Дантовской образности и силы»; и действительно, в описаниях строго выдержан дантовский стиль.

Интерес психологический из поэм Толстого представляет только «Иоанн Дамаскин». Вдохновенному певцу, удалившемуся в монастырь от блеска двора, чтобы отдаться внутренней духовной жизни, суровый игумен, в видах полного смирения внутренней гордыни, запрещает предаваться поэтическому творчеству. Положение высоко-трагическое, но заканчивается оно компромиссом: игумену является видение, после которого он разрешает Дамаскину продолжать слагать песнопения.

Всего ярче поэтическая индивидуальность Толстого сказалась в исторических балладах и обработках былинных сюжетов. Из баллад и сказаний Толстого особенною известностью пользуется «Василий Шибанов»; по изобразительности, концентрированности эффектов и сильному языку - это одно из лучших произведений Толстого.

О писанных в старорусском стиле стихотворениях Толстого можно повторить то, что сам он сказал в своём послании Ивану Аксакову: «Судя меня довольно строго, в моих стихах находишь ты, что в них торжественности много и слишком мало простоты». Герои русских былин в изображении Толстого напоминают французских рыцарей. Довольно трудно распознать подлинного вороватого Алёшу Поповича, с глазами завидущими и руками загребущими, в том трубадуре, который, полонив царевну, катается с нею на лодочке и держит ей такую речь: «..... сдайся, сдайся, девица душа! я люблю тебя царевна, я хочу тебя добыть, вольной волей иль неволей, ты должна меня любить. Он весло своё бросает, гусли звонкие берёт, дивным пением дрожащий огласился очерёт... «Не смотря, однако, на несколько условный стиль толстовских былинных переработок, в их нарядном архаизме нельзя отрицать большой эффектности и своеобразной красоты.

Как бы предчувствуя свою близкую кончину и подводя итог всей своей литературной деятельности, Толстой осенью 1875 г. написал стихотворение «Прозрачных облаков спокойное движенье», где, между прочим, говорит о себе: Всему настал конец, прийми-ж его и ты Певец, державший стяг во имя красоты. Это самоопределение почти совпадает с тем, что говорили о Толстом многие «либеральные» критики, называвшие его поэзию типичною представительницею «искусства для искусства».

И, тем не менее, зачисление Толстого исключительно в разряд представителей «чистого искусства» можно принять только с значительными оговорками. В тех самых стихотворениях на древнерусские сюжеты, в которых всего сильнее сказалась его поэтическая индивидуальность, водружён далеко не один «стяг красоты»: тут же выражены и политические идеалы Толстого, тут же он борется с идеалами, ему не симпатичными. В политическом отношении он является в них славянофилом в лучшем смысле слова. Сам он, правда (в переписке), называет себя решительнейшим западником, но общение с московскими славянофилами всё же наложило на него яркую печать.

В Аксаковском «Дне» было напечатано нашумевшее в своё время стихотворение «Государь ты наш батюшка», где в излюбленной им юмористической форме Толстой изображает петровскую реформу как «кашицу», которую «государь Пётр Алексеевич - варит из добытой «за морем - крупы (своя якобы «сорная»), а мешает «палкою»; кашица «крутенька» и «солона», расхлебывать её будут «детушки». В старой Руси Толстого привлекает, однако, не московский период, омрачённый жестокостью Грозного, а Русь киевская, вечевая. Когда Поток-богатырь, проснувшись после пяти-векового сна, видит раболепие толпы пред царем, он «удивляется притче» такой: «если князь он, иль царь напоследок, что ж метут они землю пред ним бородой? мы честили князей, но не этак! Да и полно, уж вправду ли я на Руси? От земного нас Бога Господь упаси? Нам писанием велено строго признавать лишь небесного Бога!» Он «пытает у встречного молодца: где здесь, дядя, сбирается вече?» В «Змее Тугарине» сам Владимир провозглашает такой тост: «за древнее русское вече, за вольный, за честный славянский народ, за колокол пью Новограда, и если он даже и в прах упадёт, пусть звон его в сердце потомков живёт».

С такими идеалами, нимало не отзывающимися «консерватизмом», Толстой, тем не менее, был в средине 60-х гг. зачислен в разряд писателей откровенно ретроградных. Произошло это оттого, что, оставив «стяг красоты», он бросился в борьбу общественных течений и весьма чувствительно стал задевать «детей» Базаровского типа. Не нравились они ему главным образом потому, что «они звона не терпят гуслярного, подавай им товара базарного, всё чего им не взвесить, не смеряти, всё кричат они, надо похерити». На борьбу с этим «ученьем грязноватым» Толстой призывал «Пантелея-Целителя»: «и на этих людей, государь Пантелей, палки ты не жалей суковатые». И вот, он сам выступает в роли Пантелея-Целителя и начинает помахивать палкою суковатою. Нельзя сказать, чтобы он помахивал ею осторожно. Это не одна добродушная ирония над «матерьялистами», «у коих трубочисты суть выше Рафаэля», которые цветы в садах хотят заменить репой и полагают, что соловьёв «скорее истребити за бесполезность надо», а рощи обратить в места «где б жирные говяда кормились на жаркое» и т. д. Весьма широко раздвигая понятие о «российской коммуне», Толстой полагает, что её приверженцы «всё хотят загадить для общего блаженства», что «чужим они немногое считают, когда чего им надо, то тащут и хватают»; «толпы их все грызутся, лишь свой откроют форум, и порознь все клянутся in verba вожакорум. В одном согласны все лишь: коль у других именье отымешь да разделишь, начнётся вожделенье». Справиться с ними, в сущности, не трудно: «чтоб русская держава спаслась от их затеи, повесить Станислава всем вожакам на шею». Всё это вызвало во многих враждебное отношение к Толстому, и он вскоре почувствовал себя в положении писателя, загнанного критикою.

Общий характер его литературной деятельности и после посыпавшихся на него нападок остался прежний, но отпор «крику оглушительному: сдайтесь, певцы и художники! Кстати ли вымыслы ваши в наш век положительный!» он стал давать в форме менее резкой, просто взывая к своим единомышленникам: «дружно гребите, во имя прекрасного, против течения».

Как ни характерна сама по себе борьба, в которую вступил поэт, считавший себя исключительно певцом «красоты», не следует, однако, преувеличивать её значение. «Поэтом-бойцом», как его называют некоторые критики, Толстой не был; гораздо ближе к истине то, что он сам сказал о себе: «двух станов не боец, но только гость случайный, за правду я бы рад поднять мой добрый меч, но спор с обоими - досель мой жребий тайный, и к клятве ни один не мог меня привлечь».

В области русской исторической драмы Толстому принадлежит одно из первых мест; здесь он уступает только одному Пушкину. Исторически-бытовая драма «Посадник», к сожалению, осталась неоконченною. Драматическая поэма «Дон-Жуан» задумана Толстым не только как драма, для создания которой автор не должен перевоплощать свою собственную психологию в характеры действующих лиц, но также как произведение лирически-философское; между тем, спокойный, добродетельный и почти «однолюб» Толстой не мог проникнуться психологиею вечно ищущего смены впечатлений, безумно-страстного Дон-Жуана. Отсутствие страсти в личном и литературном темпераменте автора привело к тому, что сущность дон-жуанского типа совершенно побледнела в изображении Толстого: именно страсти в его «Дон-Жуане» и нет.

На первый план между драматическими произведениями Толстого выступает, таким образом, его трилогия. Наибольшею известностью долго пользовалась первая часть её - «Смерть Иоанна Грозного». Это объясняется прежде всего тем, что до недавнего времени только она одна и ставилась на сцену - а сценическая постановка трагедий Толстого, о которой он и сам так заботился, написав специальное наставление для её, имеет большое значение для установления репутации его пьес. Сцена, напр., где к умирающему Иоанну, в исполнение только что отданного им приказа, с гиком и свистом врывается толпа скоморохов, при чтении не производит и десятой доли того впечатления, как на сцене. Другая причина недавней большей популярности «Смерти Иоанна Грозного» заключается в том, что в своё время это была первая попытка вывести на сцену русского царя не в обычных до того рамках легендарного величия, а в реальных очертаниях живой человеческой личности. По мере того как этот интерес новизны пропадал, уменьшался и интерес к «Смерти Иоанна Грозного», которая теперь ставится редко и вообще уступила первенство «Федору Иоанновичу». Непреходящим достоинством трагедии, помимо очень колоритных подробностей и сильного языка, является чрезвычайная стройность в развитии действия: нет ни одного лишнего слова, всё направлено к одной цели, выраженной уже в заглавии пьесы. Смерть Иоанна носится над пьесой с первого же момента; всякая мелочь её подготовляет, настраивая мысль читателя и зрителя в одном направлении. Вместе с тем каждая сцена обрисовывает пред нами Иоанна с какой-нибудь новой стороны; мы узнаем его и как государственного человека, и как мужа, и как отца, со всех сторон его характера, основу которого составляет крайняя нервность, быстрая смена впечатлений, переход от подъема к упадку духа. Нельзя не заметить, однако, что в своём усиленном стремлении к концентрированию действия Толстой смешал две точки зрения: фантастически-суеверную и реалистическую. Если автор желал сделать узлом драмы исполнение предсказания волхвов, что царь непременно умрёт в Кириллин день, то незачем было придавать первостепенное значение стараниям Бориса вызвать в Иоанне гибельное для него волнение, которое, как Борис знал от врача, будет для царя смертельно помимо всяких предсказаний волхвов. В третьей части трилогии - «Царе Борисе» - автор как бы совсем забыл о том Борисе, которого вывел в первых двух частях трилогии, о Борисе косвенном убийце Иоанна и почти прямом - царевича Димитрия, хитром, коварном, жестоком правителе Руси в царствование Феодора, ставившем выше всего свои личные интересы. Теперь, кроме немногих моментов, Борис - идеал царя и семьянина. Толстой не в состоянии был отделаться от обаяния образа, созданного Пушкиным, и впал в психологическое противоречие с самим собою, при чем ещё значительно усилил пушкинскую реабилитацию Годунова. Толстовский Борис прямо сентиментален. Чрезмерно сентиментальны и дети Бориса: жених Ксении, датский королевич, скорее напоминает юношу эпохи Вертера, чем авантюриста, приехавшего в Poccию для выгодной женитьбы. Венцом трилогии является срединная её пьеса - «Фёдор Иоаннович». Её мало заметили при появлении, мало читали, мало комментировали. Но вот, в конце 1890-х годов, было снято запрещение ставить пьесу на сцену. Её поставили сначала в придворно-аристократических кружках, затем на сцене петербургского Малого театра; позже пьеса обошла всю провинцию. Успех был небывалый в летописях русского театра. Многие приписывали его удивительной игре актера Орленева, создавшего роль Фёдора Иоанновича - но и в провинции всюду нашлись «свои Орленевы». Дело, значит, не в актёре, а в том замечательно благодарном материале, который даётся трагедиею. Поскольку исполнению «Дон-Жуана» помешала противоположность между психологиею автора и страстным темпераментом героя, постольку родственность душевных настроений внесла чрезвычайную теплоту в изображение Фёдора Иоанновича. Желание отказаться от блеска, уйти в себя так знакомо было Толстому, бесконечно нежное чувство Фёдора к Ирине так близко напоминает любовь Толстого к жене! С полною творческою самобытностью Толстой понял по своему совсем иначе освещённого историею Федора - понял, что это отнюдь не слабоумный, лишённый духовной жизни человек, что в нём были задатки благородной инициативы, могущей дать ослепительные вспышки. Не только в русской литературе, но и во всемирной мало сцен, равных, по потрясающему впечатлению, тому месту трагедии, когда Фёдор спрашивает Бориса: «царь я или не царь?» Помимо оригинальности, силы и яркости, эта сцена до такой степени свободна от условий места и времени, до такой степени взята из тайников человеческой души, что может стать достоянием всякой литературы. Толстовский Фёдор Иоаннович - один из мировых типов, созданный из непреходящих элементов человеческой психологии.

С. А. Венгеров


Стихотворения на данной странице взяты из книг:

1. Песни русских поэтов: Сборник в 2-х т. - Л.: Советский писатель, 1988.
2. Русская лирика XIX века. - М.: Художественная литература, 1986.
link