Главное меню

Алексей Плещеев

Алексей Плещеев. Alexey Plescheyev

Плещеев Алексей Николаевич [22 ноября (4 декабря) 1825, Кострома - 26 сентября (8 октября) 1893, Париж; похоронен в Москве на кладбище Новодевичьего монастыря], русский поэт некрасовской школы. За участие в кружке М. В. Петрашевского в 1849-59 отбывал ссылку. Проза в духе натуральной школы («Повести и рассказы», 1860).

Подробнее

Фотогалерея (9)

Статьи (2) об А. Плещееве

Стихи (70):

***

(Посв. П. И. Вейнбергу)

Так тяжело, так горько мне и больно… 
Так много мук в душе затаено, 
Что мне сказать уж хочется давно 
Всему, что жизнью мы зовём: «Довольно!» 

Грядущее сулит лишь ряд мучений, 
Нужду, недуг, заботы без конца; 
Не сгонит тень с печального лица 
Своим крылом надежды светлый гений! 

О! если бы хоть мысль, что не бесплодно 
Растрачен был запас духовных сил, 
Что никогда я с тем, чего не чтил, 
Не примирялся, гордый и свободный! 

Но нет! Раба бессилье наложило 
Свою печать на все мои дела, 
И лишь одно сознанье, что прошла 
Бесследно жизнь, я унесу в могилу… 

[1888 или 1889]


Вручено адресату с правом публиковать его лишь после смерти автора. Вейнберг опубликовал через 10 дней после кончины Плещеева.

На закате

(Посвящается Серафиме Александровне
Пагануцци)

Среди гнетущих ум сомнений 
Порой, в безмолвии ночей, 
Передо мною ваши тени 
Встают, друзья весны моей, - 
Друзья, делившие со мною 
Восторгов юношеских пыл, 
Борцы с отважною душою, 
Которых рок не пощадил; 
И на меня, полны печали, 
Глядят, кивая головой, 
И будто молвят: «Не пора ли, 
Товарищ старый, на покой? 
Чего ты ждёшь? Твои кумиры 
Лежат повержены во прах, 
На звук твоей забытой лиры 
Ответа нет в людских сердцах, 
Взгляни вокруг себя: служенье 
Иным свершается богам; 
Иные слышны песнопенья, 
И опустел наш старый храм. 
Всё, что для нас так было свято, 
Толпа глумленью предаёт, 
Ты ей смешон, как был когда-то 
Смешон несчастный Дон-Кихот. 
Не верят в наши идеалы 
Те, что тельца златого чтут… 
Сойди ж, ненужный и усталый, 
Скорей в безмолвный наш приют, 
Тебя забвенья тихий гений 
Своим крылом там осенит, 
Там вечный сон, без сновидений, 
Глаза усталому смежит!» 

[1884]


Плещеев был дружен с С. А. Пагануцци и с её семьёй.

Последняя середа

П. И. Вейнбергу 
Всю зиму наш амфитрион 
Нас созывал в свои палаты… 
Они не пышны, не богаты, 
И гостя взор не ослеплён 
В них белым мрамором колонн 
Или амфор массивным златом. 

Зато здесь книгами полны 
Стоят шкафы. Глядят портреты 
Героев мысли со стены, 
Всех, чьи созданья спасены 
От волн неумолимой Леты… 

Но мне сдаётся, начал я 
Писать высоким слогом… «Лета, 
Амфитрион, амфоры» - это 
Наскучить может вам, друзья. 
Увы! всему виною лета, - 
Знать, муза старится моя! 

Боюсь ужасно, чтоб не сбиться 
Совсем на майковский шаблон… 
Мне был всегда противен он, 
И с ним искусство не мирится. 
А потому спешу спуститься 
С Олимпа, взяв попроще тон. 

Мы обходились превосходно 
Без раззолоченных амфор, 
Хоть оживлялся часто спор 
Вина струёю благородной. 
Непринуждённый разговор 
Лился здесь весело, свободно, 

Сюда газетная вражда 
И сплетня носу не совала, 
Здесь наш кружок - людей труда - 
Мог отдохнуть душой усталой, 
И дверь была к нам заперта 
Для идиота и нахала… 

Но скоро нас лучи весны 
Разгонят из столицы душной 
По всем концам родной страны, 
И мы с хозяином радушным 
Пока расстаться все должны. 

И вот в последний раз пришли мы, 
Чтоб благодарственный привет 
Сказать вам, - искренно любимый 
Наш педагог неутомимый 
И симпатичнейший поэт. 

Дай бог, чтоб будущей зимою 
У вас мы снова, милый друг, 
Сошлись свободною семьёю, 
Чтоб не редел наш тесный круг, 
Чтоб вновь вечернею порою 
Делили вместе мы досуг, 

Чтоб речью образной и едкой 
Нас Григорович услаждал… 
Чтоб нам Давыдов также метко 
Мир закулисный рисовал. 
Но чтоб не так являлся редко 
Сюда Дитятин-генерал. 

Чтоб протестант наш вечно пылкий 
И обладающий притом 
Юмористическою жилкой, 
Наш Острогорский, за бутылкой 
Всё был весёлым остряком. 

Чтоб наконец нас вдохновляли 
Своим присутствием опять 
И также чай нам разливали 
Две дамы милые… Едва ли 
Мне нужно вам их называть! 

Простите мне, что пожеланья 
Плохим я выразил стихом… 
И дар от нас, - в воспоминанье 
О наших дружеских собраньях, - 
Примите скромный наш альбом… 

18 апреля 1883


Посвящено Вейнбергу Петру Исаевичу (1831-1908), поэту, переводчику, историку литературы. В 1882-1883 гг. на литературных «средах» Вейнберга собирались лучшие представители литературы и искусства. В последнюю «среду» - 18 апреля 1883 г. хозяину был преподнесён альбом с фотографиями тех, кто бывал на «средах». Амфитрион - гостеприимный хозяин.
Майковский шаблон - имеются в виду антологические стихи А. Майкова с их торжественным строем.
Давыдов Владимир Николаевич (псевдоним В. Н. Горелова) (1849-1925) - известный артист.
Дитятин-генерал - герой рассказов артиста и писателя И. Ф. Горбунова.

***

Ты жаждал правды, жаждал света, 
Любовью к ближнему согрета 
Всегда была душа твоя. 

Не суету и наслажденье - 
Добру высокое служенье 
Считал ты целью бытия. 

И, провозвестник жизни новой, 
На подвиг трудный и суровый 
Ты с юных дней себя обрёк… 

С горячей верой, с сердцем чистым, 
Ты бодро шёл путём тернистым, 
Тщеславных помыслов далёк. 

Давно уж нет тебя меж нами, 
Но над правдивыми сердцами 
Ещё ты властвуешь досель. 

И, духом падших ободряя, 
Горит звездой в ночи благая, 
Тобой указанная цель! 

[1881]


Адресовано Добролюбову и написано к 20-летию со дня его смерти.

Из старых песен

Давно, давно мне перестал 
Звучать твой голос милый! 
Бывало, в сердце пробуждал 
Он дремлющие силы. 

Дышалось легче мне тогда 
И краше жизнь казалась: 
Мне счастья нового звезда 
Как будто загоралась… 

Когда твоих прекрасных глаз 
Лучи меня ласкали, 
Как ночи мгла в рассвета час, 
Летели прочь печали. 

Под кротким светом тех лучей, 
Их вызванная властью, 
Слагалась песнь в душе моей 
Весне, любви и счастью! 

Но навсегда померк тот свет, 
И смолк тот голос милый… 
Ни радостей, ни песен нет 
С тех пор в душе унылой… 

[1881]


***

Без надежд и ожиданий 
Мы встречаем новый год. 
Знаем мы: людских страданий, 
Жгучих слёз он не уймёт; 
И не лучше будет житься 
Людям с честною душой - 
Всем, кто с ложью не мирится, 
Не мирится с злом и тьмой; 
Кто святое знамя права 
Нёс всегда, и горд и смел, 
И в союз вступать лукаво 
С силой грубой не хотел! 
Знаем мы: толпа Ваалу 
Будет также всё кадить, 
Также будет рок к нахалу 
И глупцу благоволить! 
Хоть и верим мы глубоко 
В силу мощную добра, 
Но увы, ещё далёко 
Торжества его пора! 

Без надежд и ликований 
Мы встречаем новый год: 
Человеческих страданий 
Он, как прежде, не уймёт. 
Но, подняв свои бокалы, 
Пожелаем лишь, чтоб тот, 
Кто стремленье к идеалу 
В сердце чистом бережёт, 
Не утратил духа силы 
Средь житейских бурь и гроз; 
Светоч свой чтоб до могилы 
Неугаснувшим донёс 
И чтоб он с своей суровой 
Долей тем был примирён, 
Что, страдая, жизни новой 
Воздвигает зданье он. 

[1881]


Очевидно, создано в 1881 г. в дни послемартовского террора.

***

Бурлила мутная река, 
Почуяв близкие оковы; 
И вдаль куда-то облака 
Осенний ветер гнал сурово. 

В саду безлюдном и немом 
Деревья высились уныло 
С листвой поблёкшей… Всё кругом 
О разрушенье говорило. 

Но блеск весны я в сердце нёс, 
Мне божий мир казался светел; 
Природы, полон ярких грёз, 
Я увяданья не заметил. 

Был май, и веяло теплом, 
Сады цвели благоухая, 
Под ярким солнечным лучом 
Волна сверкала голубая. 

И тихий шум ветвей густых 
Свободных птичек вторил пенью; 
Привет в весёлых песнях их 
Звучал природы возрожденью. 

Но мрак царил в душе моей… 
Недавней поражён утратой, 
Я, средь смеющихся полей, 
Уныло шёл, тоской объятый. 

Небесный купол мне сиял, 
Но я могилы видел своды… 
И отвращение внушал 
Мне пир ликующей природы. 

[1881]


***

Огни погасли в доме, 
И всё затихло в нём; 
В своих кроватках детки 
Заснули сладким сном. 

С небес далёких кротко 
Глядит на них луна; 
Вся комнатка сияньем 
Её озарена. 

Глядят из сада ветки 
Берёз и тополей 
И шепчут: «Охраняем 
Мы тихий сон детей; 

Пусть радостные снятся 
Всю ночь малюткам сны, 
Чудесные виденья 
Из сказочной страны. 

Когда ж безмолвной ночи 
На смену день придёт, 
Их грёзы песня птички 
Весёлая прервёт… 

Цветы, как братья милым, 
Привет пришлют им свой, 
Головками кивая, 
Блестящими росой…» 

[1880]


Памяти Пушкина

Да здравствует солнце, да скроется тьма! 
Пушкин 

Пока надеждою горим, 
Пока сердца для чести живы, 
Мой друг, отчизне посвятим 
Души прекрасные порывы! 
Пушкин 
Мы чтить тебя привыкли с детских лет, 
И дорог нам твой образ благородный; 
Ты рано смолк; но в памяти народной 
Ты не умрёшь, возлюбленный поэт! 

Бессмертен тот, чья муза до конца 
Добру и красоте не изменяла, 
Кто волновать умел людей сердца 
И в них будить стремленье к идеалу; 

Кто сердцем чист средь пошлости людской, 
Средь лжи кто верен правде оставался 
И кто берег ревниво светоч свой, 
Когда на мир унылый мрак спускался. 

И всё ещё горит нам светоч тот, 
Всё гений твой пути нам освещает; 
Чтоб духом мы не пали средь невзгод, 
О красоте и правде он вещает. 

Все лучшие порывы посвятить 
Отчизне ты зовёшь нас из могилы; 
В продажный век, век лжи и грубой силы 
Зовёшь добру и истине служить. 

Вот почему, возлюбленный поэт, 
Так дорог нам твой образ благородный; 
Вот почему неизгладимый след 
Тобой оставлен в памяти народной! 

1880


Бабушка и внучек

Под окном чулок старушка 
Вяжет в комнатке уютной 
И в очки свои большие 
Смотрит в угол поминутно. 

А в углу кудрявый мальчик 
Молча к стенке прислонился; 
На лице его забота, 
Взгляд на что-то устремился. 

«Что сидишь всё дома, внучек? 
Шёл бы в сад, копал бы грядки 
Или кликнул бы сестрёнку, 
Поиграл бы с ней в лошадки. 

Кабы силы да здоровье, 
И сама бы с вами, детки, 
Побрела я на лужайку; 
Дни такие стали редки. 

Уж трава желтеет в поле, 
Листья падают сухие; 
Скоро птички-щебетуньи 
Улетят в края чужие! 

Присмирел ты что-то, Ваня, 
Всё стоишь сложивши ручки; 
Посмотри, как светит солнце, 
Ни одной на небе тучки! 

Что за тишь! Не клонит ветер 
Ни былинки, ни цветочка. 
Не дождёшься ты такого 
Благодатного денёчка!» 

Подошёл к старушке внучек 
И головкою курчавой 
К ней припал; глаза большие 
На неё глядят лукаво… 

«Знать, гостинцу захотелось? 
Винных ягод, винограда? 
Ну поди возьми в комоде». 
- «Нет, гостинца мне не надо!» 

- «Уж чего-нибудь да хочешь… 
Или, может, напроказил? 
Может, сам, когда спала я, 
Ты в комод без спросу лазил? 

Может, вытащил закладку 
Ты из святцев для потехи? 
Ну постой же… За проказы 
Будет внучку на орехи!» 

- «Нет, в комод я твой не лазил; 
Не таскал твоей закладки». 
- «Так, пожалуй, не задул ли 
Перед образом лампадки?» 

- «Нет, бабуся, не шалил я; 
А вчера, меня целуя, 
Ты сказала: „Будешь умник - 
Всё тогда тебе куплю я…“» 

- «Ишь ведь память-то какая! 
Что ж купить тебе? Лошадку? 
Оловянную посуду 
Или грабли да лопатку?» 

- «Нет! уж ты мне покупала 
И лошадку, и посуду. 
Сумку мне купи, бабуся, 
В школу с ней ходить я буду». 

- «Ай да Ваня! Хочет в школу, 
За букварь да за указку. 
Где тебе! Садись-ка лучше, 
Расскажу тебе я сказку…» 

- «Уж и так мне много сказок 
Ты, бабуся, говорила; 
Если знаешь, расскажи мне 
Лучше то, что вправду было. 

Шёл вчера я мимо школы. 
Сколько там детей, родная! 
Как рассказывал учитель, 
Долго слушал у окна я. 

Слушал я - какие земли 
Есть за дальними морями… 
Города, леса какие 
С злыми, страшными зверями. 

Он рассказывал: где жарко, 
Где всегда стоят морозы, 
Отчего дожди, туманы, 
Отчего бывают грозы… 

И ещё - как люди жили 
Прежде нас и чем питались; 
Как они не знали бога 
И болванам поклонялись. 

Рисовали тоже дети, 
Много я глядел тетрадок, - 
Кто глаза, кто нос выводит, 
А кто домик да лошадок. 

А как кончилось ученье, 
Стали хором петь. В окошко 
И меня втащил учитель, 
Говорит: «Пой с нами, крошка! 

Да проси, чтоб присылали 
В школу к нам тебя родные, 
Все вы скажете спасибо 
Ей, как будете большие». 

Отпусти меня! Бабусю 
Я за это расцелую 
И каких тебе картинок 
Распрекрасных нарисую!» 

И впились в лицо старушки 
Глазки бойкие ребёнка; 
И морщинистую шею 
Обвила его ручонка. 

На глазах старушки слёзы: 
«Это божие внушенье! 
Будь по-твоему, голубчик, 
Знаю я, что свет - ученье. 

Бегай в школу, Ваня; только 
Спеси там не набирайся; 
Как обучишься наукам, 
Тёмным людом не гнушайся!» 

Чуть со стула резвый мальчик 
Не стащил её. Пустился 
Вон из комнаты, и мигом 
Уж в саду он очутился. 

И уж русая головка 
В тёмной зелени мелькает… 
А старушка то смеётся, 
То слезинку утирает. 

[1878]


***

Расстался я с обманчивыми снами 
Моей давно исчезнувшей весны; 
Казалось, жизни мутными волнами 
Уже навек они унесены. 

Казалось мне, что нет уж к ним возврата, 
Смирился я пред силой роковой; 
За что страдал, боролся я когда-то, - 
Всё я признал несбыточной мечтой. 

Казалось, впрок пошли мне наставленья 
Тех мудрецов, что, мне бедой грозя, 
Твердили: «Брось безумные стремленья! 
Порочный мир пересоздать нельзя. 

Пусть он коварной лжи опутан сетью, - 
Не твой картонный меч её прорвёт, 
Перешибить нельзя обуха плетью: 
Живи же так, как большинство живёт!» 

И годы шли: и в жилах кровь всё стыла, 
В душе всё гасла вера в идеал… 
И афоризм: «солому ломит сила» 
Порывы дум кипучих охлаждал… 

Но отчего ж, когда порою снова, 
Средь мудрецов с остывшею душой, 
Из юных уст восторженное слово 
Услышу я, зовущее на бой, 

На честный бой, во имя тех забытых 
Безумных грёз… О! отчего тогда 
Вдруг на моих поблекнувших ланитах 
Румянец вспыхнет жгучего стыда? 

И отчего так сильно сердце бьётся, 
Как билось в дни весны моей оно, 
И к жизни вновь всё просится и рвётся, 
Что в глубине его погребено? 

Или когда о наглом ликованье, 
О торжестве неправды слышу я, 
Зачем во мне кипит негодованье 
И злобы так полна душа моя! 

И кажется мне пошлостью бездушной 
Вся эта мудрость опытных людей, 
Которой я принёс, как раб послушный, 
Вас в жертву, грёзы юности моей. 

[1878]


Старик

У лесной опушки домик небольшой 
Посещал я часто прошлою весной. 

В том домишке бедном жил седой лесник. 
Памятен мне долго будешь ты, старик. 

Как приходу гостя радовался ты! 
Вижу, как теперь я, добрые черты… 

Вижу я улыбку на лице твоём - 
И морщинкам мелким нет числа на нём! 

Вижу армячишко рваный на плечах, 
Шапку на затылке, трубочку в зубах; 

Помню смех твой тихий, взгляд потухших глаз, 
О житье минувшем сбивчивый рассказ. 

По лесу бродили часто мы вдвоём; 
Старику там каждый кустик был знаком. 

Знал он, где какая птичка гнёзда вьёт, 
Просеки, тропинки знал наперечёт. 

А какой охотник был до соловьёв! 
Всю-то ночь, казалось, слушать он готов, 

Как в зелёной чаще песни их звучат; 
И ещё любил он маленьких ребят. 

На своём крылечке сидя каждый день, 
Ждёт, бывало, деток он из деревень. 

Много их сбегалось к деду вечерком; 
Щебетали, словно птички перед сном: 

- «Дедушка, голубчик, сделай мне свисток». 
- «Дедушка, найди мне беленький грибок». 

- «Ты хотел мне нынче сказку рассказать». 
- «Посулил ты белку, дедушка, поймать». 

- «Ладно, ладно, детки, дайте только срок, 
Будет вам и белка, будет и свисток!» 

И смеясь, рукою дряхлой гладил он 
Детские головки, белые как лён. 

Ждал поры весенней с нетерпеньем я: 
Думал, вот приеду снова в те края 

И отправлюсь к другу старому скорей. 
Он навстречу выйдет с трубочкой своей 

И начнёт о сельских новостях болтать. 
По лесу бродить с ним будем мы опять, 

Слушая, как в чаще свищут соловьи… 
Но, увы! желанья не сбылись мои. 

Как с деревьев падать начал лист сухой, 
Смерть подкралась к деду тихою стопой. 

Одинок угас он в домике своём, 
И горюют детки больше всех по нём: 

«Кто поймает белку, сделает свисток?» 
Долго будет мил им добрый старичок. 

И где спит теперь он непробудным сном, 
Часто голоса их слышны вечерком… 

1877


Детство

Мне вспомнились детства далёкие годы 
И тот городок, где я рос, 
Приходского храма угрюмые своды, 
Вокруг него зелень берёз. 

Бывало, едва лишь вечерней прохладой 
Повеет с соседних полей, 
У этих берёз, за церковной оградой, 
Сойдётся нас много детей. 

И сам я не знаю, за что облюбили 
Мы это местечко, но нам 
Так милы дорожки заглохшие были, 
Сирень, окружавшая храм. 

Там долго весёлый наш крик раздавался, 
И не было играм конца; 
Там матери нежный упрёк забывался 
И выговор строгий отца. 

Мы птичек к себе приручали проворных, 
И поняли скоро оне, 
Что детской рукой рассыпаются зёрна 
Для них на церковном окне. 

Мне вспомнились лица товарищей милых; 
Куда вы девались, друзья? 
Иные далёко, а те уж в могилах… 
Рассеялась наша семья! 

Один мне всех памятней: кротко светились 
Глаза его, был он не смел; 
Когда мы, бывало, шумели, резвились, 
Он молча в сторонке сидел. 

И лишь улыбался, но доброго взора 
С игравшей толпы не спускал. 
Забитый, больной, он дружился не скоро, 
Зато уж друзей не менял. 

Двух лет сиротой он остался; призрела 
Чужая семья бедняка. 
Попрёки, толчки он терпел то и дело, 
Без слёз не едал он куска. 

Плохой он работник был в доме, но жадно 
Читал всё и ночью и днём. 
И что бы ни вычитал в книжках, так складно, 
Бывало, расскажет потом. 

Расскажет, какие на свете есть страны, 
Какие там звери в лесах, 
Как тянутся в знойной степи караваны, 
Как ловят акулу в морях. 

Любили мы слушать его, и казался 
Другим в те минуты он нам: 
Нежданно огнём его взор загорался 
И кровь приливала к щекам. 

Он, добрый, голодному нищему брату 
Отдать был последнее рад. 
И часто дивился: зачем те богаты - 
А эти без хлеба сидят? 

Что сталось с тобою? Свела ли в могилу 
Беднягу болезнь и нужда? 
Иль их одолел ты, нашёл в себе силу 
Для честной борьбы и труда? 

Быть может, пустился ты в дальние страны 
Свободы и счастья искать; 
И всё ты увидел, что стало так рано 
Ребяческий ум твой пленять. 

Мне вспомнились лица товарищей милых; 
Все, все разбрелись вы, друзья… 
Иные далёко, а те уж в могилах; 
Рассеялась наша семья! 

А там, за оградой, всё так же сирени 
Цветут, и опять вечерком 
Малютки на старой церковной ступени 
Болтают, усевшись рядком. 

Там долго их говор и смех раздаются, 
И звонкие их голоски 
Тогда лишь начнут затихать, как зажгутся 
В домах городских огоньки… 

1872


***

Иль те дни ещё далёки, 
Далека ещё пора, 
Вами зримая, пророки, 
Провозвестники добра? 

Скоро ль сменится любовью 
Эта ненависть племён 
И не будет братской кровью 
Меч народов обагрён? 

Скоро ль мысль в порыве смелом 
Лжи оковы разобьёт; 
Скоро ль слово станет делом, 
Дело даст обильный плод? 

Скоро ль разума над силой 
Мир увидит торжество? 
Или мы сойдём в могилы 
Только с верою в него? 

Засветись, о день счастливый! 
Разгони густой туман, 
Что лежит ещё на нивах 
Стольких сном объятых стран! 

[1870]


Существует предположение, что стихотворение связано с франко-прусской войной 1870 г.

***

Тяжёлая, мучительная дума 
Гнетёт меня. Везде она со мной, 
В толпе ли я, средь говора и шума, 
Иль одинок брожу в тиши лесной. 
И шепчет всё неведомый мне голос: 
«Жизнь прожита! Смотри: в твоих кудрях 
Уж не один седой пробился волос, 
В морщинах лоб, огонь потух в глазах. 
Прошедшее окинь духовным взором 
И совести правдивого суда 
Не избегай! Пред строгим приговором, 
Раскаянья исполнен и стыда, 
Склонись во прах челом когда-то гордым, 
Сознай, что жизнь напрасно тратил ты, 
Что не служил добру оплотом твёрдым, 
Но был рабом бессильным суеты; 
Что больше слёз, чем радости и счастья, 
Ты преданным и добрым тем дарил, 
Кто в дни невзгод, в дни бурного ненастья 
Любовью путь твой мрачный озарил! 
И что ни в чьей душе существованье 
Твоё следа оставить не могло…» 

Бесплодное и горькое сознанье! 
Зачем ко мне теперь лишь ты пришло, 
Когда в кудрях седой пробился волос, 
Когда для битв житейских нету сил? 
Зачем мой дух укором этот голос 
В былые дни от сна не пробудил? 
Жизнь прожита… и скоро с ней проститься 
Придёт пора… Но думать тяжело, 
Что над тобой с любовью не склонится 
Ничьё в тот миг печальное чело… 

[1869]


Старики

Вот и опять мы, как в прежние годы, 
Старый товарищ, беседу ведём, 
И прожитые когда-то невзгоды 
Смутным каким-то нам кажутся сном. 

Сколько мы лет не видались с тобою! 
Сколько воды с той поры утекло… 
Старость, подкравшись к нам тихой стопою, 
Избороздила обоим чело. 

Пламень, горевший в глазах, потушила, 
Снегом обсыпала волосы нам. 
Где наша бодрость, отвага и сила? 
Видно, они не под стать сединам! 

Помнишь, товарищ, минуту разлуки? 
Весело вдаль мы глядели тогда; 
Жали друг другу с улыбкой мы руки, 
Грозная нас не страшила беда. 

Мы говорили друг другу, прощаясь: 
Скоро желанное время придёт; 
Сбудется всё, что толпа, издеваясь, 
Бредом, мечтаньем нелепым зовёт. 

Веруя в силу свободного слова, 
Думали мы, что могучая рать 
Ринуться в битву с неправдой готова, 
Стоило только ему прозвучать. 

Что же ты вдруг покачал головою? 
Что улыбнулись так горько уста? 
Молодость нас обманула с тобою… 
Совесть зато у обоих чиста. 

Бедны мы оба, в потёртой одежде; 
Много от нас отшатнулось друзей. 
Пусть их! Но сердце в нас бьётся, как прежде, 
Верой горячей в добро и людей. 

Пыл нетерпенья в душе охладили, 
Свергли немало кумиров года; 
Но и кумирам толпы не кадили 
В чаянье благ мы земных никогда. 

С пеной у рта не бросали каменья 
В юность кипучую, если, полна 
Гордой отваги, в пылу увлеченья, 
Нас за ошибки корила она. 

Знаем мы оба, как время настанет 
Нам от житейских трудов отдохнуть, 
Лихом она стариков не помянет, 
Скажет: они пролагали нам путь. 

Так-то, товарищ! Разбитым и хилым, 
Нам остаётся глядеть в стороне, 
Как нарождаются новые силы, 
Как на борьбу выкупают оне. 

Да, вспоминая прожитые годы, 
В сердце суровое небо молить, 
Чтоб миновали все наши невзгоды 
Тех, кто пришёл нас, отживших, сменить. 

[1869]


***

Жаль мне тех, чья гибнет сила 
Под гнетущим игом зла; 
Жаль мне тех, кого могила 
Преждевременно взяла; 
Тех бойцов с душою чистой - 
Мысли доблестных вождей, 
Что дорогою тернистой 
Бодро к цели шли своей 
С словом пламенным пророка, 
Пробуждающим от сна; 
Я скорблю о них глубоко, 
Свято чту их имена. 

Но и вас мне жаль порою, 
Изнемогших на пути: 
Не хотели вы с толпою 
Ослеплённою брести, 
Но не в силах были благу 
Ближних жертвовать собой; 
Дух ваш гордость и отвагу - 
Всё утратил пред бедой. 
Жаль мне вас: я знаю, совесть 
Часто шепчет вам укор; 
Вашей молодости повесть 
Вам слезой туманит взор. 
В вашем сердце боязливом 
Не угасли стыд и честь; 
Знаю я, благим порывам 
И теперь к вам доступ есть. 
Но над вами полной власти 
Не иметь им никогда, 
Потому что сила страсти 
Сердцу вашему чужда. 
И идёте вы, склоняя 
Грустно голову свою, 
Но в душе благословляя 
Честно гибнущих в бою. 

Жаль мне вас… Но есть иные, - 
И бесчисленны они - 
Что на подвиги благие 
Тоже шли в былые дни; 
Но высокие стремленья 
В жертву пошлости людской 
Принесли без сожаленья, 
Преклонившись пред толпой. 
Честной мысли изменили, 
Братьев продали своих 
И позором их клеймили, 
И швыряли грязью в них. 
Эта дышащая злобой 
И предательская рать 
Будет ненависть до гроба 
В честных душах пробуждать! 

[1868]


Очевидно, стихотворение написано под впечатлением от тяжёлой участи Чернышевского, находившегося уже 5 лет в сибирской ссылке.

Apostaten-Marsch
(Мотив одного немецкого поэта)

Пресмыкаться в грязи, ноги сильным лизать, 
За подачку от них продавать убежденье, 
Кто отважен и чист, на того клеветать, 
Чтоб изведал беду и гоненье - 
Вот оно, призванье наше! 
Служим верно мы ему. 
Горе мысли неподкупной! 
Гибель честному уму! 
Горе пылким сердцам, что мечты юных дней 
Словно клад берегут и, по старой привычке, 
Всё о правде кричат да о благе людей; 
Мы дадим им опасные клички. 
Горе тем, кто в лицо нам бросает укор, 
Кто позором клеймит наше дело и слово; 
Мы толпе закричим: он разбойник и вор, 
Подавайте скорее оковы! 
Было время, когда мы, подъявши чело, 
Тоже рвались к борьбе и немало шумели; 
Слава богу, теперь опьяненье прошло, 
Мы другие преследуем цели. 
Мы сознали, что все эти грёзы смешны, 
Что к почёту ведет нас дорога иная 
И что старый свой грех искупить мы должны, 
Честь и совесть в грязи попирая! 
Пресмыкаться в грязи, ноги сильным лизать, 
За подачку от них продавать убежденье, 
Кто отважен и чист, на того клеветать, 
Чтоб изведал беду и гоненье - 
Вот теперь призванье наше! 
Служим верно мы ему. 
Горе мысли неподкупной! 
Гибель честному уму! 

Октябрь 1865


***

Если хочешь ты, чтоб мирно, 
Ясно дни твои летели, 
Брось тревожные вопросы 
И возвышенные цели. 

Пусть орлы парят высоко 
Где-то там, под облаками; 
Что тебе до них! По-волчьи 
Вой себе, живя с волками. 

Верь, гораздо ближе к делу, 
Отложив пустые бредни 
О воздушных этих замках, 
Постоять часок в передней; 

Чаще льстить тому, кто силен 
(Но не грубо льстить - с уменьем), 
Чем без проку на неправду 
Нападать с ожесточеньем. 

Не гнушайся дураками - 
Это сила в наше время; 
Ты насмешкой не убавишь 
Их плодящееся племя. 

Слушай вздор их терпеливо: 
В люди выскочить поможет 
Кто-нибудь из них, пожалуй; 
Насолить же всякий может. 

Общепринятой морали 
Ты придерживайся строго 
И иди, не уклоняясь, 
Торной, битою дорогой. 

В тех же, кто с неё своротит, 
Полон рьяного усердья, 
И каменьями и грязью 
Ты швыряй без милосердья. 

Чтоб беды какой не вышло, 
Дипломата изреченью 
Верен будь: «Не поддавайся 
Сердца первому движенью»; 

Брось мечты о благе ближних, 
Семьянином будь примерным; 
И жену и ребятишек 
Обеспечь доходом верным. 

И твой век пройдёт счастливо; 
А покинешь мир наш бренный, 
Скажут все, идя за гробом: 
«Вот скончался муж почтенный; 

Слишком был хорош для мира, 
Потому и взят он богом». 
И почтит тебя, быть может, 
Даже пресса некрологом. 

[1864]


Осень

Я узнаю тебя, время унылое: 
Эти короткие, бледные дни, 
Долгие ночи, дождливые, тёмные, 
И разрушенье - куда ни взгляни. 
Сыплются с дерева листья поблёкшие, 
В поле, желтея, поникли кусты; 
По небу тучи плывут бесконечные… 
Осень докучная!.. Да, это ты! 

Я узнаю тебя, время унылое, 
Время тяжёлых и горьких забот: 
Сердце, когда-то так страстно любившее, 
Давит мертвящий сомнения гнёт; 
Гаснут в нём тихо одна за другою 
Юности гордой святые мечты, 
И в волосах седина пробивается… 
Старость докучная!.. Да, это ты! 

1863


***

Честные люди, дорогой тернистою 
К свету идущие твёрдой стопой, 
Волей железною, совестью чистою 
Страшны вы злобе людской! 

Пусть не сплетает венки вам победные 
Горем задавленный, спящий народ, - 
Ваши труды не погибнут бесследные; 
Доброе семя даст плод. 

Сбудутся ваши святые желания, 
Хоть не дождаться поры этой вам 
И не видать, как все ваши страдания 
Здесь отольются врагам. 

Вестники правды, бойцы благородные, 
Будете жить вы в правдивых сердцах, 
Песню могучую люди свободные 
Сложат о ваших делах… 

1863


Созданное в связи с судом над Чернышевским, стихотворение могло быть напечатано лишь через 40 лет, в 1905 г.

Ипохондрия

Подумать страшно, что такой 
Конец суждён житейской драме; 
Что будешь в узкой, тёмной яме 
Лежать недвижный и немой; 

Что черви примутся точить 
Твоё покинутое тело - 
Точить то сердце, что умело 
И ненавидеть и любить. 

И после многих, многих лет 
Какой-нибудь мечтатель праздный 
Найдёт твой череп безобразный 
И унесёт в свой кабинет, 

Чтоб вместо мрамора лежал 
Он на листах бумаги пыльной 
Или детей, жилец могильный, 
Как зашалят они, пугал. 

[1863]


Весна

Опять весной в окно моё пахнуло, 
И дышится отрадней и вольней… 
В груди тоска гнетущая заснула, 
Рой светлых дум идёт на смену ей. 

Сошли снега… Оковы ледяные 
Не тяготят сверкающей волны… 
И плуга ждут далёкие, немые 
Поля моей родимой стороны. 

О, как бы мне из этих комнат душных 
Скорей туда хотелось - на простор, 
Где нету фраз трескучих и бездушных, 
Где не гремит витий продажных хор. 

В поля! в поля! знакомая природа 
К себе красой стыдливою манит… 
В поля! там песнь воскресшего народа 
Свободная и мощная звучит. 

[1863]


***

В суде он слушал приговор - 
Его галеры ожидали: 
Он был бедняк, и был он вор. 
Неделю дети голодали, 
И, нищетой удручена, 
Глядела в гроб его жена; 
Труды, заботы, огорченья, 
Знать, не по силам были ей; 
И поддался он искушенью: 
Украл на хлеб семье своей. 

И осуждение бесстрастно 
Прочёл ему синедрион; 
Казалось, нищетой ужасной 
Никто из них не поражён; 
Пример не нов, да и напрасно 
Жалеть - неумолим закон! 
Лишь одному людское горе 
Доступно было в этот миг, 
Любовь в одном светилась взоре: 
Глядел - и кроток и велик - 
Среди безмолвной тишины 
Христос распятый - со стены… 

[1863]


Создано под впечатлением повести В. Гюго «Последний день приговорённого к смерти».

Лжеучителям

Жрецы греха, пророки тьмы, 
Напрасно вы постыдной ложью 
Затмить хотите правду божью, 
Сердца опутать и умы! 
Бессильны злобы ухищренья, 
Бессильно жало клеветы: 
Свободы пылкие мечты, 
Ко благу честные стремленья 
Вам не убить! Года пройдут, 
И лжи замрёт бесследно голос; 
Зерно добра даст пышный колос, 
А ваши плевелы сгниют! 

Иль ослеплённым вашим взорам 
Заря иная не ясна? 
Вам дела нет, что племена, 
Покончив с вековым раздором, 
Друг другу руку подают; 
Что столько свергнуто кумиров 
И что сильней всех сильных мира 
Стал мысли животворный труд! 
Вам дела нет! Но час настанет, 
Жрецы греха, пророки тьмы, 
И человек, как от чумы, 
От вас с проклятием отпрянет! 
И вы, с позором на челе, 
Пойдёте, ужасом объяты, 
Как древле брат, убивший брата, 
Искать приюта на земле! 

27 февраля 1862


Создано, очевидно, под впечатлением студенческих волнений 1861 г.

Советы мудрецов

1 

Нет! вы к делу не годитесь, 
В вас «умеренности» нет! 
Лучше с жизнью примиритесь, 
Бросьте юношеский бред! 
Ненавидеть слишком страстно, 
Слишком искренно любить - 
Это в книгах всё прекрасно, 
Но иначе нужно жить. 
В идеалах мало проку, 
В них, напротив, вся беда: 
С идеалами далёко 
Не уйти вам никогда! 

2 

Ваш язык острее бритвы, 
Желчь в речах у вас слышна; 
Жизнь, по-вашему, для битвы 
Для какой-то создана. 
Злым началом отрицанья 
Дух ваш слишком заражён; 
Всё вам видятся страданья, 
Всё вам слышен чей-то стон. 
Отрицайте осторожно, 
И карьеры не губя; 
Иногда ругнуть и можно, 
Но не громко… про себя! 

3 

«Или белый, или чёрный - 
Что-нибудь из двух одно!» 
Вами, с пылкостью задорной, 
Очень быстро решено. 
Это крайности! Ни меры, 
Ни границ в вас чувства нет! 
Лучший цвет, поверьте, серый: 
Он «умеренности» цвет. 
А она земные блага 
И спокойствие даёт; 
Вы ж безумною отвагой 
Только тешите народ! - 

4 

Но придёте вы к тому же! 
Поседеет голова, 
И стремленья станут уже, 
Осторожнее слова… 
Если ж в сердце сохранится 
Пламень юношеских лет, 
Лучше б вам и не родиться: 
Не уйдёте вы от бед! 
Бросьте ваши увлеченья, 
Изберите путь иной - 
Путь единственный спасенья: 
Середины золотой! 

[1862]


Отчизна

Природа скудная родимой стороны! 
Ты дорога душе моей печальной; 
Когда-то, в дни моей умчавшейся весны, 
Манил меня чужбины берег дальный… 

И пылкая мечта, бывало, предо мной 
Рисует всё блестящие картины: 
Я вижу свод небес прозрачно-голубой, 
Громадных гор зубчатые вершины… 

Облиты золотом полуденных лучей, 
Казалось, мирт, платаны и оливы 
Зовут меня под сень раскидистых ветвей, 
И розы мне кивают молчаливо… 

То были дни, когда о цели бытия 
Мой дух, среди житейских обольщений, 
Ещё не помышлял… И, легкомыслен, я 
Лишь требовал у жизни наслаждений. 

Но быстро та пора исчезла без следа, 
И скорбь меня нежданно посетила… 
И многое, чему душа была чужда, 
Вдруг стало ей и дорого и мило. 

Покинул я тогда заветную мечту 
О стороне волшебной и далёкой… 
И в родине моей узрел я красоту, 
Незримую для суетного ока… 

Поля изрытые, колосья жёлтых нив, 
Простор степей, безмолвно величавый; 
Весеннею порой широких рек разлив, 
Таинственно шумящие дубравы; 

Святая тишина убогих деревень, 
Где труженик, задавленный невзгодой, 
Молился небесам, чтоб новый, лучший день 
Над ним взошёл - великий день свободы. 

Вас понял я тогда; и сердцу так близка 
Вдруг стала песнь моей страны родимой - 
Звучала ль в песне той глубокая тоска, 
Иль слышался разгул неудержимый. 

Отчизна! не пленишь ничем ты чуждый взор. 
Но ты мила красой своей суровой 
Тому, кто сам рвался на волю и простор, 
Чей дух носил гнетущие оковы… 

[1862]


***

Природа-мать! К тебе иду 
С своей глубокою тоскою; 
К тебе усталой головою 
На лоно с плачем припаду. 

Твоих лесов немолчный шум 
И нив златистых колыханье, 
Лазурь небес и вод журчанье 
Разгонят мрак гнетущих дум. 

Пусть говорят, что ты к людской 
Тоске и скорби безучастна, 
Что исцеления напрасно 
Ждать от тебя душе больной. 

Нет, я не верю! С нами ты 
Живёшь одною жизнью полной; 
Или зачем же ропщут волны 
И грустно шепчутся листы? 

Зачем же с неба хор светил 
Земле так ласково сияет, 
И слёзы чистые роняет 
Роса на свежий дёрн могил? 

На всё ответ в тебе найдёт 
Тот, кто с любовью бесконечной 
К тебе и гнёт тоски сердечной, 
И радость светлую несёт. 

О, не отринь, природа-мать, 
Борьбой измученного сына, 
Чтобы хотя на миг единый 
Сошла мне в душу благодать! 

Чтобы с себя я мог стряхнуть 
И лжи и лености оковы; 
И с сердцем чистым, с силой новой 
Опять пустился бодро в путь… 

Да окрылит дух падший мой 
Восторг могучими крылами; 
Да буду мыслью и делами 
Я верен истине одной! 

[1862]


***

На сердце злоба накипела 
От заучённых этих фраз! 
Слова! Слова! А чуть до дела, 
Ни сил, ни воли нету в нас! 

Как мы сочувствуем народу, 
Как об его скорбим нуждах! 
За правду мы в огонь и в воду 
Идти готовы… на словах. 

Развить логически и здраво 
Умеем мы, что гибнет мир; 
Что богачей и нищих право 
Одно на светлой жизни пир. 

И поучаем мы охотно, 
Что лень постыдна и вредна; 
Что не затем, чтоб кушать плотно 
Да празднословить, жизнь дана. 

А между тем борьбы упорной 
Или сурового труда 
Бежим мы с трусостью позорной 
И не краснеем от стыда! 

И кто, неправдою гонимый, 
Себе нашёл защиту в нас? 
Бесстрастно мы проходим мимо 
Людского горя каждый час. 

И фразы нам всего дороже! 
Нас убаюкали оне… 
Когда ж сознаем мы, о боже! - 
Что нет спасенья в болтовне? 

[1862]


Создано, очевидно, в связи с грабительским характером крестьянской реформы 1861 г.

Мольба

И к небу взор поднявши свой, 
Они - исполнены печали - 
Из глубины души больной, 
Души измученной, взывали: 
«У нас на подвиг нету сил! 
Исходит сердце наше кровью, 
Неравный бой нас истомил, 
Взгляни, взгляни на нас с любовью!» 

С глаголом мира на устах 
Мы шли навстречу наших братий, 
Откуда ж их внезапный страх, 
Откуда этот вопль проклятий? 
Услышав нашу речь, они 
Мечи хватали и каменья 
И судьям в диком озлобленьи 
Кричали бешено: «Распни!»; 

Ужель вражду и злобу мы 
В сердцах людей воспламенили 
Лишь тем, что больше зла и тьмы 
Добро и свет мы возлюбили? 
Что призывали богачей, 
И сильных мира, и свободных 
Не гнать от трапезы своей 
Нагих, и сирых, и голодных? 

И вот, отверженны людьми, 
Изнемогли мы в долгой битве. 
О боже истины! вонми 
Гонимых чад твоих молитве! 
Сердца озлобленных смягчи, 
Открой слепым и спящим очи, 
И пусть хоть бледные лучи 
Блеснут в глубоком мраке ночи! 

1861


***

О, не забудь, что ты должник 
Того, кто сир, и наг, и беден, 
Кто под ярмом нужды поник, 
Чей скорбный лик так худ и бледен, 
Что от небес ему одни 
С тобой даны права святые 
На всё, чем ясны наши дни, - 
На наши радости земные! 

И тех страдальцев не забудь, 
Что обрели венец терновый, 
Толпе указывая путь - 
Путь к возрожденью, к жизни новой! 
И пусть в дому твоём найдут 
Борьбой измученные братья 
Забвенье мук, от бурь приют 
И брата верные объятья! 

31 декабря 1861


***

Завидно мне смотреть на мудрецов, 
Что знают жизнь так хорошо по книгам; 
Всё разрешать они привыкли мигом, 
В их головах на всё ответ готов. 

То, что других болезненно тревожит, 
Презренье в них рождает или смех; 
Сомненья червь у них сердец не гложет; 
Непогрешим мужей учёных цех! 

Но одного лишь я боюсь немножко: 
Что, если жизнь, как дерзкий ученик, 
Вдруг стащит с них всеведенья парик 
И книжки их все вышвырнет в окошко? 

И род людской, сознав, что он идёт 
Окольною и вязкою дорогой, 
Назло иной теории убогой 
Вдруг сделает нежданный поворот? 

О, что тогда?.. Но, впрочем, не придут 
Ни от чего они, я думаю, в смущенье… 
И, прежнего исполнены презренья, 
Весь род людской безумным назовут! 

Декабрь 1861


Поэту

Пускай заманчив гладкий путь, 
Но ты своей высокой цели, 
Поэт, и в песнях и на деле 
Неколебимо верен будь. 

Иди, послушный до конца 
Призывам истины могучим; 
Иди по терниям колючим, 
Без ободренья и венца. 

И будь бестрепетным бойцом, 
Бойцом за право человека; 
Не дай заснуть в пороках века 
Твоей душе постыдным сном. 

И будет песнь твоя сильна, 
Как божий меч, как гром небесный; 
И не умрёт в сердцах она, 
Хотя бы смолк твой голос честный. 

Июль 1861


***

Нет! лучше гибель без возврата, 
Чем мир постыдный с тьмой и злом, 
Чем самому на гибель брата 
Смотреть с злорадным торжеством. 

Нет! лучше в тёмную могилу 
Унесть безвременно с собой 
И сердца пыл, и духа силу, 
И грёз безумных, страстных рой, 

Чем, всё тупея и жирея, 
Влачить бессмысленно свой век, 
С смиреньем ложным фарисея 
Твердя: «Бессилен человек», 

Чем променять на сон отрадный 
И честный труд, и честный бой 
И незаметно в тине смрадной, 
В грязи увязнуть с головой! 

Июнь 1861


Дети

Люблю я вас, курчавые головки! 
Ваш звонкий смех, и ваша беготня, 
И хитрости ребяческой уловки - 
Всё веселит, всё радует меня! 

Гляжу на вас в сердечном умиленье, 
Житейских нужд забыв тяжёлый гнёт; 
Но коротко отрадное забвенье, 
И вновь ему на смену скорбь идёт 

И в глубине души, помимо воли, 
Мучительный рождается вопрос: 
Ужель и вам не видеть лучшей доли? 
И вам идти путём бесплодных грёз? 

Ужель и вы в борьбе со злом могучим 
Духовных сил растратите запас? 
И правды свет, пронзив густые тучи, 
Вам не блеснёт и не пригреет вас? 

Страдали мы… и верили так страстно, 
Что день иной придёт. О! неужель 
Он и от вас далёк - тот день прекрасный, 
И далека стремлений наших цель? 

Ответа нет на мой вопрос унылый. 
О, дай-то бог, чтоб эта чаша зла, 
Которая всю жизнь нам отравила, 
До ваших уст, малютки, не дошла! 

[1861]


Нищие

1 

В удушливый зной по дороге 
Оборванный мальчик идёт; 
Изрезаны камнями ноги, 
Струится с лица его пот. 

В походке, в движеньях, во взоре 
Нет резвости детской следа; 
Сквозит в них тяжёлое горе, 
Как в рубище ветхом нужда. 

Он в город ходил наниматься 
К богатым купцам в батраки; 
Да взять-то такого боятся: 
Тщедушный батрак не с руки. 

Один он… Свезли на кладбище 
Вчера его старую мать. 
С сумою под окнами пищу 
Приходится, видно, сбирать… 

2 

Карета шестёркой несётся; 
За нею пустился он вслед, 
Но голос внутри раздаётся: 
«Вот я тебе дам, дармоед!» 

Сурово лакейские лица 
Взглянули при возгласе том, 
И жирный господский возница 
Стегнул попрошайку кнутом. 

И прочь отскочил он без крика, 
Лишь сладить не мог со слезой… 
И дальше пошёл горемыка, 
Поникнув на грудь головой. 

Усталый и зноем томимый, 
Он в роще дубовой прилёг 
И видит, с котомкою мимо 
Плетётся седой старичок. 

«Здорово, парнишка! Откуда? 
Умаялся! Хворенький, знать!» - 
«Из города, дедушка. Худо 
Мне, больно». - «Не хлебца ли дать? 

Немного набрал я сегодня, 
Да надо тебя пожалеть. 
Мне с голоду милость господня 
Не даст, словно псу, околеть…» 

И с братом голодным, что было 
В котомке, он всё разделил; 
Собрав свои дряхлые силы, 
На ключ за водицей сходил. 

И горе пока позабыто, 
И дружно беседа идёт… 
Голодного, видно, не сытый, 
А только голодный поймёт! 

[1861]


Облака

Вот и гроза прошла, и небо просветлело; 
Приветно солнышко на божий мир глядит, 
Вся степь, как раннею весной, зазеленела; 
И воздух свеж и чист, и птичка в нём звенит. 

И на сердце давно так ясно не бывало; 
В нём тихой радостью сменилася тоска: 
Всё, чем оно томилось и страдало, 
Как будто унесли с собою облака. 

Но отчего ж порой, боязнью тайной мучим, 
Всё устремляю вдаль я свой несмелый взгляд 
И думаю, следя за облаком летучим, 
Что старую печаль несёт оно назад? 

[1861]


Декабрист

Забывши прыгать и кружиться 
Под звуки бального смычка, 
Вот юность пылкая теснится 
Вокруг седого старика. 
С ним в разговор она вступает, 
И отзыв он даёт на всё, 
Что так волнует, увлекает, 
Всегда тревожную, её. 
Хоть на челе его угрюмом 
Лежит страданий долгих след, 
Но взор его ещё согрет 
Живой, не старческою думой. 
К ученью правды и добра 
Не знает он вражды суровой; 
Он верит сам, что жизни новой 
Придёт желанная пора. 

Поражены его речами, 
Любуясь старца сединой, 
Твердили юноши: «Летами 
Он только стар, но не душой!» 
Блажен, кто в старческие годы 
Всю свежесть чувства сохранил… 
В ком испытанья и невзгоды 
Не умертвили духа сил. 
Кто друг не рабства, а свободы, 
В ком вера в истину жива, 
И кто бесстрастно не взирает, 
Как человечества права 
Надменно сильный попирает. 

[1860]


***

Нет отдыха, мой друг, на жизненном пути. 
Кто раз пошёл тернистою дорогой, 
Тому на ней лугов цветущих не найти; 
Душе больной, измученной тревогой, 
Успокоенье смерть одна лишь может дать. 
И глупо и смешно его от жизни ждать. 
В борьбе с людьми, в борьбе с самим собою 
Пройдёт твой грустный век; и если из-за туч, 
Хотя на миг - на краткий миг - порою, 
Тебе живительный проглянет солнца луч; 
Забыв, что ждёт за ним опять ненастье, 
Что горе новое готово впереди, - 
Благодари судьбу; но более не жди: 
Нет продолжительного счастья! 

[1860]


Лунной ночью

И мне когда-то было мило 
Светило бледное ночей; 
Так много грёз оно будило 
В душе неопытной моей! 

Когда лучи его дрожали 
На влаге дремлющей реки, - 
Душа рвалась к неясной дали, 
Полна неведомой тоски. 

И было томное сиянье 
Путеводителем моим, 
Когда спешил я на свиданье, 
Кипя восторгом молодым. 

Прошли неясные стремленья 
И поэтические сны! 
Теперь иные впечатленья 
Во мне луной порождены. 

Досадно мне, что так бесстрастно, 
С недосягаемых высот, 
Глядит она на мир несчастный, 
Где лжи и зла повсюду гнёт, 

Где столько слабых и гонимых, 
Изнемогающих от битв, 
Где льётся столько слёз незримых 
И скорбных слышится молитв! 

[1859]


Призраки

Старинные, знакомые мотивы 
Порой вечернею откуда-то звучат. 
В них юности могучие призывы, 
В них с пошлостью людской надежд её разлад. 

И призраки знакомые толпою 
На звуки те встают… С насмешкой на устах 
Идут они медлительной стопою 
И будто говорят: «Уж мы давно в гробах 

Лежим, забыв стремления земные, 
Признав, что жизнь - бесплодная борьба, 
Что на земле блаженны только злые, 
А праведных разит бессмысленно судьба. 

Спокойно мы в могилах наших тлеем, 
Нам не восстать из них на голос суеты, 
И о тебе мы, бедный, сожалеем: 
Ещё волнуешься, ещё страдаешь ты! 

Ты всё ещё от жизни ждёшь чего-то… 
Всё грёзы юности живут в душе твоей. 
Ты думаешь: упорная работа 
Веков готовит рай в грядущем для людей. 

Последуй в край ничтожества за нами; 
Стряхни с себя скорей оковы бытия; 
Пока ещё с младенческими снами 
Не навсегда душа рассталася твоя! 

В гроб низойти с надеждами отрадно! 
Нам не было дано узнать отрады той: 
Сомненья дух разбил их беспощадно, 
Задолго до поры прощанья роковой!» 

Исчезните, зловещие виденья! 
Я не пойду на ваш печальный зов! 
Я жить хочу! Страданья и волненья 
Я чашу полную испить до дна готов! 

И до конца я веры не утрачу, 
Что озарит наш мир любви и правды свет. 
Пускай я здесь как в море капля значу, 
Но каждый честный бой оставить должен след. 

Исчезните! А вы, святые звуки, 
Вы силу новую в мою вдохните грудь. 
Хотя бы жизнь одни сулила муки, 
Я бодро встречу их, благословив свой путь! 

[1859]


***

В надежде славы и добра 
Гляжу вперёд я без боязни… 
Пушкин 
Была пора: своих сынов 
Отчизна к битве призывала 
С толпой несметною врагов, 
И рать за ратыо восставала, 
И бодро шла за ратью рать 
Геройской смертью умирать. 

Но смолк орудий страшный гул; 
И, отстояв свой край родимый, 
Народ великий отдохнул. 
Отчизна вышла невредима 
Из той борьбы… как в старину - 
В иную славную войну. 

И вот опять она зовёт 
Своих сынов на бой упорный; 
Но этот бой уже не тот… 
Со злом и тьмой, с неправдой чёрной 
Она зовёт теперь на бой, 
Во имя истины святой! 

Не страшен нам и новый враг, 
И с ним отчизна совладает… 
Смотрите! уж редеет мрак, 
Уж свет повсюду проникает, 
И, содрогаясь, чует зло, 
Что торжество его прошло. 

[1858]


Сельская песня

Травка зеленеет, 
Солнышко блестит, 
Ласточка с весною 
В сени к нам летит. 

С нею солнце краше 
И весна милей… 
Прощебечь с дороги 
Нам привет скорей. 

Дам тебе я зёрен, 
А ты песню спой, 
Что из стран далёких 
Принесла с собой… 

Что ты всё кружишься? 
Что твой чёрный глаз 
Ищет всё кого-то? 
Нет её у нас! 

За солдата вышла, 
Бросила наш дом; 
С матерью прощалась 
Вон за тем крестом. 

Там, где куст, мне с плачем 
Ноги обняла 
И чуть не вернулась, 
Как до гор дошла. 

Если к ним летишь ты, 
Расскажи потом: 
Может терпят нужду 
В городе чужом? 

Часто ль вспоминают 
Обо мне у них? 
Что их дочь-малютка? 
Что сыночек их? 

1858


Странник

Томит меня мой страннический путь. 
Хотелось бы под вечер на покой, 
Хотелось бы на дружескую грудь 
Усталою приникнуть головой. 

Была пора - и в сердце молодом 
Кипела страсть, не знавшая преград; 
На каждый бой с бестрепетным челом 
Я гордо шёл, весенним грозам рад. 

Была пора - огонь горел в крови; 
И думал я, что песнь моя сильна, 
Что правды луч, что луч святой любви 
Зажжёт в сердцах озлобленных она. 

Где ж силы те, где бодрость прежних лет? 
Сгубила их неравная борьба; 
И пустота, бесплодной жизни след, 
Ждёт неизбежная, как древняя судьба. 

Пора домой! Не опоздать бы мне; 
Не заперты ль ворота на запор? 
И огонёк мерцает ли в окне, 
Маня к себе усталый, грустный взор? 

Отворят ли с улыбкою мне дверь? 
Услышу ли я ласковый привет: 
«Не одинок, не странник ты теперь: 
Ты отдохнёшь, любовию согрет…» 

[1858]


Положено на музыку - М. Мусоргским.

Мой знакомый

Он беден был. (Его отец 
В гусарах век служил, 
Любил танцовщиц и вконец 
Именье разорил.) 

И ярый был он либерал: 
Все слабости людей 
Он энергически карал, 
Хоть не писал статей. 

Не мог терпеть он спину гнуть, 
Любил он бедный класс, 
Любил помещиков кольнуть 
Сатирой злой подчас. 

И Жоржем Зандом и Леру 
Был страстно увлечён, 
Мужей он поучал добру, 
Развить старался жён. 

Когда же друга моего 
Толкнула в глушь судьба, 
Он думал - закалит его 
С невежеством борьба. 

Всех лихоимцев, подлецов 
Мечтал он быть грозой; 
И за права сирот и вдов 
Клялся стоять горой. 

Но, ах! грядущее от нас 
Густой скрывает мрак; 
Не думал он, что близок час 
Вступить в законный брак. 

Хоть предавал проклятью он 
Пустой, бездушный свет, 
Но был в губернии пленён 
Девицей в тридцать лет. 

Она была иных идей… 
Ей не был Занд знаком, 
Но дали триста душ за ней 
И трёхэтажный дом. 

Женился он, ему пришлась 
По сердцу жизнь сам-друг… 
Жена ввела его тотчас 
В губернский высший круг. 

И стал обеды он давать, 
И почитал за честь, 
Когда к нему съезжалась знать, 
Чтоб хорошо поесть. 

И если в дом к нему порой 
Являлся генерал, 
Его, от счастья сам не свой, 
Он на крыльце встречал. 

Жена крутой имела нрав; 
А дом и триста душ 
Давали ей так много прав… 
И покорился муж. 

Хоть иногда ещё карал 
Он зло в кругу друзей, 
Но снисходительней взирал 
На слабости людей. 

Хоть не утратил он вполне 
Могучий слова дар, 
Но как-то стынул при жене 
Его душевный жар. 

Бывало, только заведёт 
О крепостных он спор, 
Глядишь, и зажимает рот 
Ему супруги взор. 

И встретил я его потом 
В губернии другой; 
Он был с порядочным брюшком 
И чин имел большой. 

Пред ним чиновный весь народ 
И трепетал и млел; 
И уж не триста душ - пятьсот 
Он собственных имел. 

О добродетели судил 
Он за колодой карт… 
Когда же юноша входил 
Порой пред ним в азарт, 

Он непокорность порицал 
Как истый бюрократ… 
И на виновного бросал 
Молниеносный взгляд… 

[1858]


***

Когда мне встретится истерзанный борьбою, 
Под гнётом опыта поникший человек; 
И речью горькой он, насмешливой и злою 
Позору предаёт во лжи погрязший век; 

И вера в род людской в груди его угасла, 
И дух, что некогда был полон мощных сил, 
Подобно ночнику, потухшему без масла, 
Без веры и любви стал немощен и хил; 

И правды луч, сверкающий за далью 
Грядущих дней, очам его незрим, - 
Как больно мне! Глубокою печалью 
При встрече той бываю я томим. 

И говорю тогда: явись, явись к нам снова, 
Господь, в наш бедный мир, где горе и разлад; 
Да прозвучит ещё божественное слово 
И к жизни воззовёт твоих отпадших чад! 

[1858]


***

Дети века все больные, - 
Мне повсюду говорят, - 
Ходят бледные, худые, 
С жизнью всё у них разлад. 

Нет! Напрасно стариками 
Оклеветан бедный век; 
Посмотрите: перед вами 
Современный человек. 

Щёки словно как с морозу, 
Так румянцем и горят; 
Как прилична эта поза, 
Как спокоен этот взгляд. 

Вы порывов увлеченья 
Не заметите за ним; 
Но как полон уваженья 
Он к достоинствам своим. 

Все вопросы разрешает 
Он легко, без дальних дум; 
Не тревожит, не смущает 
Никогда сомненье ум. 

И насмешкой острой, милой 
Как умеет он кольнуть 
Недовольных, что уныло 
На житейский смотрят путь, 

Предрассудки ненавидят, 
Всё твердят про идеал 
И лишь зло и гибель видят 
В том, что благом мир признал. 

Свет приятным разговором 
И умом его пленён; 
Восклицают дамы хором: 
«Как он мил! как он умён!» 

Нет! Напрасно старость взводит 
Клевету на бедный век: 
Жизнь блаженствуя проводит 
Современный человек! 

[1858]


***

Много злых и глупых шуток, 
Жизнь, играла ты со мной, 
И стою на перепутье 
Я с поникшей головой. 

Сердца лучшие порывы 
И любимые мечты 
Осмеяла беспощадно, 
В пух и прах разбила ты. 

Подстрекнула ты лукаво 
На неравный бой меня, 
И в бою том я потратил 
Много страсти и огня. 

Только людям на потеху 
Скоро выбился из сил; 
И осталось мне сознанье, 
Что я немощен и хил. 

Что ж! Пойду дорогой торной, 
Думал я, толпе вослед, 
Скромен, тих, благонамерен, 
Бросив юношеский бред. 

Что за гладкая дорога! 
Камни здесь не режут ног. 
Если б шёл по ней я прежде, 
Я бы так не изнемог. 

Да и цель гораздо ближе; 
Пристань мирная в виду… 
Сколько там я наслаждений 
Неизведанных найду! 

Но увы! пришлось недолго 
К этой цели мне идти, 
И опять я очутился 
На просёлочном пути. 

А виной всё эти грёзы, 
Эти сны поры былой… 
Безотвязные, со мною 
Шли они рука с рукой. 

И манили всё куда-то, 
И шептали что-то мне, 
Милых образов так много 
Показали в стороне. 

Им навстречу устремился 
Я, исполнен новых сил: 
Шёл по терниям колючим, 
В бездны мрачные сходил. 

И уж думал - подхожу я 
К милым призракам моим, 
Но напрасно, утомлённый, 
Простирал я руки к ним. 

Отдалялись, улетали 
Дорогие от меня… 
И внезапно на распутье 
Ночью был застигнут я. 

Долго ль ночь моя продлится 
И что ждёт меня за ней, 
Я не знаю; знаю только, 
Что тоска в душе моей. 

Но не торная дорога, 
Рано брошенная мной, 
Пробуждает сожаленье 
В этот миг в душе больной. 

Жаль мне призраков любимых, 
Жаль роскошных ярких грёз, 
Что так рано день, сокрывшись, 
На лучах своих унёс! 

[1858]


Сердцу

Скажи мне, долго ль заблуждаться 
Тебе, о сердце, суждено? 
Пора бы с грёзами расстаться… 
Мы старики с тобой давно. 

А ты, назло годам и року, 
Тревожней бьёшься и сильней 
(Хоть мало видишь в этом проку), 
Чем билось в дни весны своей. 

Когда среди волнений света, 
В толпе шумящей и пустой, 
Слова любимого поэта 
Произнесут перед тобой, 

Или науки голос строгой 
О правде вечной говорит, 
Какую ты забьёшь тревогу, 
Какой огонь в тебе горит! 

Красой стыдливою блистая, 
Мелькнут ли женские черты - 
В восторге чистом замирая, 
Навстречу им как рвёшься ты. 

О перестань! Понять бы можно 
Давным-давно в твои лета, 
Что бред поэзия ничтожный, 
Что правда вечная - мечта! 

Что как-то странно поклоненье 
В наш век полезный красоте, 
Что уж теперь должны стремленья 
У человека быть не те… 

Пойми, что правда там, где сила, 
Где достиженье благ земных, 
И, всё забыв, что ты любило, 
Живи и бейся лишь для них! 

[1858]


***

Ты хочешь песен, не пою 
Весёлых песен я давно; 
А душу ясную твою 
Встревожить было бы грешно. 

О нет, пусть ни единый звук 
Не обнаружит пред тобой 
Ни затаённых в сердце мук, 
Ни дум, навеянных борьбой. 

Пусть не узнаешь дольше ты, 
Как беспощадно губит свет 
Все наши лучшие мечты, 
Святые грёзы юных лет! 

Когда ж пора твоя придёт 
И с жизнью выйдешь ты на бой, 
Когда в тебе житейский гнёт 
Оставит след глубокий свой; 

И будешь, горе затая, 
Ты тщетно ждать участья слов - 
Тогда зови… и песнь моя 
На грустный твой ответит зов. 

[1858]


***

Он шёл безропотно тернистою дорогой, 
Он встретил радостно и гибель и позор; 
Уста, вещавшие ученье правды строгой, 
Не изрекли толпе глумящейся укор. 

Он шёл безропотно и, на кресте распятый, 
Народам завещал и братство и любовь; 
За этот грешный мир, порока тьмой объятый, 
За ближнего лилась его святая кровь. 

О, дети слабые скептического века! 
Иль вам не говорит могучий образ тот 
О назначении великом человека 
И волю спящую на подвиг не зовёт? 

О нет! не верю я. Не вовсе заглушили 
В нас голос истины корысть и суета; 
Ещё настанет день… Вдохнёт и жизнь и силу 
В наш обветшалый мир учение Христа! 

[1858]


***

О нет, не всякому дано 
Святое право обличенья! 
Кто не взрастил в себе зерно 
Любви живой и отреченья, 
И бесполезно и смешно 
На мир его ожесточенье. 

Но если праведная речь 
Из сердца чистого стремится, 
Она разит, как божий меч; 
Дрожит, бледнеет и стыдится 
Пред нею тот, кого обречь 
Она проклятью не страшится. 

Но где тот века проводник, 
Что скуп на речи, щедр на дело, 
Что, заглушив страстей язык, 
Идя на подвиг честно, смело, 
Благой пример являть привык 
Толпе в неправде закоснелой? 

Где он? Нас к бездне привела 
Стезя безверья и порока! 
Рабам позорной лжи и зла 
Пошли, пошли, господь, пророка, 
Чтоб речь его нам сердце жгла 
И содрогнулись мы глубоко! 

[1858]


Молитва

О боже мой, восстанови 
Мой падший дух, мой дух унылый; 
Я жажду веры и любви, 
Для новых битв я жажду силы. 

Запуган мраком ночи я, 
И в нём я ощупью блуждаю; 
Ищу в светильник свой огня, 
Но где обресть его, не знаю. 

В изнеможенья скорбный час 
Простри спасительные руки, 
Да упадёт завеса с глаз, 
Да прочь идут сомненья муки. 

Внезапным светом озарён. 
От лжи мой ум да отрешится, 
И вместе с сердцем да стремится 
Постигнуть истины закон. 

Услышь, о боже, голос мой! 
Да, возлюбив всем сердцем брата, 
Во тьме затерянной тропой 
Пойду я вновь - и без возврата! 

1857


Положено на музыку - С. Рахманиновым.

***

Есть дни: ни злоба, ни любовь, 
Ни  жажда дел, ни к истине стремленье - 
Ничто мне не волнует кровь; 
И сердце спит, и ум в оцепененьи. 

Я остаюсь к призывам жизни глух; 
Так холодно взираю, так бесстрастно 
На всё, что некогда мой дух 
Тревожило и мучило всечасно. 

И ласка женская во мне 
В те дни ответа даже не находит; 
В бездействии, в позорном сне 
Душевных сил за часом час проходит. 

Мне страшно, страшно за себя; 
Боюсь, чтоб сердце вовсе не остыло, 
Чтоб не утратил чувства я, 
Пока в крови огонь и в теле сила. 

Годами я ещё не стар… 
О боже, всех, кто жаждет искупленья, 
Не дай, чтоб пеплом сердца жар 
Засыпало мертвящее сомненье! 

[1857]


***

Когда твой кроткий, ясный взор 
Ты остановишь вдруг на мне, 
Иль задушевный разговор 
С тобой веду я в тишине; 

Когда подашь мне руку ты, 
Прощаясь ласково со мной, 
И дышат женские черты 
Неизъяснимой добротой, - 

О, верь! не зависть, не вражда 
К тому, с кем ты на путь земной 
Соединила жребий свой, 
Грудь наполняет мне тогда. 

Я лишь молю, чтоб над тобой 
Была господня благодать, 
Чтоб свет тщеславный и пустой 
Тебя не мог пересоздать. 

Чтоб сердце свято сберегло 
Свои заветные мечты; 
Чтобы спокойно и светло 
На божий мир глядела ты… 

Чтоб клеветы и злобы яд 
Не отравил весны твоей; 
Чтоб ты не ведала утрат 
И омрачённых скорбью дней. 

Ещё молю я, чтобы нас 
Не разлучал враждебный рок, 
Чтоб кротким светом этих глаз 
Я дольше любоваться мог. 

[1857]


Несомненно, обращено к Е. А. Рудневой, с которой поэт познакомился в Оренбурге.

Листок из дневника

Elle etait de се monde оu les plus belles choses 
Ont le pire destin, 
Et, rose, elle a vecu ce que vivent les roses, 
L'espace d'un matin. * 
Средь жизни будничной, её тревог докучных, 
Незримых, тайных битв, с той жизнью неразлучных, 
Воспоминание лелею я одно, 
И сладко так душе и горестно оно. 

Я помню, в дальний край гнала меня неволя, - 
Судьбы игрушкой быть куда плохая доля! 
Так мудрено ль, что злость мне волновала грудь 
И что казался мне невыносим мой путь? 
Хоть город тот, что мне покинуть предстояло, 
Для сердца моего и не был мил нимало, 
Но привыкает скоро русский человек: 
Где месяц проживёт, как будто прожил век. 
Притом же иногда меж чопорных педантов, 
Меж сплетниц набожных, самодовольных франтов, 
Заброшено судьбой, как перл в песке морском, 
Найдётся существо и с чувством и с умом; 
Согреет вас его приветливое слово, 
И вы на остальных махнуть рукой готовы. 
Так было и со мной: я помню ясный взор, 
Улыбку добрую, весёлый разговор, 
Что от меня вражду, сомненье и печали, - 
Как духов тьмы рассвет - внезапно отгоняли. 
С кудрявым мальчиком, с нарядным мотыльком 
Я не сравню её плохим своим стихом; 
Но жаль мне, что она не встретила поэта: 
Не подарил бы он другой сравненье это. 
Красавицей она назваться не могла, - 
Но детской резвостью, но ясностью чела 
Она влeклa к себе с неодолимой силой; 
И тот, кого она приветом вскользь дарила, 
Хотя б под бурями житейскими поник, 
Душою воскресал и весел был на миг. 
Любуясь милою головкою, бывало, 
Я рад был, что судьба её так баловала, 
Что жаль её судьбе; что от тревог и зла 
Она щадит её: печаль бы к ней не шла… 

Итак я уезжал. На долгую разлуку 
Ещё пришёл я раз пожать ей братски руку; 
Хотел ей высказать, что там, в глуши степей, 
С любовью буду я воспоминать о ней; 
Что днями светлыми я ей одной обязан, 
Что к ней останусь я душой навек привязан, 
И много кой-чего сказать ещё хотел; 
Но слов не находил и как немой сидел. 
И лучше, может быть! Мой вздор сентиментальный 
Мог рассмешить её, пожалуй, в час прощальный! 
- Мы с вами свидимся, я знаю, через год, 
Вас участь лучшая в краю далёком ждёт, - 
Она сказала мне с своей улыбкой ясной. 
Как солнечным лучам в осенний день ненастный, 
Я рад улыбке был; словам поверил я; 
И дальний путь уж был не страшен для меня. 
Прощаясь, я просил её, чтоб серенаду 
Она сыграла мне, - я в Шуберте отраду 
Неизъяснимую для сердца нахожу. 
Вот к клавишам она подходит; я гляжу 
На светлое чело, на маленькие руки… 
И в душу полились мечтательные звуки… 

Два года протекло, как прежде много лет, 
Ещё в душе моей оставив горький след. 
Всё так же ратовал я с донкихотским жаром 
За призраки свои и чувства тратил даром. 
И возвратился вновь я в скучный город свой 
И встретился с давно знакомою толпой. 
Всё тех же увидал я чопорных педантов, 
Нелепых остряков, честолюбивых франтов, 
Прибавилось ещё немного новых лиц; 
Пред золотым тельцом лежат, как прежде, ниц; 
Всё те же ссоры, сплетни и интриги; 
В почёте карты всё, и всё в опале книги! 
Но не нашёл я той, к кому в былые дни 
Я смело нёс и грусть и радости свои… 
И часто так к кому душа моя больная 
Рвалась, под жизненным ярмом изнемогая!.. 
И весть услышал я: её уж больше нет! 
Суровым косарём сражён прекрасный цвет, - 
Суровым косарём, что без разбору косит 
И тех, кто жизнь клянёт, и тех, кто жизни просит! 
Как больно было мне… Но если свет о ней 
При мне судил, ещё мне делалось больней! 
Ему не жаль, казалось, вовсе, что могила 
И юность и красу навеки поглотила… 
Клеветников, завистников бездушных толк 
И у дверей могилы даже не замолк. 

Я снова посетил давно знакомый дом; 
Теперь семья другая поселилась в нём. 
Вот уголок уютный, где она, бывало, 
Вокруг себя друзей немногих собирала. 
Отрадных много я припомнил вечеров; 
Войдя в ту комнату, я плакать был готов! 
Как оживить она домашний круг умела… 
Как быстро время с ней, как весело летело: 
Невольно лица прояснялися у всех, 
Когда звучал её беспечный, детский смех. 
Теперь не то я встретил; чопорно и чинно 
Здесь разговор вели, и в ералаш в гостиной 
С тремя почтенными старушками играл 
От старости едва ходивший генерал. 
Изящно в комнатах, роскошно даже было… 
Но всё тоску и грусть на сердце наводило… 
Но вот хозяйка села за рояль… Она, 
Все говорят, артисткой быть великой рождена. 
Вот Шуберта опять я слышу серенаду… 
И точно… более, казалось бы, не надо 
Искусства и желать. Но отчего же мне 
Досадно стало так? В душевной глубине 
Как будто злоба вдруг к игравшей шевельнулась 
За то, что струн души больных она коснулась. 
Казалось мне, звучит в игре той мастерской 
Насмешка над моей заветною мечтой. 

Оставил вечер я… Но всё мотив знакомый 
Преследовал меня на улице и дома… 
Всё образ предо мной любимый возникал, 
И до рассвета глаз в ту ночь я не смыкал. 

1856


Примечания:

* Она жила в том мире, где всё прекрасное постигает самая жестокая участь, и, роза, она прожила столько, сколько живут розы, - одно утро. (франц.)

Эпиграф - из стихотворения французского поэта Ф. Малерба (1555-1628) «В утешение Дю Перье - на смерть младшей дочери».

Cтихотворение является, видимо, откликом на смерть Л. З. Дандевиль, скончавшейся в 1855 г.

Строка 23 - из стихотворения Лермонтова «К портрету»: «Как мальчик кудрявый, резва, // Нарядна, как бабочка летом».

***

О, если б знали вы, друзья моей весны, 
Прекрасных грёз моих, порывов благородных, 
Какой мучительной тоской отравлены, 
Проходят дни мои в волнениях бесплодных! 

Былое предо мной как призрак восстаёт, 
И тайный голос мне твердит укор правдивый; 
Чего убить не мог суровой жизни гнёт, 
Зарыл я в землю сам, - зарыл как раб ленивый. 

Душе была дана любовь от бога в дар, 
И отличать дано добро от зла уменье; 
На что же тратил я священный сердца жар, 
Упорно ль к цели шёл во имя убежденья? 

Я заключал не раз со злом постыдный мир, 
И пренебрёг труда спасительной дорогой, 
Не простирал руки к тому, кто наг и сир, 
И оставался глух к призывам правды строгой. 

О больно, больно мне!.. Скорбит душа моя. 
Казнит меня палач неумолимый - совесть; 
И в книге прошлого с стыдом читаю я 
Погибшей без следа, бесплодной жизни повесть. 

1856


***

Не говорите, что напрасно, 
Что для бесплодной лишь борьбы, 
Стремлений чистых и прекрасных 
Дано вам столько от судьбы. 

Что всё, чем полно сердце ныне, 
Подавит жизни тяжкий гнёт; 
Что всё растратится в пустыне, 
Что дать могло бы цвет и плод. 

К чему напрасные сомненья! 
Идите смелою стопой; 
Вы не из тех, в ком увлеченья 
С летами гаснет жар святой. 

Пусть дух изведает страданье, 
В борьбе пусть будет закалён; 
И из горнила испытанья 
И чист и крепок выйдет он. 

Храните ж чистые химеры 
Души возвышенной своей, 
И животворный пламень веры 
Пусть до конца не гаснет в ней! 

[1856]


Раздумье

Дни скорби и тревог, дни горького сомненья, 
Тоски болезненной и безотрадных дум, 
Когда ж минуете? Иль тщетно возрожденья 
Так страстно сердце ждёт, так сильно жаждет ум? 

Не вижу я вокруг отрадного рассвета; 
Повсюду ночь да ночь, куда ни бросишь взор. 
Исчезли без следа мои младые лета, 
Как в зимних небесах сверкнувший метеор. 

Как мало радостей они мне подарили, 
Как скоро светлые рассеялись мечты! 
Морозы ранние безжалостно побили 
Беспечной юности любимые цветы. 

И чистых помыслов и жарких упований 
На жизненном пути растратил много я; 
Но средь неравных битв, средь тяжких испытаний 
Что ж обрела взамен всех грёз душа моя? 

Увы! лишь жалкое в себе разуверенье 
Да убеждение в бесплодности борьбы, 
Да мысль, что ни одно правдивое стремленье 
Ждать не должно себе пощады от судьбы. 

И даже ты моим призывам изменила, 
Друзей свободная и шумная семья! 
Привета братского живительная сила 
Мне не врачует дух в тревогах бытия, 

Но пусть ничем душа больная не согрета, 
А с жизнью всё-таки расстаться было б жаль, 
И хоть не вижу я отрадного рассвета, 
Ещё невольно взор с надеждой смотрит вдаль. 

1856


В степи

Так скоро, может быть, покинуть должен я, 
О степь унылая, простор твой необъятный; 
Но вместо радости, зачем душа моя 
Полна какою-то тоскою непонятной? 

Жалею ль я чего? Или в краю ином 
Грядущее сулит мне мало утешенья? 
И побреду я вновь знакомым мне путём, 
Путём забот, печалей и лишенья. 

Как часто у судьбы я допросить хотел, 
Какую пристань мне она готовит… 
Зачем неравный бой достался мне в удел, 
Зачем она моим надеждам прекословит? 

Ответа не было. Напрасно я искал, 
Куда б усталою приникнуть головою… 
Не видно пристани… И счастья идеал 
Уж я давно зову ребяческой мечтою!.. 

Но пусть без радостей мои проходят дни… 
Когда б осталось мне отрадное сознанье, 
Что к благу ближнего направлены они, 
Я б заглушил в себе безумное роптанье; 

Но нет, ещё ничьих не утирал я слёз 
И сердца голосу был часто непослушен; 
Я утешения несчастным не принес, 
И сляб я был, и горд, и малодушен. 

И жаль мне, что я жизнь покину без следа, 
Как покидаю край печального изгнанья, 
Что ни единый друг от сердца никогда 
Не сжал руки моей в минуту расставанья. 

Между маем и ноябрём 1856


Написано перед отъездом из форта Перовского (Ак-Мечеть) в Оренбург.

С…….у

Перед тобой лежит широкий новый путь. 
Прими же мой привет, не громкий, но сердечный; 
Да будет, как была, твоя согрета грудь 
Любовью к ближнему, любовью к правде вечной. 

Да не утратишь ты в борьбе со злом упорной 
Всего, чем нынче так душа твоя полна, 
И веры и любви светильник животворный 
Да не зальёт в тебе житейская волна. 

Подъяв чело, иди бестрепетной стопою; 
Иди, храня в душе свой чистый идеал, 
На слёзы страждущих ответствуя слезою 
И ободряя тех, в борьбе кто духом пал. 

И если в старости, в раздумья час печальный, 
Ты скажешь: в мире я оставил добрый след, 
И встретить я могу спокойно миг прощальный… 
Ты будешь счастлив, друг: иного счастья нет! 

1855


Адресовано М. Е. Салтыкову-Щедрину в связи с возвращением его из ссылки и вступлением в «большую литературу» - в те дни в Москве стали печататься «Губернские очерки».

После чтения газет

Мне тяжело читать кровавые страницы, 
Что нам о племенных раздорах говорят, 
Как тяжело смотреть на сумрачные лица 
Семьи, где издавна господствует разлад. 

Отчизну я люблю глубоко и желаю 
Всей полнотой души цвести и крепнуть ей, 
Но к племенам чужим вражды я не питаю, 
Ей места нет в душе незлобивой моей. 

Рассказ о подвигах на поле грозной битвы 
Восторгом пламенным мне не волнует кровь; 
И к небесам я шлю горячие молитвы, 
Чтоб низошла в сердца озлобленных любовь. 

Чтоб миновали дни тревог, ожесточенья, 
Чтоб, позабыв вражду и ненависть свою, 
Покорные Христа высокому ученью, 
Все племена слились в единую семью! 

1854


Создано под впечатлением Крымской войны (1854-1856).

***

По чувствам братья мы с тобой, 
Мы в искупленье верим оба, 
И будем мы питать до гроба 
Вражду к бичам страны родной. 

Когда ж пробьёт желанный час 
И встанут спящие народы - 
Святое воинство свободы 
В своих рядах увидит нас. 

Любовью к истине святой 
В тебе, я знаю, сердце бьётся, 
И, верно, отзыв в нём найдётся 
На неподкупный голос мой. 

?


Элегия
(На мотив одного французского поэта)

Да, я люблю тебя, прелестное созданье, 
Как бледную звезду в вечерних облаках, 
Как розы аромат, как ветерка дыханье, 
Как грустной песни звук на дремлющих водах; 

Как грёзы я люблю, как сладкое забвенье 
Под шёпот тростника на береге морском, - 
Без ревности, без слёз, без жажды упоенья: 
Любовь моя к тебе - мечтанье о былом… 

Гляжу ль я на тебя, прошедшие волненья 
Приходят мне на ум, забытая любовь 
И всё, что так давно осмеяно сомненьем, 
Что им заменено, что не вернётся вновь. 

Мне не дано в удел беспечно наслаждаться: 
Передо мной лежит далёкий, скорбный путь; 
И я спешу, дитя, тобой налюбоваться, 
Хотя на миг душой от скорби отдохнуть. 

[1846]


Ответ

Мы близки друг другу… Я знаю, 
Но чужды по духу… Любви 
Давно я к тебе не питаю, 
И холодны речи мои… 

Не в силах я лгать пред тобою, 
А правда страшна для тебя… 
К чему же бесплодной борьбою 
Всечасно терзать нам себя? 

В кумирах мне бога не видеть, 
Пред ними чела не склонить! 
Мне всё суждено ненавидеть, 
Что рабски привыкла ты чтить! 

«Кто истине, верный призванью, 
Себя безвозвратно обрёк, 
И дом и семью без роптанья 
Оставит», - сказал нам пророк… 

О, верь мне, напрасны упрёки: 
Расстаться нам должно с тобой… 
Любви мы друг другу далёки, 
Друг другу мы чужды душой!.. 

[1846]


Сон
(Отрывок из неоконченной поэмы)

La terre est triste et dessechee; mais 
elle reverdira. L'haleine du mechant 
ne passera pas eternellement sur elle 
comme un souffle qui brule. 
«Paroles d'un croyant» 
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . 
Истерзанный тоской, усталостью томим, 
Я отдохнуть прилёг под явором густым. 

Двурогая луна, как серп жнеца кривой, 
В лазурной вышине сияла надо мной. 

Молчало всё кругом… Прозрачна и ясна, 
Лишь о скалу порой дробилася волна. 

В раздумье слушал я унылый моря гул, 
Но скоро сон глаза усталые сомкнул. 

И вдруг явилась мне, прекрасна и светла, 
Богиня, что меня пророком избрала. 

Чело зелёный мирт венчал листами ей, 
И падал по плечам златистый шёлк кудрей. 

Огнём любви святой был взор её согрет, 
И разливал на всё он теплоту и свет. 

Благоговенья полн, лежал недвижим я 
И ждал священных слов, дыханье притая. 

Но вот она ко мне склонилась и рукой 
Коснулася слегка груди моей больной. 

И наконец уста разверзлися её, 
И вот что услыхал тогда я от неё: 

«Страданьем и тоской твоя томится грудь, 
А пред тобой лежит ещё далёкий путь. 

Скажу ль я, что тебя в твоей отчизне ждёт? 
Подымет на тебя каменья твой народ 

За то, что обвинишь могучим словом ты 
Рабов греха, рабов постыдной суеты! 

За то, что возвестишь ты мщенья грозный час 
Тому, кто в тине зла и праздности погряз! 

Чьё сердце не смущал гонимых братьев стон, 
Кому законом был отцов его закон! 

Но не страшися их! И знай, что я с тобой, 
И камни пролетят над гордой головой. 

В цепях ли будешь ты, не унывай и верь, 
Я отопру сама темницы мрачной дверь. 

И снова ты пойдёшь, избранный мной левит, 
И в мире голос твой не даром прозвучит. 

Зерно любви в сердца глубоко западёт; 
Придёт пора, и даст оно роскошный плод. 

И человеку той поры недолго ждать, 
Недолго будет он томиться и страдать. 

Воскреснет к жизни мир… Смотри, уж правды луч 
Прозревшим пламенем сверкает из-за туч! 

Иди же, веры полн… И на груди моей 
Ты скоро отдохнёшь от муки и скорбей». 

Сказала… И потом сокрылася она, 
И пробудился я, взволнованный, от сна. 

И Истине святой, исполнен новых сил, 
Я дал обет служить, как прежде ей служил. 

Мой падший дух восстал… И утеснённым вновь 
Я возвещать пошёл свободу и любовь… 

[1846]


Эпиграф:
Земля печальна и иссушена зноем; но она зазеленеет вновь. Дыханье зла не вечно будет веять над нею палящим дуновеньем. «Слова верующего» (франц.).

***

Вперёд! без страха и сомненья 
На подвиг доблестный, друзья! 
Зарю святого искупленья 
Уж в небесах завидел я! 

Смелей! Дадим друг другу руки 
И вместе двинемся вперёд. 
И пусть под знаменем науки 
Союз наш крепнет и растёт. 

Жрецов греха и лжи мы будем 
Глаголом истины карать, 
И спящих мы от сна разбудим 
И поведём на битву рать! 

Не сотворим себе кумира 
Ни на земле, ни в небесах; 
За все дары и блага мира 
Мы не падём пред ним во прах!.. 

Провозглашать любви ученье 
Мы будем нищим, богачам, 
И за него снесём гоненье, 
Простив безумным палачам! 

Блажен, кто жизнь в борьбе кровавой, 
В заботах тяжких истощил; 
Как раб ленивый и лукавый, 
Талант свой в землю не зарыл! 

Пусть нам звездою путеводной 
Святая истина горит; 
И верьте, голос благородный 
Не даром в мире прозвучит! 

Внемлите ж, братья, слову брата, 
Пока мы полны юных сил: 
Вперёд, вперёд, и без возврата, 
Что б рок вдали нам не сулил! 

[1846]


[1,2]
Положено на музыку - Гроздовым, Николаевым.

На зов друзей

К чему ваш зов, друзья? Тревожною тоскою 
Весёлый, шумный пир к чему мне отравлять? 
В восторженных стихах, за влагой золотою, 
Давно уж Вакха я не в силах прославлять! 

Не веселит меня разгульное похмелье, 
И не кипит во мне отвагой прежней кровь; 
Исчезло дней былых безумное веселье, 
Иссякла дней былых безумная любовь! 

А кажется, давно ль, исполнен упованья, 
В грядущее я взор доверчиво вперял, 
И чужды были мне сомненья и страданья, 
И, простодушный, я о счастье помышлял. 

В ужасной наготе ещё не представали 
Мне бедствия тогда страны моей родной, 
И муки братьев дух ещё не волновали; 
Но ныне он прозрел, и чужд ему покой! 

Вхожу ли я порой в палаты золотые, 
Где в наслажденьях жизнь проводит сибарит, 
Гляжу ль я на дворцы, на храмы вековые, - 
Всё мне о вековых страданьях говорит. 

Сижу ли окружён шумящею толпою 
На пиршестве большом, - мне слышен звук цепей; 
И предстаёт вдали, как призрак, предо мною 
Распятый на кресте божественный плебей!.. 

И стыдно, стыдно мне… От места ликованья, 
Взволнован, я бегу под мой смиренный кров; 
Но там гнетёт меня ничтожества сознанье, 
И душу всю тогда я выплакать готов! 

Счастлив, кто прожил век без тягостных сомнений, 
Кто взоры устремлял с надеждой к небесам; 
Но я о счастье том не знаю сожалений 
И за него моих страданий не отдам! 

О, не зовите ж вы меня - я умоляю, - 
Весёлые друзья, на шумный праздник ваш: 
Уж бога гроздий я давно не прославляю, 
И не забыться мне под говор звонких чаш!.. 

[1845]


Странник

Oh! quand viendra-t-il donc se jour que je revais, 
Tardif reparateur de tant de jours mauvais? 
Jamais, dit la raison… 
H. Moreau 
Всё тихо… Тополи над спящими водами, 
Как призраки, стоят, луной озарены; 
Усеян свод небес дрожащими звездами, 
В глубокий сон поля и лес погружены; 

Воздушные струи полны ночной прохладой, 
Повеял мне в лицо душистый ветерок… 
Уж берег виден стал… и дышит грудь отрадой, - 
Быстрей же мчи меня, о лёгкий мой челнок. 

Я вижу, огонёк мелькнул между кустами 
И яркой полосой ложится на реке; 
Скитальца ль ждёшь к себе, с томленьем и слезами, 
Ты, добрый друг, в своём уютном уголке? 

С молитвою ль стоишь пред чистою Мадонной 
И слышен шёпот твой в полночной тишине; 
Иль, может, рвёшь листки ты розы благовонной, 
Как Гретхен Фауста, гадая обо мне. 

Услышав плеск волны, с улыбкой молодою 
Ты другу выйдешь ли навстречу в тёмный грот, 
Где, к моему плечу приникнув головою, 
Ты говорила мне, бывало: «День придёт, 

И близок он, когда ни горя, ни страданий 
Не будет на земле!» - Нет, он далёк, дитя; 
И если б знала ты, как много упований, 
Прекрасных и святых с тех пор утратил я! 

Ты помнишь ли, как мы с тобою расставались, 
Как был я духом бодр, как полон юных сил! 
Но вот разлуки дни, как грёзы, миновались; 
Отчизну и тебя я снова посетил! 

И что ж? Утомлена бесплодною борьбою 
Уже душа моя. Потух огонь в глазах; 
И впала грудь моя, истерзана тоскою, 
И не пылает кровь румянцем на щеках. 

Я слышал ближних вопль, я видел их мученья, 
Я предрассудка власть повсюду находил; 
И страшно стало мне! И мрачный дух сомненья, 
Ужасный дух, меня впервые посетил! 

Бессилие моё гнетёт меня всечасно; 
Уж холод в сердце мне, я чувствую, проник; 
И я спешу к тебе, спешу, мой друг прекрасный, 
В объятиях твоих забыться хоть на миг! 

Сгустилась ночи тьма над спящими водами, 
Повеял мне в лицо душистый ветерок. 
Усыпан свод небес дрожащими звездами, 
Быстрей же к берегам неси меня, челнок! 

[1845]


Дума

Как дети иль рабы, преданию послушны, 
Как часто в жизни мы бываем равнодушны 
К тому, что сердце нам должно бы разрывать, 
Что слёзы из очей должно бы исторгать. 
Мы плакать не хотим, мы не хотим терзаться 
И предрассудкам казнь в сомнениях искать; 
Не лучше ль слепо им во всём повиноваться, 
А в бедствиях судьбу спокойно обвинять! 
И, мимо жертв идя шумящею толпою, 
Вздыхать и говорить: так велено судьбою! 
Когда же совесть вдруг, проснувшись, скажет нам: 
«Виновник бед своих - ты, жалкий смертный, сам… 
Ты глух, как истукан, на глас мой оставался 
И, призрака создав, ему повиновался!» - 
Вопль сердца заглушить мы поспешим скорей, 
Чтобы не отравить покоя наших дней! 
Когда ж среди толпы является порою 
Пророк с могучею, великою душою, 
С глаголом истины священной на устах, - 
Увы, отвержен он! Толпа в его словах 
Учения любви и правды не находит… 
Ей кажется стыдом речам его внимать, 
И, вдохновенный, он когда начнёт вещать, - 
С насмешкой каждый прочь, махнув рукой, отходит. 
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

1844


Положено на музыку - С. Рахманиновым.

Биография

Родился 22 ноября (4 декабря н.с.) 1825 в Костроме в дворянской семье, принадлежавшей к старинному роду. Детские годы прошли в Нижнем Новгороде, где служил отец, рано умерший. Под руководством матери получил хорошее домашнее образование.

В 1839 вместе с матерью переселяется в Петербург, учится в Школе гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров, затем в университете, из которого ушёл в 1845. В студенческие годы определился его интерес к литературе и театру, а также к истории и политической экономии. Тогда же сблизился с Ф. Достоевским, Н. Спешневым и Петрашевским, социалистические идеи которого он разделял.

В 1844 в «Современнике» появились первые стихотворения Плещеева («Сон», «Странник», «На зов друзей»), благодаря которым его стали воспринимать как поэта-борца.

В 1846 выходит первый сборник стихов, в котором было исключительно популярное в кругу петрашевцев стихотворение «Вперёд! без страха и сомненья…».

В 1849 вместе с другими петрашевцами был приговорён к смертной казни, заменённой солдатчиной, лишением «всех прав состояния» и отправкой в «отдельный оренбургский корпус рядовым».

В 1853 принял участие в штурме крепости Ак-Мечеть, за храбрость был произведён в унтер-офицеры, в мае 1856 получил чин прапорщика и смог перейти на гражданскую службу.

В 1857 женился, в 1859 после длительных хлопот добился разрешения жить в Москве, правда, под «строжайшим надзором», «без срока».

Активно сотрудничает с журналом «Современник», становится сотрудником и пайщиком газеты «Московский вестник», печатается в «Московских ведомостях» и др. Примыкает к некрасовской школе, пишет стихи о народной жизни («Скучная картина», «Родное», «Нищие»), о жизни городских низов - «На улице». Под впечатлением от тяжёлой участи Чернышевского, находившегося уже пять лет в сибирской ссылке, было написано стихотворение «Жаль мне тех, чья гибнет сила» (1868).

Творчество Плещеева высоко оценивалось прогрессивной критикой (М. Михайлов, М. Салтыков-Щедрин и др.).

В 1870-80 Плещеев много занимался переводами: он переводил Т. Шевченко, Г. Гейне, Дж. Байрона, Т. Мура, Ш. Пётефи и других поэтов.

Как прозаик он выступил ещё в 1847 с рассказами в духе натуральной школы. Позже вышли его «Повести и рассказы» (1860). В конце жизни написал монографии «Жизнь и переписка Прудона» (1873), «Жизнь Диккенса» (1891), статьи о Шекспире, Стендале и др.

Интерес к театру особенно усилился в 1860-е, когда Плещеев подружился с А. Островским и сам начал писать пьесы («Что часто бывает», «Попутчики», 1864).

В 1870-80 был секретарём редакции «Отечественных записок», после их закрытия - одним из редакторов «Северного вестника».

В 1890 Плещеев получил огромное наследство. Это позволило ему избавиться от многолетней борьбы за существование. На эти деньги он оказывал помощь многим литераторам и внёс в литературный фонд значительную сумму, учредив фонды имени Белинского и Чернышевского для поощрения талантливых писателей, поддерживал семью больного Г. Успенского, Надсона и других, финансировал журнал «Русское богатство».

Плещеев был «крёстным отцом» таких начинающих писателей, как В. Гаршин, А. Чехов, А. Апухтин, С. Надсон.

Музыкальность стихотворений Плещеева привлекала внимание многих композиторов: песни и романсы на его тексты писали Чайковский, Мусоргский, Варламов, Кюи, Гречанинов, Глиэр, Ипполитов-Иванов.

Умер А. Плещеев 26 сентября (8 октября н.с.) 1893 в Париже. Похоронен в Москве.

Русские писатели и поэты. Краткий биографический словарь. Москва, 2000


[Статьи (2) об А. Плещееве]


Стихотворения взяты из книг:

1. Песни русских поэтов: Сборник в 2-х т. - Л.: Советский писатель, 1988
2. Русская лирика XIX века. - М.: Художественная литература, 1986