Алексей Толстой

Алексей Толстой. Alexey Tolstoi

Толстой Алексей Константинович [24 августа (5 сентября) 1817, Петербург - 28 сентября (10 октября) 1875, Красный Рог Мглинского уезда Черниговской губернии], граф, русский писатель, член-корреспондент Петербургской АН (1873). Баллады, сатирические стихи, исторический роман «Князь Серебряный» (опубликован в 1863), драматическая трилогия «Смерть Иоанна Грозного» (1866), «Царь Фёдор Иоаннович» (1868) и «Царь Борис» (1870). Проникновенная лирика, с ярко выраженным музыкальным началом, психологические новеллы в стихах («Средь шумного бала, случайно...», «То было раннею весной»). Совместно с братьями Жемчужниковыми создал пародийный образ Козьмы Пруткова.

Подробнее

Фотогалерея (8)

Все авторские права на произведения принадлежат их авторам и охраняются законом.
Если Вы считаете, что Ваши права нарушены, - немедленно свяжитесь с автором сайта.

Стихи (17):

***

То было раннею весной, 
   Трава едва всходила, 
Ручьи текли, не парил зной, 
   И зелень рощ сквозила; 

Труба пастушья поутру 
   Ещё не пела звонко, 
И в завитках ещё в бору 
   Был папоротник тонкий. 

То было раннею весной, 
   В тени берёз то было, 
Когда с улыбкой предо мной 
   Ты очи опустила. 

То на любовь мою в ответ 
   Ты опустила вежды - 
О жизнь! о лес! о солнца свет! 
   О юность! о надежды! 

И плакал я перед тобой, 
   На лик твой глядя милый, - 
Tо было раннею весной, 
   В тени берёз то было! 

То было в утро наших лет - 
   О счастие! о слёзы! 
О лес! о жизнь! о солнца свет! 
   О свежий дух берёзы! 

Май 1871


***

Вновь растворилась дверь на влажное крыльцо, 
В полуденных лучах следы недавней стужи 
Дымятся. Тёплый ветр повеял нам в лицо 
И морщит на полях синеющие лужи. 

Ещё трещит камин, отливами огня 
Минувший тесный мир зимы напоминая, 
Но жаворонок там, над озимью звеня, 
Сегодня возвестил, что жизнь пришла иная. 

И в воздухе звучат слова, не знаю чьи, 
Про счастье, и любовь, и юность, и доверье, 
И громко вторят им бегущие ручьи, 
Колебля тростника желтеющие перья. 

Пускай же, как они по глине и песку 
Растаявших снегов, журча, уносят воды, 
Бесследно унесёт души твоей тоску 
Врачующая власть воскреснувшей природы! 

25 декабря 1870


И. А. Гончарову

Не прислушивайся к шуму 
Толков, сплетен и хлопот, 
Думай собственную думу 
И иди себе вперёд! 

До других тебе нет дела, 
Ветер пусть их носит лай! 
Что в душе твоей созрело - 
В ясный образ облекай! 

Тучи чёрные нависли - 
Пусть их виснут - чёрта с два! 
Для своей живи лишь мысли, 
Остальное трын-трава! 

1870


Написано в связи с резко отрицательными отзывами критиков о романе И. А. Гончарова «Обрыв».

***

Эти бедные селенья, 
Эта скудная природа! 
Ф. Тютчев 
Одарив весьма обильно 
Нашу землю, царь небесный 
Быть богатою и сильной 
Повелел ей повсеместно. 

Но чтоб падали селенья, 
Чтобы нивы пустовали - 
Нам на то благословенье 
Царь небесный дал едва ли! 

Мы беспечны, мы ленивы, 
Всё у нас из рук валится, 
И к тому ж мы терпеливы - 
Этим нечего хвалиться! 

Февраль 1869


Написано Толстым в его брянском имении Красный Рог в ту пору, когда там свирепствовал голод.

Против течения

1

Други, вы слышите ль крик оглушительный: 
«Сдайтесь, певцы и художники! Кстати ли 
Вымыслы ваши в наш век положительный? 
Много ли вас остаётся, мечтатели? 
Сдайтеся натиску нового времени! 
Мир отрезвился, прошли увлечения - 
Где ж устоять вам, отжившему племени, 
         Против течения?» 

2

Други, не верьте! Всё та же единая 
Сила нас манит к себе неизвестная, 
Та же пленяет нас песнь соловьиная, 
Те же нас радуют звёзды небесные! 
Правда всё та же! Средь мрака ненастного 
Верьте чудесной звезде вдохновения, 
Дружно гребите во имя прекрасного 
         Против течения! 

3

Вспомните: в дни Византии расслабленной, 
В приступах ярых на божьи обители, 
Дерзко ругаясь святыне награбленной, 
Так же кричали икон истребители: 
«Кто воспротивится нашему множеству! 
Мир обновили мы силой мышления - 
Где ж побеждённому спорить художеству 
         Против течения?» 

4

В оные ж дни, после казни Спасителя, 
В дни, как апостолы шли вдохновенные, 
Шли проповедовать слово учителя, 
Книжники так говорили надменные: 
«Распят мятежник! Нет проку в осмеянном, 
Всем ненавистном, безумном учении! 
Им ли убогим идти галилеянам 
         Против течения!» 

5

Други, гребите! Напрасно хулители 
Мнят оскорбить нас своею гордынею - 
На берег вскоре мы, волн победители, 
Выйдем торжественно с нашей святынею! 
Верх над конечным возьмёт бесконечное, 
Верою в наше святое значение 
Мы же возбудим течение встречное 
         Против течения! 

[1867]


***

1

«Государь ты наш батюшка, 
Государь Пётр Алексеевич, 
Что ты изволишь в котле варить?» 
- «Кашицу, матушка, кашицу, 
Кашицу, сударыня, кашицу!» 

2

«Государь ты наш батюшка, 
Государь Пётр Алексеевич, 
А где ты изволил крупы достать?» 
- «За морем, матушка, за морем, 
За морем, сударыня, за морем!» 

3

«Государь ты наш батюшка, 
Государь Пётр Алексеевич, 
Нешто своей крупы не было?» 
- «Сорная, матушка, сорная, 
Сорная, сударыня, сорная!» 

4

«Государь ты наш батюшка, 
Государь Пётр Алексеевич, 
А чем ты изволишь мешать её?» 
- «Палкою, матушка, палкою, 
Палкою, сударыня, палкою!» 

5

«Государь ты наш батюшка, 
Государь Пётр Алексеевич, 
А ведь каша-то выйдет крутенька?» 
- «Крутенька, матушка, крутенька, 
Крутенька, сударыня, крутенька!» 

6

«Государь ты наш батюшка, 
Государь Пётр Алексеевич, 
А ведь каша-то выйдет солона?» 
- «Солона, матушка, солона, 
Солона, сударыня, солона!» 

7

«Государь ты наш батюшка, 
Государь Пётр Алексеевич, 
А кто ж будет её расхлёбывать?» 
- «Детушки, матушка, детушки, 
Детушки, сударыня, детушки!» 

[1861]


***

Слеза дрожит в твоём ревнивом взоре - 
О, не грусти, ты всё мне дорога! 
Но я любить могу лишь на просторе - 
Мою любовь, широкую, как море, 
Вместить не могут жизни берега. 

Когда Глагола творческая сила 
Толпы миров воззвала из ночи, 
Любовь их все, как солнце, озарила, 
И лишь на землю к нам её светила 
Нисходят порознь редкие лучи. 

И, порознь их отыскивая жадно, 
Мы ловим отблеск вечной красоты; 
Нам вестью лес о ней шумит отрадной, 
О ней поток гремит струёю хладной 
И говорят, качаяся, цветы. 

И любим мы любовью раздробленной 
И тихий шёпот вербы над ручьём, 
И милой девы взор, на нас склоненный, 
И звёздный блеск, и все красы вселенной, 
И ничего мы вместе не сольём. 

Но не грусти, земное минет горе, 
Пожди ещё - неволя недолга, - 
В одну любовь мы все сольёмся вскоре, 
В одну любовь, широкую как море, 
Что не вместят земные берега! 

1858


***

Осень. Обсыпается весь наш бедный сад, 
Листья пожелтелые по ветру летят; 
Лишь вдали красуются, там на дне долин, 
Кисти ярко-красные вянущих рябин. 
Весело и горестно сердцу моему, 
Молча твои рученьки грею я и жму, 
В очи тебе глядючи, молча слёзы лью, 
Не умею высказать, как тебя люблю. 

1858


***

Источник за вишневым садом, 
Следы голых девичьих ног, 
И тут же оттиснулся рядом 
Гвоздями подбитый сапог. 

Всё тихо на месте их встречи, 
Но чует ревниво мой ум 
И шёпот, и страстные речи, 
И вёдер расплёсканных шум... 

[1858]


[2]

***

Не верь мне, друг, когда, в избытке горя, 
Я говорю, что разлюбил тебя, 
В отлива час не верь измене моря, 
Оно к земле воротится, любя. 

Уж я тоскую, прежней страсти полный, 
Мою свободу вновь тебе отдам, 
И уж бегут с обратным шумом волны 
Издалека к любимым берегам! 

Лето 1856


[2]

Колодники

Спускается солнце за степи, 
Вдали золотится ковыль, - 
Колодников звонкие цепи 
Взметают дорожную пыль. 

Идут они с бритыми лбами, 
Шагают вперёд тяжело, 
Угрюмые сдвинули брови, 
На сердце раздумье легло. 

Идут с ними длинные тени, 
Две клячи телегу везут, 
Лениво сгибая колени, 
Конвойные с ними идут. 

«Что, братцы, затянемте песню, 
Забудем лихую беду! 
Уж, видно, такая невзгода 
Написана нам на роду!» 

И вот повели, затянули, 
Поют, заливаясь, они 
Про Волги широкой раздолье, 
Про даром минувшие дни, 

Поют про свободные степи, 
Про дикую волю поют, 
День меркнет всё боле, - а цепи 
Дорогу метут да метут... 

1854 (?)


[1]
Положено на музыку 9-ю композиторами (Блейхман, Богданов, Гречанинов, Лопухин и др.).

***

Средь шумного бала, случайно, 
В тревоге мирской суеты, 
Тебя я увидел, но тайна 
Твои покрывала черты. 

Лишь очи печально глядели, 
А голос так дивно звучал, 
Как звон отдалённой свирели, 
Как моря играющий вал. 

Мне стан твой понравился тонкий 
И весь твой задумчивый вид, 
А смех твой, и грустный и звонкий, 
С тех пор в моём сердце звучит. 

В часы одинокие ночи 
Люблю я, усталый, прилечь – 
Я вижу печальные очи, 
Я слышу весёлую речь; 

И грустно я так засыпаю, 
И в грёзах неведомых сплю... 
Люблю ли тебя – я не знаю, 
Но кажется мне, что люблю! 

1851


[1,2]
Положено на музыку 6-ю композиторами. Широкой популярностью пользуется романс Чайковского.
Обращено к будущей жене Софье Андреевне Миллер, с которой Толстой познакомился в маскараде.

***

Коль любить, так без рассудку, 
Коль грозить, так не на шутку, 
Коль ругнуть, так сгоряча, 
Коль рубнуть, так уж сплеча! 

Коли спорить, так уж смело, 
Коль карать, так уж за дело, 
Коль простить, так всей душой, 
Коли пир, так пир горой! 

1850 или 1851


[1]
Положено на музыку 16-ю композиторами (И. Бородин, Глиэр, Ю. Голицын, Кюи и др.).

***

Колокольчики мои, 
	Цветики степные! 
Что глядите на меня, 
	Тёмно-голубые? 
И о чём звените вы 
	В день весёлый мая, 
Средь некошеной травы 
	Головой качая? 

Конь несёт меня стрелой 
	На поле открытом; 
Он вас топчет под собой, 
	Бьёт своим копытом. 
Колокольчики мои, 
	Цветики степные! 
Не кляните вы меня, 
	Тёмно-голубые! 

Я бы рад вас не топтать, 
	Рад промчаться мимо, 
Но уздой не удержать 
	Бег неукротимый! 
Я лечу, лечу стрелой, 
	Только пыль взметаю; 
Конь несёт меня лихой, - 
	А куда? не знаю! 

Он учёным ездоком 
	Не воспитан в холе, 
Он с буранами знаком, 
	Вырос в чистом поле; 
И не блещет как огонь 
	Твой чепрак узорный, 
Конь мой, конь, славянский конь, 
	Дикий, непокорный! 

Есть нам, конь, с тобой простор! 
	Мир забывши тесный, 
Мы летим во весь опор 
	К цели неизвестной. 
Чем окончится наш бег? 
	Радостью ль? кручиной? 
Знать не может человек - 
	Знает бог единый! 

Упаду ль на солончак 
    Умирать от зною? 
Или злой киргиз-кайсак, 
    С бритой головою, 
Молча свой натянет лук, 
    Лежа под травою, 
И меня догонит вдруг 
    Медною стрелою? 

Иль влетим мы в светлый град 
    Со кремлём престольным? 
Чудно улицы гудят 
    Гулом колокольным, 
И на площади народ, 
    В шумном ожиданье 
Видит: с запада идёт 
    Светлое посланье. 

В кунтушах и в чекменях, 
    С чубами, с усами, 
Гости едут на конях, 
    Машут булавами, 
Подбочась, за строем строй 
    Чинно выступает, 
Рукава их за спиной 
    Ветер раздувает. 

И хозяин на крыльцо 
    Вышел величавый; 
Его светлое лицо 
    Блещет новой славой; 
Всех его исполнил вид 
    И любви и страха, 
На челе его горит 
    Шапка Мономаха. 

«Хлеб да соль! И в добрый час! - 
    Говорит державный. - 
Долго, дети, ждал я вас 
    В город православный!» 
И они ему в ответ: 
    «Наша кровь едина, 
И в тебе мы с давних лет 
    Чаем господина!» 

Громче звон колоколов, 
    Гусли раздаются, 
Гости сели вкруг столов, 
    Мёд и брага льются, 
Шум летит на дальний юг 
    К турке и к венгерцу - 
И ковшей славянских звук 
    Немцам не по сердцу! 

Гой вы, цветики мои, 
    Цветики степные! 
Что глядите на меня, 
    Тёмно-голубые? 
И о чём грустите вы 
    В день весёлый мая, 
Средь некошеной травы 
    Головой качая? 

Конец 1840-х годов


[1]
Положено на музыку 12 композиторами: Альбрехт, Анцев, Пётр Булахов, Конюс, Корещенко, Маренич, Ребиков и др.
Обычно поются 4 строфы - три первые и последняя (с музыкой Булахова).

Василий Шибанов

Князь Курбский от царского гнева бежал, 
   С ним Васька Шибанов, стремянный. 
Дороден был князь, конь измученный пал - 
   Как быть среди ночи туманной? 
Но рабскую верность Шибанов храня, 
Свого отдаёт воеводе коня: 
   «Скачи, князь, до вражьего стану, 
   Авось я пешой не отстану!» 

И князь доскакал. Под литовским шатром 
   Опальный сидит воевода; 
Стоят в изумленье литовцы кругом, 
   Без шапок толпятся у входа, 
Всяк русскому витязю честь воздаёт, 
Недаром дивится литовский народ, 
   И ходят их головы кругом: 
   «Князь Курбский нам сделался другом!» 

Но князя не радует новая честь, 
   Исполнен он желчи и злобы; 
Готовится Курбский царю перечесть 
   Души оскорблённой зазнобы: 
«Что долго в себе я таю и ношу, 
То всё я пространно к царю напишу, 
   Скажу напрямик, без изгиба, 
   За все его ласки спасибо!» 

И пишет боярин всю ночь напролёт, 
   Перо его местию дышит; 
Прочтёт, улыбнётся, и снова прочтёт, 
   И снова без отдыха пишет, 
И злыми словами язвит он царя, 
И вот уж, когда залилася заря, 
   Поспело ему на отраду 
   Послание, полное яду. 

Но кто ж дерзновенные князя слова 
   Отвезть Иоанну возьмётся? 
Кому не люба на плечах голова, 
   Чьё сердце в груди не сожмётся? 
Невольно сомненья на князя нашли... 
Вдруг входит Шибанов, в поту и в пыли: 
   «Князь, служба моя не нужна ли? 
   Вишь, наши меня не догнали!» 

И в радости князь посылает раба, 
   Торопит его в нетерпенье: 
«Ты телом здоров, и душа не слаба, 
   А вот и рубли в награжденье!» 
Шибанов в ответ господину: «Добро! 
Тебе здесь нужнее твоё серебро, 
   А я передам и за муки 
   Письмо твоё в царские руки!» 

Звон медный несётся, гудит над Москвой; 
   Царь в смирной одежде трезвонит; 
Зовёт ли обратно он прежний покой 
   Иль совесть навеки хоронит? 
Но часто и мерно он в колокол бьёт, 
И звону внимает московский народ 
   И молится, полный боязни, 
   Чтоб день миновался без казни. 

В ответ властелину гудят терема, 
   Звонит с ним и Вяземский лютый, 
Звонит всей опрични кромешная тьма, 
   И Васька Грязной, и Малюта, 
И тут же, гордяся своею красой, 
С девичьей улыбкой, с змеиной душой, 
   Любимец звонит Иоаннов, 
   Отверженный Богом Басманов. 

Царь кончил; на жезл опираясь, идёт, 
   И с ним всех окольных собранье. 
Вдруг едет гонец, раздвигает народ, 
   Над шапкою держит посланье. 
И спрянул с коня он поспешно долой, 
К царю Иоанну подходит пешой 
   И молвит ему, не бледнея: 
   «От Курбского, князя Андрея!» 

И очи царя загорелися вдруг: 
   «Ко мне? От злодея лихого? 
Читайте же, дьяки, читайте мне вслух 
   Посланье от слова до слова! 
Подай сюда грамоту, дерзкий гонец!» 
И в ногу Шибанова острый конец 
   Жезла своего он вонзает, 
   Налёг на костыль - и внимает: 

«Царю, прославляему древле от всех, 
   Но тонущу в сквернах обильных! 
Ответствуй, безумный, каких ради грех 
   Побил еси добрых и сильных? 
Ответствуй, не ими ль, средь тяжкой войны, 
Без счёта твердыни врагов сражены? 
   Не их ли ты мужеством славен? 
   И кто им бысть верностью равен? 

Безумный! Иль мнишись бессмертнее нас, 
   В небытную ересь прельщённый? 
Внимай же! Приидет возмездия час, 
   Писанием нам предречённый, 
И аз, иже кровь в непрестанных боях 
За тя, аки воду, лиях и лиях, 
   С тобой пред судьёю предстану!» 
   Так Курбский писал Иоанну. 

Шибанов молчал. Из пронзённой ноги 
   Кровь алым струилася током, 
И царь на спокойное око слуги 
   Взирал испытующим оком. 
Стоял неподвижно опричников ряд; 
Был мрачен владыки загадочный взгляд, 
   Как будто исполнен печали, 
   И все в ожиданье молчали. 

И молвил так царь: «Да, боярин твой прав, 
   И нет уж мне жизни отрадной! 
Кровь добрых и сильных ногами поправ, 
   Я пёс недостойный и смрадный! 
Гонец, ты не раб, но товарищ и друг, 
И много, знать, верных у Курбского слуг, 
   Что выдал тебя за бесценок! 
   Ступай же с Малютой в застенок!» 

Пытают и мучат гонца палачи, 
   Друг к другу приходят на смену. 
«Товарищей Курбского ты уличи, 
   Открой их собачью измену!» 
И царь вопрошает: «Ну что же гонец? 
Назвал ли он вора друзей наконец?» 
   - «Царь, слово его всё едино: 
   Он славит свого господина!» 

День меркнет, приходит ночная пора, 
   Скрыпят у застенка ворота, 
Заплечные входят опять мастера, 
   Опять зачалася работа. 
«Ну, что же, назвал ли злодеев гонец?» 
- «Царь, близок ему уж приходит конец, 
   Но слово его всё едино, 
   Он славит свого господина: 

«О князь, ты, который предать меня мог 
   За сладостный миг укоризны, 
О князь, я молю, да простит тебе бог 
   Измену твою пред отчизной! 
Услышь меня, боже, в предсмертный мой час, 
Язык мой немеет, и взор мой угас, 
   Но в сердце любовь и прощенье - 
   Помилуй мои прегрешенья! 

Услышь меня, боже, в предсмертный мой час, 
   Прости моего господина! 
Язык мой немеет, и взор мой угас, 
   Но слово моё всё едино: 
За грозного, боже, царя я молюсь, 
За нашу святую, великую Русь - 
   И твёрдо жду смерти желанной!» 
   Так умер Шибанов, стремянный. 

1840-е годы


***

По гребле неровной и тряской, 
Вдоль мокрых рыбачьих сетей, 
Дорожная едет коляска, 
Сижу я задумчиво в ней, - 

Сижу и смотрю я дорогой 
На серый и пасмурный день, 
На озера берег отлогий, 
На дальний дымок деревень. 

По гребле, со взглядом угрюмым, 
Проходит оборванный жид, 
Из озера с пеной и шумом 
Вода через греблю бежит. 

Там мальчик играет на дудке, 
Забравшись в зелёный тростник; 
В испуге взлетевшие утки 
Над озером подняли крик. 

Близ мельницы старой и шаткой 
Сидят на траве мужики; 
Телега с разбитой лошадкой 
Лениво подвозит мешки... 

Мне кажется всё так знакомо, 
Хоть не был я здесь никогда: 
И крыша далёкого дома, 
И мальчик, и лес, и вода, 

И мельницы говор унылый, 
И ветхое в поле гумно... 
Всё это когда-то уж было, 
Но мною забыто давно. 

Так точно ступала лошадка, 
Такие ж тащила мешки, 
Такие ж у мельницы шаткой 
Сидели в траве мужики, 

И так же шёл жид бородатый, 
И так же шумела вода... 
Всё это уж было когда-то, 
Но только не помню когда! 

1840-е годы


[2]

***

Ты помнишь ли, Мария, 
Один старинный дом 
И липы вековые 
Над дремлющим прудом? 

Безмолвные аллеи, 
Заглохший, старый сад, 
В высокой галерее 
Портретов длинный ряд? 

Ты помнишь ли, Мария, 
Вечерний небосклон, 
Равнины полевые, 
Села далёкий звон? 

За садом берег чистый, 
Спокойный бег реки, 
На ниве золотистой 
Степные васильки? 

И рощу, где впервые 
Бродили мы одни? 
Ты помнишь ли, Мария, 
Утраченные дни? 

1840-е годы


[2]

ТОЛСТОЙ Алексей Константинович, граф [1817-1875] - поэт, драматург и беллетрист. Раннее детство провёл на Украине, в имении своего дяди А. Перовского, писателя, известного в 20-х гг. под псевдонимом Погорельский. Получил домашнее воспитание, был близок к придворной жизни. Много путешествовал по России и за границей, с 1836 служил в русской миссии во Франкфурте, в 1855 участвовал в севастопольской кампании. Умер в своём черниговском поместьи. Несмотря на блестящую придворную карьеру (был флигель-адъютантом Александра II, потом егермейстером), Толстой в своём творчестве отразил фрондёрские настроения славянофильского оттенка. Конфликты Толстого с Александром II на почве борьбы за личную независимость поэта, за освобождение его от придворных уз нашли отражение в «Илье Муромце» («государыне-пустыне поклонюся вновь»), в «Садко» , где в аллегорической форме едко осмеивается царский двор, а также и в декларативной поэме «Иоанн Дамаскин» , прославляющей уход поэта из великолепного дворца калифа («отпусти меня, калиф, дозволь дышать и петь на воле»). Корни этого вольнолюбия Толстого лежат глубоко в прошлом. Он всячески поэтизирует Киевскую Русь, противопоставляемую абсолютизму как якобы антиславянскому в своей основе, «татарскому» началу («Змей-тугарин» , «Поток-богатырь» ). Славянофилы 40-50-х гг. возводили в культ московский период русской истории. Толстой был убеждён, что и московский период был извращением истинно славянского духа. Иван Грозный именно как истребитель боярских родов и создатель бюрократического государства символизирует в глазах Толстого злое начало в русской истории. Обращаясь к русской истории, Толстой превращал в героев всех борцов за реставрацию феодальных вольностей («Князь Михайло Репнин» , «Василий Шибанов»), зло издеваясь над ревнителями централизма не только в историческом плане, но и в злободневных откликах (см. например, стихотворение «Единство» , бичующее Каткова), и в то же время ещё более яростно отвергая политически прогрессивные, буржуазно-демократические течения («Поток-богатырь» , «Баллада с тенденцией» ). Поэтическая продукция Толстого - это, во-первых, баллады из древнерусской (иногда древнескандинавской) жизни с резко выраженной героической тематикой, во-вторых - ряд лирических произведений, преимущественно отражающих тягу к природе, к примитивным жизненным впечатлениям. Следует отметить, что и в балладах Толстого героическая эпичность сочетается с жизнерадостным биологизмом, с любовным проникновением в жизнь птиц, животных и растений, с которой так гармонирует эмоциональный мир излюбленных героев Толстого. Герой баллад Толстого - как правило - рисуется в облике мужественного, полнокровного и грубого варвара. В культ возводятся физическая сила, мужество, несокрушимое здоровье. Жизнерадостный биологизм, опьянение ярью «весёлого месяца мая», под воздействием которой «в лугах поют стрекозы, в лесах поют ручьи», а княжеским дочерям «не шьётся, хоть иглы изломай» - служит лейтмотивом баллады «Сватовство» , где мы имеем пример сочетания феодальной героики с поэтизацией весеннего ликования природы. Характерно, что и смерть, подстерегающая феодального героя Толстого («Канут» ), не воспринимается в мрачном свете, т. к. рисуется на фоне весеннего цветения, смягчающего трагизм фабулы. Здесь корни примитивного пантеизма, своеобразного язычества Толстого. Крещение Руси Толстой воспринимает с оттенком весьма заметной иронии («Попы пришли толпами, крестятся и кадят» ). В трактовке Толстого князь Владимир отнюдь не христианин, заботящийся о просвещении своей страны, а самый неподдельный варвар-язычник, воспринимающий христианскую мораль. Сочетание языческих симпатий с идеологией славянофильства придаёт позиции Толстого известное своеобразие, резко отличающее её от канонического славянофильства. В противоположность штампам салонной поэзии он сплошь и рядом ярко передаёт грубое, здоровое чувство бытия. Тяга к патриархальности объясняет наличие у Толстого сплошь и рядом нарочитого снижения стиля, стремления к простонародности как в лексике, так и в отборе изобразительного материала. Славянофильская тенденция определяет тягу Толстого к имитации народной песни («Кабы знала я, кабы ведала» , «Ой, честь ли то молодцу лён прясти» и т. п.). Некоторые его деревенские пейзажи внешне напоминают некрасовские («У мельницы старой и шаткой сидели в траве мужики, телега с разбитой лошадкой лениво подвозит мешки»). Но реализм Толстого носит внешний характер, сколько-нибудь глубокой правдивости в отображении действительности у Толстого нет, если не считать некоторых сторон современной бюрократической системы, разоблачавшейся Толстым.

Здесь Толстой проявил себя как талантливый сатирик. Некоторые его сатирические поэмы, направленные против царизма и бюрократии («Русская история от Гостомысла» , «Сон Попова» ), являются шедевром этого жанра и пользовались в своё время большой популярностью в радикальных кругах, несколько примиряя последние с реакционными выпадами Толстого. Сатирическое дарование Толстого сказалось и в создании (вместе с братьями Жемчужниковыми) образа Козьмы Пруткова.

Лучшим драматическим произведениям Толстого («Смерть Иоанна Грозного» , «Царь Фёдор Иоанович» ) присущи большая сила драматизма и острая для своего времени актуальность. Значительно трафаретнее Толстой в своей салонной лирике. Исторический роман «Князь Серебряный», проникнутый проповедью монархизма, художественно слаб. «Князь Серебряный» по существу означал возврат к ставшему для 60-70-х гг. архаизмом типу исторического романа 30-х гг., наиболее характерным представителем которого был Загоскин. В «Князе Серебряном» - тот же схематизм в обрисовке персонажей, то же наивное противопоставление добродетели пороку, то же увлечение внешней, поверхностной стилизацией Московской Руси, нанизыванием бытовых деталей с крайне примитивной по существу трактовкой исторических событий.

Библиография: I. Стихотворения графа А. К. Толстого, СПБ, 1867 (единственный прижизненный сборник); Полное собрание стихотворений, тт. I-II, СПБ, 1876 [ред. М. М. Стасюлевича; впервые объединены посмертные стихотворения Толстого]; Полное собрание сочинений, тт. I-IV, СПБ, 1884 (ред. кн. Д. Н. Цертелева; в дальнейшем это изд. механически перепечатывалось вплоть до 1907); Полное собр. соч., 4 тт. (12 книг), изд. А. Ф. Маркса (прилож. к журн. «Нива»), СПБ, 1907-1908 [ред. П. В. Быкова, критико-биографич. очерк С. А. Венгерова; наиболее полное изд.]; Полное собрание стихотворений. Вступ. статья, ред. и примеч. И. Ямпольского, изд. «Советский писатель», [Л.], 1937 (в серии: «Библиотека поэта», под ред. М. Горького; самое полное изд. стихотворений Толстого); Стихотворения, изд. то же, [Л.], 1936 («Библиотека поэта». Малая серия, № 41. Вступ. статья, ред. и примеч. И. Ямпольского). Письма: кроме писем, вошедших в т. IV изд. 1908, см. письма Толстого к М. М. Стасюлевичу в кн.: М. М. Стасюлевич и его современники в их переписке, т. II, СПБ, 1912; к А. М. Жемчужникову - «Русская мысль», М. - П., 1915, кн. XI; к А. А. Фету - в кн.: Мои воспоминания А. Фета, ч. II, М., 1890.

II. Салтыков-Щедрин, Полн. собр. соч., т. V (О «Кн. Серебряном»); Соколов Н. М., Иллюзии поэтического творчества. Эпос и лирика гр. А. К. Толстого, СПБ, 1890; Котляревский Н., Старинные портреты, СПБ, 1907; Венгеров С. А., Алексей Толстой [критико-биографический очерк] в кн.: Полн. собр. сочин. Толстого, изд. А. Ф. Маркса, т. I, СПБ, 1907; Денисюк Н., Гр. А. К. Толстой. Его время, жизнь и сочинения, М., 1907; А. К. Толстой. Его жизнь и сочинения, Сборник историко-литературных статей. Сост. В. Покровский, 2-е изд., М., 1908; Назаревский Б., Гр. А. К. Толстой. Его жизнь и произведения, М., 1911; Кондратьев А. А., Гр. А. К. Толстой. Материалы для истории жизни и творчества, Петербург, 1912; Lirondelle A., Le poete A. Tolstoi, P., 1912.

III. Библиографич. указания см. в Полн. собр. соч., Толстой, изд. А. Ф. Маркса, т. IV, СПБ, 1908 (сост. П. В. Быков), и в упомянутых выше книгах А. Кондратьева, A. Lirondelle.

А. Грушкин

Литературная энциклопедия: В 11 т. - [М.], 1929-1939.


ТОЛСТОЙ А. К. (статья из «Энциклопедического словаря Брокгауза и Ефрона», 1890 – 1907)

Толстой (граф Алексей Константинович) - известный поэт и драматург.

Родился 24 августа 1817 г. в Петербурге. Мать его, красавица Анна Алексеевна Перовская, воспитанница гр. А. К. Разумовского, вышла в 1816 г. замуж за пожилого вдовца гр. Константина Петровича Толстого (брата известного художника-медальера Фёдора Толстого). Брак был несчастлив; между супругами скоро произошёл открытый разрыв. В автобиографии Толстого мы читаем: «ещё шести недель я был увезён в Малороссию матерью моею и моим дядею со стороны матери, Алексеем Алексеевичем Перовским, бывшим позднее попечителем харьковского университета и известным в русской литературе под псевдонимом Антона Погорельского. Он меня воспитал и первые мои годы прошли в его имении».

Восьми лет Толстой, с матерью и Перовским, переехал в Петербург. При посредстве друга Перовского - Жуковского - мальчик был представлен тоже восьмилетнему тогда наследнику престола, впоследствии императору Александру II, и был в числе детей, приходивших к цесаревичу по воскресеньям для игр. Отношения, таким образом завязавшиеся, продолжались в течение всей жизни Толстого; супруга Александра II, императрица Мария Александровна, также ценила и личность, и таланта Толстого.

В 1826 г. Толстой с матерью и дядею отправился в Германию; в памяти его особенно резко запечатлелось посещение в Beймаре Гёте и то, что он сидел у великого старика на коленях. Чрезвычайное впечатление произвела на него Италия, с её произведениями искусства. «Мы начали», пишет он в автобиографии, «с Венеции, где дядя сделал значительные приобретения в старом дворце Гримани. Из Венеции мы поехали в Милан, Флоренцию, Рим и Неаполь, - и в каждом из этих городов росли во мне мой энтузиазм и любовь к искусству, так что по возвращении в Poccию я впал в настоящую «тоску по родине», в какое-то отчаяние, вследствие которого я днём ничего не хотел есть, а по ночам рыдал, когда сны меня уносили в мой потерянный рай».

Получив хорошую домашнюю подготовку, Толстой в средине 30-х гг. поступил в число так назыв. «архивных юношей», состоявших при московском главном архиве мин. иностр. дел. Как «студент архива», он в 1836 г. выдержал в московском унив. экзамен «по наукам, составлявшим курс бывшего словесного факультета», и причислился к русской миссии при германском сейме во Франкфурте на Майне. В том же году умер Перовский, оставив ему всё своё крупное состояние.

Позднее Толстой служил во II отд. собств. Его Имп. Вел. канцелярии, имел придворное звание и, продолжая часто ездить заграницу, вёл светскую жизнь.

В 1855 г., во время крымской войны, Толстой хотел организовать особое добровольное ополчение, но это не удалось, и он поступил в число охотников так назыв. «стрелкового полка Императорской фамилии». Участия в военных действиях ему не пришлось принять, но он едва не умер от жестокого тифа, унесшего около Одессы значительную часть полка. Во время болезни ухаживала за ним жена полковника С. А. Миллер (урожд. Бахметьева), на которой он позднее женился. Письма его к жене, относящиеся к последним годам его жизни, дышат такою же нежностью, как и в первые годы этого очень счастливого брака.

Во время коронации в 1856 г., Александр II назначил Толстого флигель-адъютантом, а затем, когда Толстой не захотел остаться в военной службе, егермейстером. В этом звании, не неся никакой службы, он оставался до самой смерти; только короткое время был он членом комитета о раскольниках.

С средины 60-х гг. его некогда богатырское здоровье - он разгибал подковы и свёртывал пальцами винтообразно зубцы вилок - пошатнулось. Жил он, поэтому, большею частью за границей, летом в разных курортах, зимою в Италии и Южной Франции, но подолгу живал также в своих русских имениях - Пустыньке (возле ст. Саблино, под Петербургом) и Красном Роге (Мглинского у., Черниговской губ., близь гор. Почепа), где он и умер 28 сентября 1875 г.

В личной жизни своей Толстой представляет собою редкий пример человека, который не только всячески уклонялся от шедших ему на встречу почестей, но ещё должен был выдерживать крайне тягостную для него борьбу с людьми, от души желавшими ему добра и предоставлявшими ему возможность выдвинуться и достигнуть видного положения. Толстой хотел быть «только» художником. Когда в первом крупном произведении своём - поэме, посвящённой душевной жизни царедворца-поэта Иоанна Дамаскина - Толстой говорил о своём герое: «любим калифом Иоанн, ему, что день, почёт и ласка» - это были черты автобиографические. В поэме Иоанн Дамаскин обращается к калифу с такою мольбою: «простым рождён я быть певцом, глаголом вольным Бога славить... О, отпусти меня, калиф, дозволь дышать и петь на воле». Совершенно с такими же мольбами встречаемся мы в переписке Толстого. Необыкновенно мягкий и нежный, он должен был собрать весь запас своей энергии, чтобы отказаться от близости к Государю, которому, когда он заболел под Одессой, по несколько раз в день телеграфировали о состоянии его здоровья. Одно время Толстой поколебался было: ему показалось привлекательным быть при Государе, как он выразился в письме к нему, «бесстрашным сказателем правды» - но просто придворным Толстой не хотел быть ни в каком случае. В его переписке ясно отразилась удивительно благородная и чистая душа поэта; но из неё же видно, что изящная его личность была лишена силы и тревоги, мир сильных ощущений и мук сомнения был ему чужд. Это наложило печать на всё его творчество.

Толстой начал писать и печатать очень рано. Уже в 1841, под псевдонимом Краснорогский, вышла его книжка: «Упырь». Толстой впоследствии не придавал ей никакого значения и не включал в собрание своих сочинений; её лишь в 1900 переиздал личный друг его семьи, Владимир Соловьёв. Это - фантастический рассказ в стиле Гофмана и Погорельского Перовского. Белинский встретил его очень приветливо.

Длинный промежуток времени отделяет первое, мимолётное появление Толстого в печати от действительного начала его литературной карьеры. В 1854 г. он выступил в «Современнике» с рядом стихотворений («Колокольчики мои», «Ой стога» и др.), сразу обративших на него внимание. Литературные связи его относятся ещё к сороковым годам. Он был хорошо знаком с Гоголем, Аксаковым, Анненковым, Некрасовым, Панаевым и особенно с Тургеневым, который был освобождён от постигшей его в 1852 г. ссылки в деревню благодаря хлопотам Толстого. Примкнув ненадолго к кружку «Современника», Толстой принял участие в составлении цикла юмористических стихотворений, появившихся в «Современнике» 1854 - 55 гг. под известным псевдонимом Кузьмы Пруткова. Весьма трудно определить, что именно здесь принадлежит Толстому, но несомненно, что его вклад был не из маловажных: юмористическая жилка была очень сильна в нём. Он обладал даром весьма тонкой, хотя и добродушной насмешки; многие из лучших и наиболее известных его стихотворений обязаны своим успехом именно иронии, в них разлитой (напр. «Спесь» , «У приказных ворот» ). Юмористически-сатирические выходки Толстого против течений 60-х гг. («Порой весёлой мая» , «Поток-богатырь» и др.) не мало повлияла на дурное отношение к нему известной части критики. Видное место занимают юмористические пассажи и в цикле толстовских обработок былинных сюжетов. Никогда не стесняясь в своих юмористических выходках посторонними соображениями, этот, по мнению многих из своих литературных противников, «консервативный» поэт написал несколько юмористических поэм, до сих пор не включаемых в собрание его сочинений и (не считая заграничных изданий) попавших в печать только в восьмидесятых годах. В ряду этих поэм особенною известностью пользуются две: «Очерк русской истории от Гостомысла до Тимашева» и «Сон Попова» . Первая из них представляет собою юмористическое обозрение почти всех главных событий истории России, с постоянным припевом: «порядка только нет». Поэма написана в намеренно вульгарном тоне, что не мешает некоторым характеристикам быть очень меткими (напр. об Екатерине II: «Madame, при вас на диво порядок процветёт» - писали ей учтиво Вольтер и Дидерот; «лишь надобно народу, которому вы мать, скорее дать свободу, скорей свободу дать». Она им возразила: «Messieurs, vons me comblez», и тотчас прикрепила украинцев к земле»). «Сон статского советника Попова» ещё более комичен.

Написанные в народном стиле стихотворения, которыми дебютировал Толстой, особенно понравились моск. славянофильскому кружку; в его органе, «Рус. Беседе», появились две поэмы Толстого: «Грешница» (1858) и «Иоанн Дамаскин» (1859). С прекращением «Рус. Беседы» Толстой становится деятельным сотрудником Катковского «Рус. Вестника», где были напечатаны драматическая поэма «Дон-Жуан» (1862), историч. роман «Князь Серебряный» (1863) и ряд архаически-сатирических стихотворений, вышучивающих материализм 60-х гг.

В «Отечественных Записках» 1866 г. была напечатана первая часть драматической трилогии Толстого - «Смерть Иоанна Грозного», которая в 1867 г. была поставлена на сцене Александринского театра в С. Петербурге и имела большой успех, не смотря на то, что соперничество актёров лишало драму хорошего исполнителя заглавной роли. В следующем году эта трагедия, в прекрасном переводе Каролины Павловой, тоже с большим успехом, была поставлена на придворном театре лично дружившего с Толстым великого герцога Веймарского.

С преобразованием в 1868 г. «Вестника Европы» в общелитературный журнал, Толстой становится его деятельным сотрудником. Здесь, кроме ряда былин и других стихотворений, были помещены остальные две части трилогии - «Царь Фёдор Иоаннович» (1868, 5) и «Царь Борись» (1870, 3), стихотворная автобиографическая повесть «Портрет» (1874, 9) и написанный в Дантовском стиле рассказ в стихах «Дракон» .

После смерти Толстого были напечатаны неоконченная историческая драма «Посадник» и разные мелкие стихотворения.

Меньше всего выдаётся художественными достоинствами чрезвычайно популярный роман Толстого: «Князь Серебряный», хотя он несомненно пригоден как чтение для юношества и для народа. Он послужил также сюжетом для множества пьес народного репертуара и лубочных рассказов. Причина такой популярности - доступность эффектов и внешняя занимательность; но роман мало удовлетворяет требованиям серьёзной психологической разработки. Лица поставлены в нём слишком схематично и одноцветно, при первом появлении на сцену сразу получают известное освещение и с ним остаются без дальнейшего развития не только на всём протяжении романа, но даже в отделённом 20 годами эпилоге. Интрига ведена очень искусственно, в почти сказочном стиле; всё совершается по щучьему велению. Главный герой, по признанию самого Толстого - лицо совершенно бесцветное. Остальные лица, за исключением Грозного, сработаны по тому условно-историческому трафарету, который установился со времён «Юрия Милославского» для изображения древнерусской жизни. Толстой хотя и изучал старину, но большею частью не по первоисточникам, а по пособиям. Сильнее всего отразилось на его романе влияние народных песен, былин и лермонтовской «Песни о купце Калашникове». Лучше всего удалась автору фигура Грозного. То безграничное негодование, которое овладевает Толстым каждый раз, когда он говорит о неистовствах Грозного, дало ему силу порвать с условным умилением пред древнерусскою жизнью. По сравнению с романами Лажечникова и Загоскина, ещё меньше заботившихся о реальном воспроизведении старины, «Кн. Серебряный», представляет собою, однако, шаг вперёд.

Несравненно интереснее Толстой как поэт и драматург. Внешняя форма стихотворений Толстого не всегда стоит на одинаковой высоте. Помимо архаизмов, к которым даже такой ценитель его таланта, как Тургенев, относился очень сдержанно, но которые можно оправдать ради их оригинальности, у Толстого попадаются неверные ударения, недостаточные рифмы, неловкие выражения. Ближайшие его друзья ему на это указывали и в переписке своей он не раз возражает на эти вполне благожелательные упреки.

В области чистой лирики лучше всего, соответственно личному душевному складу Толстого, ему удавалась лёгкая, грациозная грусть, ничем определённым не вызванная.

В своих поэмах Толстой является поэтом описательным по преимуществу, мало занимаясь психологией действующих лиц. Так, «Грешница» обрывается как раз там, где происходит перерождение недавней блудницы. В «Драконе» , по словам Тургенева (в некрологе Толстого), Толстой «достигает почти Дантовской образности и силы»; и действительно, в описаниях строго выдержан дантовский стиль.

Интерес психологический из поэм Толстого представляет только «Иоанн Дамаскин» . Вдохновенному певцу, удалившемуся в монастырь от блеска двора, чтобы отдаться внутренней духовной жизни, суровый игумен, в видах полного смирения внутренней гордыни, запрещает предаваться поэтическому творчеству. Положение высоко-трагическое, но заканчивается оно компромиссом: игумену является видение, после которого он разрешает Дамаскину продолжать слагать песнопения.

Всего ярче поэтическая индивидуальность Толстого сказалась в исторических балладах и обработках былинных сюжетов. Из баллад и сказаний Толстого особенною известностью пользуется «Василий Шибанов»; по изобразительности, концентрированности эффектов и сильному языку - это одно из лучших произведений Толстого.

О писанных в старорусском стиле стихотворениях Толстого можно повторить то, что сам он сказал в своём послании Ивану Аксакову: «Судя меня довольно строго, в моих стихах находишь ты, что в них торжественности много и слишком мало простоты». Герои русских былин в изображении Толстого напоминают французских рыцарей. Довольно трудно распознать подлинного вороватого Алёшу Поповича, с глазами завидущими и руками загребущими, в том трубадуре, который, полонив царевну, катается с нею на лодочке и держит ей такую речь: «..... сдайся, сдайся, девица душа! я люблю тебя царевна, я хочу тебя добыть, вольной волей иль неволей, ты должна меня любить. Он весло своё бросает, гусли звонкие берёт, дивным пением дрожащий огласился очерёт... «Не смотря, однако, на несколько условный стиль толстовских былинных переработок, в их нарядном архаизме нельзя отрицать большой эффектности и своеобразной красоты.

Как бы предчувствуя свою близкую кончину и подводя итог всей своей литературной деятельности, Толстой осенью 1875 г. написал стихотворение «Прозрачных облаков спокойное движенье» , где, между прочим, говорит о себе: Всему настал конец, прийми-ж его и ты Певец, державший стяг во имя красоты. Это самоопределение почти совпадает с тем, что говорили о Толстом многие «либеральные» критики, называвшие его поэзию типичною представительницею «искусства для искусства».

И, тем не менее, зачисление Толстого исключительно в разряд представителей «чистого искусства» можно принять только с значительными оговорками. В тех самых стихотворениях на древнерусские сюжеты, в которых всего сильнее сказалась его поэтическая индивидуальность, водружён далеко не один «стяг красоты»: тут же выражены и политические идеалы Толстого, тут же он борется с идеалами, ему не симпатичными. В политическом отношении он является в них славянофилом в лучшем смысле слова. Сам он, правда (в переписке), называет себя решительнейшим западником, но общение с московскими славянофилами всё же наложило на него яркую печать.

В Аксаковском «Дне» было напечатано нашумевшее в своё время стихотворение «Государь ты наш батюшка», где в излюбленной им юмористической форме Толстой изображает петровскую реформу как «кашицу», которую «государь Пётр Алексеевич - варит из добытой «за морем - крупы (своя якобы «сорная»), а мешает «палкою»; кашица «крутенька» и «солона», расхлебывать её будут «детушки». В старой Руси Толстого привлекает, однако, не московский период, омрачённый жестокостью Грозного, а Русь киевская, вечевая. Когда Поток-богатырь, проснувшись после пяти-векового сна, видит раболепие толпы пред царем, он «удивляется притче» такой: «если князь он, иль царь напоследок, что ж метут они землю пред ним бородой? мы честили князей, но не этак! Да и полно, уж вправду ли я на Руси? От земного нас Бога Господь упаси? Нам писанием велено строго признавать лишь небесного Бога!» Он «пытает у встречного молодца: где здесь, дядя, сбирается вече?» В «Змее Тугарине» сам Владимир провозглашает такой тост: «за древнее русское вече, за вольный, за честный славянский народ, за колокол пью Новограда, и если он даже и в прах упадёт, пусть звон его в сердце потомков живёт».

С такими идеалами, нимало не отзывающимися «консерватизмом», Толстой, тем не менее, был в средине 60-х гг. зачислен в разряд писателей откровенно ретроградных. Произошло это оттого, что, оставив «стяг красоты», он бросился в борьбу общественных течений и весьма чувствительно стал задевать «детей» Базаровского типа. Не нравились они ему главным образом потому, что «они звона не терпят гуслярного, подавай им товара базарного, всё чего им не взвесить, не смеряти, всё кричат они, надо похерити». На борьбу с этим «ученьем грязноватым» Толстой призывал «Пантелея-Целителя»: «и на этих людей, государь Пантелей, палки ты не жалей суковатые». И вот, он сам выступает в роли Пантелея-Целителя и начинает помахивать палкою суковатою. Нельзя сказать, чтобы он помахивал ею осторожно. Это не одна добродушная ирония над «матерьялистами», «у коих трубочисты суть выше Рафаэля», которые цветы в садах хотят заменить репой и полагают, что соловьёв «скорее истребити за бесполезность надо», а рощи обратить в места «где б жирные говяда кормились на жаркое» и т. д. Весьма широко раздвигая понятие о «российской коммуне», Толстой полагает, что её приверженцы «всё хотят загадить для общего блаженства», что «чужим они немногое считают, когда чего им надо, то тащут и хватают»; «толпы их все грызутся, лишь свой откроют форум, и порознь все клянутся in verba вожакорум. В одном согласны все лишь: коль у других именье отымешь да разделишь, начнётся вожделенье». Справиться с ними, в сущности, не трудно: «чтоб русская держава спаслась от их затеи, повесить Станислава всем вожакам на шею». Всё это вызвало во многих враждебное отношение к Толстому, и он вскоре почувствовал себя в положении писателя, загнанного критикою.

Общий характер его литературной деятельности и после посыпавшихся на него нападок остался прежний, но отпор «крику оглушительному: сдайтесь, певцы и художники! Кстати ли вымыслы ваши в наш век положительный!» он стал давать в форме менее резкой, просто взывая к своим единомышленникам: «дружно гребите, во имя прекрасного, против течения».

Как ни характерна сама по себе борьба, в которую вступил поэт, считавший себя исключительно певцом «красоты», не следует, однако, преувеличивать её значение. «Поэтом-бойцом», как его называют некоторые критики, Толстой не был; гораздо ближе к истине то, что он сам сказал о себе: «двух станов не боец, но только гость случайный, за правду я бы рад поднять мой добрый меч, но спор с обоими - досель мой жребий тайный, и к клятве ни один не мог меня привлечь».

В области русской исторической драмы Толстому принадлежит одно из первых мест; здесь он уступает только одному Пушкину. Исторически-бытовая драма «Посадник» , к сожалению, осталась неоконченною. Драматическая поэма «Дон-Жуан» задумана Толстым не только как драма, для создания которой автор не должен перевоплощать свою собственную психологию в характеры действующих лиц, но также как произведение лирически-философское; между тем, спокойный, добродетельный и почти «однолюб» Толстой не мог проникнуться психологиею вечно ищущего смены впечатлений, безумно-страстного Дон-Жуана. Отсутствие страсти в личном и литературном темпераменте автора привело к тому, что сущность дон-жуанского типа совершенно побледнела в изображении Толстого: именно страсти в его «Дон-Жуане» и нет.

На первый план между драматическими произведениями Толстого выступает, таким образом, его трилогия. Наибольшею известностью долго пользовалась первая часть её - «Смерть Иоанна Грозного». Это объясняется прежде всего тем, что до недавнего времени только она одна и ставилась на сцену - а сценическая постановка трагедий Толстого, о которой он и сам так заботился, написав специальное наставление для её, имеет большое значение для установления репутации его пьес. Сцена, напр., где к умирающему Иоанну, в исполнение только что отданного им приказа, с гиком и свистом врывается толпа скоморохов, при чтении не производит и десятой доли того впечатления, как на сцене. Другая причина недавней большей популярности «Смерти Иоанна Грозного» заключается в том, что в своё время это была первая попытка вывести на сцену русского царя не в обычных до того рамках легендарного величия, а в реальных очертаниях живой человеческой личности. По мере того как этот интерес новизны пропадал, уменьшался и интерес к «Смерти Иоанна Грозного», которая теперь ставится редко и вообще уступила первенство «Федору Иоанновичу». Непреходящим достоинством трагедии, помимо очень колоритных подробностей и сильного языка, является чрезвычайная стройность в развитии действия: нет ни одного лишнего слова, всё направлено к одной цели, выраженной уже в заглавии пьесы. Смерть Иоанна носится над пьесой с первого же момента; всякая мелочь её подготовляет, настраивая мысль читателя и зрителя в одном направлении. Вместе с тем каждая сцена обрисовывает пред нами Иоанна с какой-нибудь новой стороны; мы узнаем его и как государственного человека, и как мужа, и как отца, со всех сторон его характера, основу которого составляет крайняя нервность, быстрая смена впечатлений, переход от подъема к упадку духа. Нельзя не заметить, однако, что в своём усиленном стремлении к концентрированию действия Толстой смешал две точки зрения: фантастически-суеверную и реалистическую. Если автор желал сделать узлом драмы исполнение предсказания волхвов, что царь непременно умрёт в Кириллин день, то незачем было придавать первостепенное значение стараниям Бориса вызвать в Иоанне гибельное для него волнение, которое, как Борис знал от врача, будет для царя смертельно помимо всяких предсказаний волхвов. В третьей части трилогии - «Царе Борисе» - автор как бы совсем забыл о том Борисе, которого вывел в первых двух частях трилогии, о Борисе косвенном убийце Иоанна и почти прямом - царевича Димитрия, хитром, коварном, жестоком правителе Руси в царствование Феодора, ставившем выше всего свои личные интересы. Теперь, кроме немногих моментов, Борис - идеал царя и семьянина. Толстой не в состоянии был отделаться от обаяния образа, созданного Пушкиным, и впал в психологическое противоречие с самим собою, при чем ещё значительно усилил пушкинскую реабилитацию Годунова. Толстовский Борис прямо сентиментален. Чрезмерно сентиментальны и дети Бориса: жених Ксении, датский королевич, скорее напоминает юношу эпохи Вертера, чем авантюриста, приехавшего в Poccию для выгодной женитьбы. Венцом трилогии является срединная её пьеса - «Фёдор Иоаннович». Её мало заметили при появлении, мало читали, мало комментировали. Но вот, в конце 1890-х годов, было снято запрещение ставить пьесу на сцену. Её поставили сначала в придворно-аристократических кружках, затем на сцене петербургского Малого театра; позже пьеса обошла всю провинцию. Успех был небывалый в летописях русского театра. Многие приписывали его удивительной игре актера Орленева, создавшего роль Фёдора Иоанновича - но и в провинции всюду нашлись «свои Орленевы». Дело, значит, не в актёре, а в том замечательно благодарном материале, который даётся трагедиею. Поскольку исполнению «Дон-Жуана» помешала противоположность между психологиею автора и страстным темпераментом героя, постольку родственность душевных настроений внесла чрезвычайную теплоту в изображение Фёдора Иоанновича. Желание отказаться от блеска, уйти в себя так знакомо было Толстому, бесконечно нежное чувство Федора к Ирине так близко напоминает любовь Толстого к жене! С полною творческою самобытностью Толстой понял по своему совсем иначе освещённого историею Федора - понял, что это отнюдь не слабоумный, лишённый духовной жизни человек, что в нём были задатки благородной инициативы, могущей дать ослепительные вспышки. Не только в русской литературе, но и во всемирной мало сцен, равных, по потрясающему впечатлению, тому месту трагедии, когда Фёдор спрашивает Бориса: «царь я или не царь?» Помимо оригинальности, силы и яркости, эта сцена до такой степени свободна от условий места и времени, до такой степени взята из тайников человеческой души, что может стать достоянием всякой литературы. Толстовский Фёдор Иоаннович - один из мировых типов, созданный из непреходящих элементов человеческой психологии.

С. А. Венгеров


Стихотворения на данной странице взяты из книг:

1. Песни русских поэтов: Сборник в 2-х т. - Л.: Советский писатель, 1988.
2. Русская лирика XIX века. - М.: Художественная литература, 1986.