Главное меню

Яков Полонский

Яков Полонский. Jackob Polonsky

Полонский Яков Петрович [6 (18) декабря 1820, Рязань - 18 (30) октября 1898, Петербург, похоронен в Рязани], русский поэт, член-корреспондент Петербургской АН (1886). Лирические стихи (многие из них положены на музыку и стали народными песнями - «Песня цыганки», «Затворница» и др.), поэмы (в т. ч. шуточная поэма-сказка «Кузнечик-музыкант», 1859), повести, романы.

Подробнее

Статьи (2) о Я. Полонском

Стихи (16):

***

По торжищам влача тяжёлый крест поэта, 
  У дикарей пощады не проси, - 
Молчи и не зови их в скинию завета, 
  И с ними жертв не приноси. 

Будь правды жаждущих невольным отголоском, 
  Разнузданных страстей не прославляй, 
И модной мишуры за золото под лоском 
  Блестящих рифм - не выдавай. 

И если чернь слепа, не жаждет и не просит, 
  И если свет - к злу равнодушный свет 
Надменно, как трофей, свои оковы носит, - 
  Знай, что для них поэта нет… 

[1891]


[2]

Зимой, в карете

Вот, на каретных стёклах, в блеске 
Огней и в зареве костров, 
Из бледных линий и цветов 
Мороз рисует арабески. 
Бегут на смену темноты 
Не фонари, а пятна света; 
И катится моя карета 
Средь этой мглы и суеты. 

Огни, дворцы, базары, лица 
И небо - всё заслонено… 
Миражем кажется столица - 
Тень сквозь узорное окно 
Проносится узорной дымкой, 
Клубится пар, и - мнится мне, 
Я сам, как призрак, невидимкой 
Уселся в тряской тишине. 

Скрипят тяжёлые колёса, 
Теряя в мгле следы свои; 
Меня везут, и - нет вопроса: 
Бегут ли лошади мои. 
Я сам не знаю, где я еду, - 
Заботливый слуга страстей, 
Я словно рад ночному бреду, 
Воспоминанью давних дней. 

И снится мне - в холодном свете 
Ещё есть тёплый уголок… 
Я не один в моей карете… 
Вот-вот сверкнул её зрачок… 
Я весь в пару её дыханья - 
Как мне тепло назло зиме! 
Как сладостно благоуханье 
Весны в морозной полутьме! 

Очнулся - и мечта поблёкла; 
Опять, румяный от огней, 
Мороз забрасывает стёкла 
И веет холодом. Злодей! 
Он подглядел, как сердце билось: 
Любовь, и страсти, и мечты, 
И вздох мой - всё преобразилось 
В кристаллы, звёзды и цветы. 

Ткань ледяного их узора 
Вросла в края звенящих рам, 
И нет глазам моим простора, 
И нет конца слепым мечтам! 
Мечтать и дрогнуть не хочу я; 
Но - каждый путь ведёт к концу. 
И скоро, скоро подкачу я 
К гостеприимному крыльцу. 

Январь 1889


[2]

Царь-девица

В дни ребячества я помню 
Чудный отроческий бред: 
Полюбил я царь-девицу, 
Что на свете краше нет. 

На челе сияло солнце, 
Месяц прятался в косе, 
По косицам рдели звёзды, - 
Бог сиял в её красе. 

И жила та царь-девица, 
Недоступна никому, 
И ключами золотыми 
Замыкалась в терему. 

Только ночью выходила 
Шелестить в тени берёз: 
То ключи свои роняла, 
То роняла капли слёз… 

Только в праздники, когда я, 
Полусонный, брёл домой, - 
Из-за рощи яркий, влажный 
Глаз её следил за мной. 

И уж как случилось это, - 
Наяву или во сне?! - 
Раз она весной, в час утра, 
Зарумянилась в окне: 

Всколыхнулась занавеска, 
Вспыхнул роз махровый куст, 
И, закрыв глаза, я встретил 
Поцелуй душистых уст. 

Но едва-едва успел я 
Блеск лица её поймать, 
Ускользая, гостья ко лбу 
Мне прижгла свою печать. 

С той поры её печати 
Мне ничем уже не смыть, 
Вечно юной царь-девице 
Я не в силах изменить… 

Жду, - вторичным поцелуем 
Заградив мои уста, - 
Красота в свой тайный терем 
Мне отворит ворота… 

1876


В альбом К. Ш.

Писатель, если только он 
Волна, а океан - Россия, 
Не может быть не возмущён, 
Когда возмущена стихия. 
Писатель, если только он 
Есть нерв великого народа, 
Не может быть не поражён, 
Когда поражена свобода. 

1865


[2]

***

Заплетя свои тёмные косы венцом, 
Ты напомнила мне полудетским лицом 
Всё то счастье, которым мы грезим во сне, 
Грёзы детской любви ты напомнила мне. 

Ты напомнила мне зноем тёмных очей 
Лучезарные тени восточных ночей - 
Мрак цветущих садов - бледный лик при луне, - 
Бури первых страстей ты напомнила мне. 

Ты напомнила мне много милых теней 
Простотой, тёмным цветом одежды твоей. 
И могилу, и слёзы, и бред в тишине 
Одиноких ночей ты напомнила мне. 

Всё, что в жизни с улыбкой навстречу мне шло, 
Всё, что время навек от меня унесло, 
Всё, что гибло, и всё, что стремилось любить, - 
Ты напомнила мне. - Помоги позабыть! 

[1864]


[2]

Поцелуй

И рассудок, и сердце, и память губя, 
Я недаром так жарко целую тебя - 
   Я целую тебя и за ту, перед кем 
   Я таил мои страсти - был робок и нем, 
   И за ту, что меня обожгла без огня, 
   И смеялась, и долго терзала меня. 
   И за ту, чья любовь мне была бы щитом, 
   Да, убитая, спит под могильным крестом. 
Всё, что в сердце моем загоралось для них, 
Догорая, пусть гаснет в объятьях твоих. 

1863


Утрата

Когда предчувствием разлуки 
Мне грустно голос ваш звучал, 
Когда, смеясь, я ваши руки 
В моих руках отогревал, 
Когда дорога яркой далью 
Меня манила из глуши - 
Я вашей тайною печалью 
Гордился в глубине души. 

Перед непризнанной любовью 
Я весел был в прощальный час, 
Но - боже мой! с какою болью 
В душе очнулся я без вас! 
Какими тягостными снами 
Томит, смущая мой покой, 
Всё недосказанное вами 
И недослушанное мной! 

Напрасно голос ваш приветный 
Звучал мне, как далёкий звон, 
Из-за пучины: путь заветный 
Мне к вам навеки преграждён, - 
Забудь же, сердце, образ бледный, 
Мелькнувший в памяти твоей, 
И вновь у жизни, чувством бедной, 
Ищи подобья прежних дней! 

1857


Колокольчик

Улеглася метелица… путь озарён… 
Ночь глядит миллионами тусклых очей… 
Погружай меня в сон, колокольчика звон! 
Выноси меня, тройка усталых коней! 

Мутный дым облаков и холодная даль 
Начинают яснеть; белый призрак луны 
Смотрит в душу мою - и былую печаль 
   Наряжает в забытые сны. 

То вдруг слышится мне - страстный голос поёт, 
С колокольчиком дружно звеня: 
«Ах, когда-то, когда-то мой милый придёт - 
   Отдохнуть на груди у меня! 

У меня ли не жизнь!.. чуть заря на стекле 
Начинает лучами с морозом играть, 
Самовар мой кипит на дубовом столе, 
И трещит моя печь, озаряя в угле, 
   За цветной занавеской кровать!.. 

У меня ли не жизнь!.. ночью ль ставень открыт, 
По стене бродит месяца луч золотой, 
Забушует ли вьюга - лампада горит, 
И, когда я дремлю, моё сердце не спит 
   Всё по нём изнывая тоской». 

То вдруг слышится мне, тот же голос поёт, 
   С колокольчиком грустно звеня: 
«Где-то старый мой друг?.. Я боюсь, он войдёт 
   И, ласкаясь, обнимет меня! 

Что за жизнь у меня! и тесна, и темна, 
И скучна моя горница; дует в окно. 
За окошком растёт только вишня одна, 
Да и та за промёрзлым стеклом не видна 
   И, быть может, погибла давно!.. 

Что за жизнь!.. полинял пёстрый полога цвет, 
Я больная брожу и не еду к родным, 
Побранить меня некому - милого нет, 
Лишь старуха ворчит, как приходит сосед, 
   Оттого, что мне весело с ним!..» 

1854


[2]

Песня цыганки

Мой костёр в тумане светит; 
Искры гаснут на лету… 
Ночью нас никто не встретит; 
Мы простимся на мосту. 

Ночь пройдёт - и спозаранок 
В степь далёко, милый мой, 
Я уйду с толпой цыганок 
За кибиткой кочевой. 

На прощанье шаль с каймою 
Ты на мне узлом стяни: 
Как концы её, с тобою 
Мы сходились в эти дни. 

Кто-то мне судьбу предскажет? 
Кто-то завтра, сокол мой, 
На груди моей развяжет 
Узел, стянутый тобой? 

Вспоминай, коли другая, 
Друга милого любя, 
Будет песни петь, играя 
На коленях у тебя! 

Мой костёр в тумане светит; 
Искры гаснут на лету… 
Ночью нас никто не встретит; 
Мы простимся на мосту. 

1853 (?)


[1,2]
Положено на музыку - Чайковским, Вальдтейфелем, Гофманом, Лишиным, Метнером.

Старый сазандар

Земли, полуднем раскалённой, 
Не освежила ночи мгла. 
Заснул Тифлис многобалконный; 
Гора темна, луна тепла… 

Кура шумит, толкаясь в тёмный 
Обрыв скалы живой волной… 
На той скале есть домик скромный, 
С крыльцом над самой крутизной. 

Там, никого не потревожа, 
Я разостлать могу ковёр, 
Там целый день, спокойно лёжа, 
Могу смотреть на цепи гор: 

Гор не видать - вся даль одета 
Лиловой мглой; лишь мост висит, 
Чернеет башня минарета, 
Да тополь в воздухе дрожит. 

Хозяин мой хоть брови хмурит, 
А, право, рад, что я в гостях… 
Я всё молчу, а он всё курит, 
На лоб надвинувши папах. 

Усы седые, взгляд сердитый, 
Суровый вид; но песен жар 
Ещё таит в груди разбитой 
Мой престарелый сазандар. 

Вот, медных струн перстом касаясь, 
Поёт он, словно песнь его 
Способна, дико оживляясь, 
Быть эхом сердца моего! 

«Молись, кунак, чтоб дух твой крепнул, 
Не плачь, пока весь этот мир 
И не оглох и не ослепнул, 
Ты званый гость на божий пир. 

Пока у нас довольно хлеба 
И есть ещё кувшин вина, 
Не раздражай слезами неба 
И знай - тоска твоя грешна. 

Гляди - ещё цела над нами 
Та сакля, где, тому назад 
Полвека, жадными глазами 
Ловил я сердцу милый взгляд. 

Тогда мне мир казался тесен; 
Я умирал, когда не мог 
На празднике, во имя песен, 
Переступить её порог. 

Вот с этой старою чингури 
При ней бывало на дворе 
Я пел, как птица после бури 
Хвалебный гимн поёт заре. 

Теперь я стар; она - далёко! 
И где? - не ведаю; но верь, 
Что дальше той, о ком глубоко 
Ты, может быть, грустишь теперь… 

Твоё мученье - за горами, 
Твоя любовь - в родном краю; 
Моя - над этими звездами 
У бога ждёт меня в раю!» 

И вновь молчит старик угрюмый; 
На край лохматого ковра 
Склонясь, он внемлет с важной думой, 
Как под скалой шумит Кура. 

Ему былое время снится… 
А мне?.. Я не скажу ему, 
Что сердце гостя не стремится 
За эти горы ни к кому; 

Что мне в огромном этом мире 
Невесело; что, может быть, 
Я лишний гость на этом пире, 
Где собралися есть и пить; 

Что песен дар меня тревожит, 
А песням некому внимать, 
И что на старости, быть может, 
Меня в раю не будут ждать! 

1853


[2]
Чингури - струнный инструмент.

Затворница

В одной знакомой улице - 
	Я помню старый дом, 
С высокой, тёмной лестницей, 
	С завешенным окном. 
Там огонёк, как звёздочка, 
	До полночи светил, 
И ветер занавескою 
	Тихонько шевелил. 
Никто не знал, какая там 
	Затворница жила, 
Какая сила тайная 
	Меня туда влекла, 
И что за чудо-девушка 
	В заветный час ночной 
Меня встречала, бледная, 
	С распущенной косой. 
Какие речи детские 
	Она твердила мне: 
О жизни неизведанной, 
	О дальней стороне. 
Как не по-детски пламенно, 
	Прильнув к устам моим, 
Она, дрожа, шептала мне: 
	«Послушай, убежим! 
Мы будем птицы вольные - 
	Забудем гордый свет… 
Где нет людей прощающих, 
	Туда возврата нет…» 
И тихо слёзы капали - 
	И поцелуй звучал - 
И ветер занавескою 
	Тревожно колыхал. 

20 июля 1846, Тифлис


[1,2]
Положено на музыку - Зориным, Казанли.

Последний разговор

Соловей поёт в затишье сада; 
Огоньки потухли за прудом; 
Ночь тиха. - Ты, может быть, не рада, 
Что с тобой остался я вдвоём? 

Я б и сам желал с тобой расстаться; 
Да мне жаль покинуть ту скамью, 
Где мечтам ты любишь предаваться 
И внимать ночному соловью. 

Не смущайся! Ни о том, что было, 
Ни о том, как мог бы я любить, 
Ни о том, как это сердце ныло, - 
Я с тобой не стану говорить. 

Речь моя волнует и тревожит… 
Веселее соловью внимать, 
Оттого что соловей не может 
Заблуждаться и, любя, страдать… 

Но и он затих во мраке ночи, 
Улетел, счастливец, на покой… 
Пожелай и мне спокойной ночи 
До приятного свидания с тобой! 

Пожелай мне ночи не заметить 
И другим очнуться в небесах, 
Где б я мог тебя достойно встретить 
С соловьиной песнью на устах! 

1845


Вальс «Луч надежды»

Надежды вальс зовёт, звучит - 
И, замирая, занывает; 
Он тихо к сердцу подступает, 
И сердцу громко говорит: 

Среди бесчисленных забав, 
Среди страданий быстротечных - 
Каких страстей ты хочешь вечных, 
Каких ты хочешь вечных прав? 

Напрасных благ не ожидай! 
Живи, кружась под эти звуки, 
И тайных ран глухие муки 
Не раздражай, а усыпляй! 

Когда ж красавица пройдёт 
Перед тобой под маской чёрной 
И руку с нежностью притворной 
Многозначительно пожмёт, - 

Тогда ослепни и пылай! - 
Лови летучие мгновенья 
И на пустые уверенья 
Минутным жаром отвечай! 

1845


Встреча

Вчера мы встретились; - она остановилась - 
Я также - мы в глаза друг другу посмотрели. 
О боже, как она с тех пор переменилась; 
В глазах потух огонь, и щёки побледнели. 
И долго на неё глядел я молча строго - 
Мне руку протянув, бедняжка улыбнулась; 
Я говорить хотел - она же ради бога 
Велела мне молчать, и тут же отвернулась, 
И брови сдвинула, и выдернула руку, 
И молвила: «Прощайте, до свиданья», 
А я хотел сказать: «На вечную разлуку 
Прощай, погибшее, но милое созданье». 

1844


Музыка С. Рахманинова.

***

Пришли и стали тени ночи 
На страже у моих дверей! 
Смелей глядит мне прямо в очи 
Глубокий мрак её очей; 

Над ухом шепчет голос нежный, 
И змейкой бьётся мне в лицо 
Её волос, моей небрежной 
Рукой измятое, кольцо. 

Промедли ночь! густою тьмою 
Покрой волшебный мир любви! 
Ты, время, дряхлою рукою 
Свои часы останови! 

Но покачнулись тени ночи, 
Бегут, шатаяся, назад. 
Её потупленные очи 
Уже глядят и не глядят; 

В моих руках рука застыла, 
Стыдливо на моей груди 
Она лицо своё сокрыла… 
О солнце, солнце! Погоди! 

1842


[2]

Дорога

Глухая степь - дорога далека, 
Вокруг меня волнует ветер поле, 
Вдали туман - мне грустно поневоле, 
И тайная берёт меня тоска. 

Как кони ни бегут - мне кажется, лениво 
Они бегут. В глазах одно и то ж - 
Всё степь да степь, за нивой снова нива. 
- Зачем, ямщик, ты песни не поёшь? 

И мне в ответ ямщик мой бородатый: 
- Про чёрный день мы песню бережём. 
- Чему ж ты рад?- Недалеко до хаты - 
Знакомый шест мелькает за бугром. 

И вижу я: навстречу деревушка, 
Соломой крыт стоит крестьянский двор, 
Стоят скирды. - Знакомая лачужка, 
Жива ль она, здорова ли с тех пор? 

Вот крытый двор. Покой, привет и ужин 
Найдёт ямщик под кровлею своей. 
А я устал - покой давно мне нужен; 
Но нет его… Меняют лошадей. 

Ну-ну, живей! Долга моя дорога - 
Сырая ночь - ни хаты, ни огня - 
Ямщик поёт - в душе опять тревога - 
Про чёрный день нет песни у меня. 

1842


[2]

«Полонский» (статья из «Энциклопедического словаря Брокгауза и Ефрона», 1890 – 1907)

Полонский Яков Петрович - один из главных русских поэтов послепушкинской эпохи, родился 6 декабря 1820 г. в Рязани, сын чиновника; учился в местной гимназии, потом в московском университете, где его товарищами были Фет и С. М. Соловьев. По окончании курса Полонский, в качестве домашнего учителя, провёл несколько лет на Кавказе (1846 - 52), где был помощником редактора «Закавказского Вестника» и за границею. В 1857 г. женился, но скоро овдовел; во второй раз в 1866 г. женился на Жозефине Антоновне Рюльман (скульптор-любительница, известная, между прочим, бюстом Тургенева, поставленным в Одессе). По возвращении в Россию он долго служил цензором в комитете иностранной цензуры; с 1896 г. состоит членом совета главного управления по делам печати.

В совокупности стихотворений Полонского нет той полной гармонии между вдохновением и размышлением и того убеждения в живой действительности и превосходстве поэтической истины сравнительно с мертвящею рефлексиею, какими отличаются, например, Гёте, Пушкин, Тютчев. Полонский был очень впечатлителен и к тем движениям новейшей мысли, которые имели антипоэтический характер: во многих его стихотворениях преобладает прозаичность и рассудочность; но там, где он отдаётся чистому вдохновению, мы находим у него образцы сильной и своеобразной поэзии. Типичные стихотворения Полонского имеют ту отличительную черту, что самый процесс вдохновения - переход или порыв из обычной материальной и житейской среды в область поэтической истины - остаётся ощутительным. Обыкновенно в поэтических произведениях даётся готовый результат вдохновения, а не самый подъём его, остающийся скрытым, тогда как у Полонского он чувствуется иногда в самом звуке его стихов, напр.

То не ветер - вздох Авроры 
Всколыхнул морской туман…

В одном из первых по времени стихотворений Полонского как будто заранее очерчены область и характер его поэзии:

Уже над ельником из-за вершин колючих 
Сияло золото вечерних облаков, 
Когда я рвал веслом густую сеть плавучих 
Болотных трав и водяных цветов 
От праздной клеветы и злобы черни светской 
В тот вечер наконец мы были далеко 
И смело ты могла с доверчивостью детской 
Себя высказывать свободно и легко. 
И голос твой пророческий был сладок, 
Так много в нём дрожало тайных слёз, 
И мне пленительным казался беспорядок 
Одежды траурной и светло-русых кос. 
Но грудь моя тоской невольною сжималась, 
Я в глубину глядел, где тысячи корней 
Болотных трав невидимо сплеталось 
Подобно тысяче живых зелёных змей. 
И мир иной мелькал передо мною, 
Не тот прекрасный мир, в котором ты жила… 
И жизнь казалась мне суровой глубиною 
С поверхностью, которая светла.

«Пленительным беспорядком» отличаются произведения Полонского; есть в них и «траур» по миpcкому злу и горю, но голова его музы сияет отражением небесного света; в её голосе смешиваются тайные слёзы переживаемого горя с пророческою сладостью лучших надежд; чувствительная - быть может, даже слишком - к суете и злобе житейской, она стремится уйти от них «за колючие вершины земли» «в золотые облака» и там «высказывается свободно и легко, с доверчивостью детской». Исходя из противоположности между тем прекрасным и светлым миром, где живёт его муза, и тою «суровою глубиною» действительной жизни, где сплетаются болотные растения зла своими «змеиными корнями», Полонский не остаётся (подобно Фету) при этом дуализме; не отворачиваясь безнадежно от тёмной действительности, не уходя всецело в мир чисто поэтических ощущений и созерцаний, он находит примирение между этими двумя областями в той идее, которая уже давно носилась в воздухе, но вдохновляла более мыслителей и общественных деятелей, нежели поэтов. У Полонского в самое художественное его настроение входит эта идея совершенствования или прогресса. Хотя он не видит в истории тех определённых положительных идеалов (христианского царства), в которые верил Тютчев, но она не есть для него, как для шопенгауэрианца Фета, только «торжище развратной толпы», «буйной от хмеля преступлений»: он слышит в ней «глагол, в пустыне вопиющий, неумолкаемо зовущий: о подними своё чело… чтоб жизнь была тебе понятна, или вперёд и невозвратно… туда, где впереди так много сокровищ спрятано у Бога». Та безмятежно блаженная красота, которая открывается поэтическому созерцанию природы, должна будет открыться и в жизни человечества, как конец её борьбе и тревогам; «верь знаменованью - нет конца стремленью, есть конец страданью!» Бодрое чувство упования на лучшую будущность внушается Полонскому не одними «знамениями» природы, но и историческими переменами (например, стихотворение «На корабле», написанное в 1856 г.). Надежды на спасение «родного корабля» поэт не отделяет от веры в общее всемирное благо. Широкий дух всечеловечности, исключающий национальную вражду, свойствен более или менее всем истинным поэтам; из русских он всех решительнее и сознательнее выражается, после А. Толстого, у Полонского, особенно в двух стихотворениях, посвящённых Шиллеру (1859) и Шекспиру (1864). Не примыкая к радикальным общественным движениям своего времени, Полонский относился к ним с сердечною гуманностью, особенно к жертвам искреннего увлечения (например, стихотворение «Что она мне - не сестра, не любовница»). Вообще, храня лучшие заветы Пушкина, Полонский «пробуждал лирой добрые чувства» и «милость к падшим призывал». - В ранние годы надежды поэта на лучшую будущность для человечества были связаны с его юношескою безотчётною верой во всемогущество науки:

Царство науки не знает предела, 
Всюду следы её вечных побед - 
Разума слово и дело, 
Сила и свет. 
Миру как новое солнце сияет 
Светоч науки, и только при нём 
Муза чело украшает 
Свежим венком.

Но скоро поэт отказался от культа науки, познающей то, что бывает, а не творящей то, что должно быть; его муза внушила ему, что мир с могущественной ложью и с бессильною любовью» может быть перерождён лишь «иною, вдохновляющею силой» - силой нравственного труда, при вере «в Божий суд, или в Мессию»:

С той поры, мужая сердцем, 
Постигать я стал, о Муза, 
Что с тобой без этой веры 
Нет законного союза.

Вместе с тем Полонский решительнее прежнего высказывает убеждение, что настоящий источник поэзии есть объективная красота, в которой «сияет Бог» (стихотворение «Царь Девица»). Лучшие и наиболее типичные из небольших стихотворений Полонского («Зимний путь», «Качка в бурю», «Колокольчик», «Возвращение с Кавказа», «Пришли и стали тени ночи», «Мой костёр в тумане светит», «Ночью в колыбель младенца» и др.) отличаются не столько идейным содержанием, сколько силою непосредственного задушевного лиризма. Индивидуальную особенность этого лиризма нельзя определить в понятиях; можно указать только некоторые общие признаки, каковы (кроме упомянутого в начале) соединение изящных образов и звуков с самыми реальными представлениями, затем смелая простота выражений, наконец - передача полусонных, сумеречных, слегка бредовых ощущений. В более крупных произведениях Полонского (за исключением безупречного во всех отношениях «Кузнечика музыканта») очень слаба архитектура: некоторые из его поэм не достроены, другие загромождены пристройками и надстройками. Пластичности также сравнительно мало в его произведениях. За то в сильной степени обладают они свойствами музыкальности и живописности, последнею - особенно в картинах кавказской жизни (прошлой и настоящей), которые у Полонского гораздо ярче и живее, чем у Пушкина и Лермонтова. Помимо исторических и описательных картин, и собственно лирические стихотворения, вдохновлённые Кавказом, насыщены у Полонского настоящими местными красками (напр. «После праздника»). Благородные, но безымянные черкесы старинного романтизма бледнеют перед менее благородными, но за то живыми туземцами у Полонского, в роде татарина Агбара или героического разбойника Тамур Гассана. Восточные женщины у Пушкина и Лермонтова бесцветны и говорят мёртвым литературным языком; у Полонского их речи дышат живою художественною правдой:

Он у каменной башни стоял под стеной, 
И я помню: на нём был кафтан дорогой, 
И мелькала под красным сукном 
Голубая рубашка на нём… 
Золотая граната растёт под стеной; 
Всех плодов не достать никакою рукой; 
Всех красивых мужчин для чего 
Стала б я привораживать!… 
Разлучили, сгубили нас горы, холмы 
Эриванские! Вечно холодной зимы 
Вечным снегом покрыты они!… 
Обо мне 
В той стране, милый мой, не забудешь ли ты?

Хотя к кавказской жизни относится и личное признание поэта: «Ты, с которой так много страдания терпеливой я прожил душой» и т. д., но, как итог молодости, он вынес бодрое и ясное чувство духовной свободы:

Душу к битвам житейским готовую 
Я за снежный несу перевал… 
Всё, что было обманом, изменою, 
Что лежало на мне словно цепь, - 
Всё исчезло из памяти - с пеною 
Горных рек, выбегающих в степь.

Это чувство задушевного примирения, отнимающего у «житейских битв» их острый и мрачный характер, осталось у Полонского на всю жизнь и составляет преобладающий тон его поэзии. Очень чувствительный к отрицательной стороне жизни, он не сделался, однако, пессимистом. В самые тяжёлые минуты личной и общей скорби для него не закрывались «щели из мрака к свету», я хотя через них иногда виделось так мало, мало лучей любви над бездной зла», но эти лучи никогда для него не погасали и, отнимая злобность у его сатиры, позволили ему создать оригинальнейшее его произведение: «Кузнечик музыкант». Чтобы ярче представить сущность жизни, поэты иногда продолжают её линии в ту или в другую сторону. Так, Данте вымотал всё человеческое зло в девяти грандиозных кругах своего ада; Полонский, наоборот, стянул и сжал обычное содержание человеческого существования в тесный мирок насекомых. Данте пришлось над мраком своего ада воздвигнуть ещё два огромные миpa - очищающего огня и торжествующего света; Полонский мог вместить очищающий и просветляющий моменты в тот же уголок поля и парка. Пустое существование, в котором всё действительное мелко, а всё высокое есть иллюзия, - мир человекообразных насекомых или насекомообразных людей - преобразуется и просветляется силою чистой любви и бескорыстной скорби. Этот смысл сосредоточен в заключительной сцене (похороны бабочки), производящей, не смотря на микроскопическую канву всего рассказа, то очищающее душу впечатление, которое Аристотель считал назначением трагедии. К лучшим произведениям Полонского относится «Кассандра» (за исключением двух лишних пояснительных строф - IV и V, ослабляющих впечатление). В больших поэмах Полонского из современной жизни (человечьей и собачьей), вообще говоря, внутреннее значение не соответствует объёму. Отдельные места и здесь превосходны, например, описание южной ночи (в поэме «Мими»), в особенности звуковое впечатление моря:

И на отмели песчаны 
Точно сыплет жемчугами 
Перекатными; и мнится, 
Кто-то ходит и боится 
Разрыдаться, только точит 
Слёзы, в чью-то дверь стучится, 
То шурша, назад волочит 
По песку свой шлейф, то снова 
Возвращается туда же…

В позднейших произведениях Полонского явственно звучит религиозный мотив, если не как положительная уверенность, то как стремление и готовность к вере: «Блажен, кому дано два слуха - кто и церковный слышит звон, и слышит вещий голос Духа». Последнее собрание стихотворений Полонского достойно заканчивается правдивым поэтическим рассказом: «Мечтатель», смысл которого в том, что поэтическая мечта рано умершего героя оказывается чем то очень реальным. Независимо от стремления к положительной религии, Полонский в своих последних произведениях заглядывает в самые коренные вопросы бытия. Так, его поэтическому сознанию становится ясною тайна времени - та истина, что время не есть создание нового по существу содержания, а только перестановка в разные положения одного и того же существенного смысла жизни, который сам по себе есть вечность (стихотворение «Аллегория», яснее - в стихотворении «То в тёмную бездну, то в светлую бездну» и всего яснее и живее - в стихотворении «Детство нежное, пугливое»). Кроме больших и малых стихотворений Полонский написал несколько обширных романов в прозе: «Признания Сергея Чалыгина» (1888), «Крутые горки» (1888), «Дешёвый город» (1888), «Нечаянно» (1844). Его юмористическая поэма «Собаки» издана в 1892 г.

(Влад. Соловьёв)


[Статьи (2) о Я. Полонском]


Стихотворения взяты из книг:

1. Песни русских поэтов: Сборник в 2-х т. - Л.: Советский писатель, 1988
2. Русская лирика XIX века. - М.: Художественная литература, 1986