Главное меню

Каролина Павлова, поэма «Разговор в Трианоне»

Каролина Павлова. Karolina Pavlova

Стихотворения и биография К. Павловой

Другая поэма:

«Разговор в Кремле»

«Разговор в Трианоне»

Разговор в Трианоне

Ночь летнюю сменяло утро; 
Отливом бледным перламутра 
Восток во мраке просиял; 
Погас рой звёзд на небосклоне, 
Не унимался в Трианоне 
Весёлый шум, и длился бал. 

И в свежем сумраке боскетов 
Везде вопросов и ответов 
Живые шёпоты неслись; 
И в толках о своих затеях 
Гуляли в стриженых аллеях 
Толпы напудренных маркиз. 

Но где, в глуби, сквозь зелень парка 
Огни не так сверкали ярко, - 
Шли, избегая шумных встреч, 
В тот час, под липами густыми, 
Два гостя тихо, и меж ними 
Иная продолжалась речь. 

Не походили друг на друга 
Они: один был сыном юга, 
По виду странный человек: 
Высокий стан, как шпага гибкой, 
Уста с холодною улыбкой, 
Взор меткий из-под быстрых век. 

Другой, рябой и безобразный, 
Казался чужд толпе той праздной, 
Хоть с ней мешался не впервой; 
И шедши, полон думой злою, 
С повадкой львиной он порою 
Качал огромной головой. 

Он говорил: «Приходит время! 
Пусть тешится слепое племя; 
Внезапно средь его утех 
Прогрянет черни рёв голодный, 
И пред анафемой народной 
Умолкнет наглый этот смех». 

- «Да, - молвил тот, - всегда так было; 
Влечёт их роковая сила, 
Свой старый долг они спешат 
Довесть до страшного итога; 
Он взыщется сполна и строго, 
И близок тяжкий день уплат. 

Свергая древние законы, 
Народа встанут миллионы, 
Кровавый наступает срок; 
Но мне известны бури эти, 
И четырёх тысячелетий 
Я помню горестный урок. 

И нынешнего поколенья 
Утихнут грозные броженья, 
Людской толпе, поверьте, граф, 
Опять понадобятся узы, 
И бросят эти же французы 
Наследство вырученных прав». 

- «Нет! не сойдусь я в этом с вами, - 
Воскликнул граф, сверкнув глазами, - 
Нет! лжи не вечно торжество! 
Я, сын скептического века, 
Я твёрдо верю в человека 
И не боюся за него. 

Народ окрепнет для свободы, 
Созреют медленные всходы, 
Дождётся новых он начал; 
Века считая скорбным счётом, 
Своею кровью он и потом 
Недаром почву утучнял…» 

Умолк он, взрыв смиряя тщетный; 
А тот улыбкой чуть заметной 
На страстную ответил речь; 
Потом, взглянув на графа остро: 
«Нельзя, - сказал он, - Калиостро 
Словами громкими увлечь. 

Своей не терпишь ты неволи, 
Свои ты вспоминаешь боли, 
И против жизненного зла 
Идёшь с неотразимым жаром; 
В себя ты веришь, и недаром, 
Граф Мирабо, в свои дела. 

Ты знаешь, что в тебе есть сила, 
Как путеводное светило 
Встать средь гражданских непогод; 
Что, в увлеченьи вечно юном, 
Своим любимцем и трибуном 
Провозгласит тебя народ. 

Да, и пойдёт он за тобою, 
И кости он твои с мольбою 
Внесёт, быть может, в Пантеон; 
И, новым опьянев успехом, 
С проклятьем, может быть, и смехом 
По ветру их размечет он. 

Всегда, в его тревоге страстной, 
Являлся, вслед за мыслью ясной, 
Слепой и дикий произвол; 
Всегда любовь его бесплодна, 
Всегда он был, поочерёдно, 
Иль лютый тигр, иль смирный вол. 

Толпу я знаю не отныне: 
Шёл с Моисеем я в пустыне; 
Покуда он, моля Творца, 
Народу нёс скрижаль закона, - 
Народ кричал вкруг Аарона 
И лил в безумии тельца. 

Я видел грозного пророка, 
Как он, разбив кумир порока, 
Стал средь трепещущих людей 
И повелел им, полон гнева, 
Направо резать и налево 
Отцов, и братий, и детей. 

Я в цирке зрел забавы Рима; 
Навстречу гибели шёл мимо 
Рабов покорных длинный строй, 
Всемирной кланяясь державе, 
И громкое звучало Ave! 
Перед несметною толпой. 

Стоял жрецом я Аполлона 
Вблизи у Кесарева трона; 
Сливались клики в буйный хор; 
Я тщетно ждал пощады знака, - 
И умирающего Дака 
Я взором встретил грустный взор. 

Я был в далёкой Галилеи; 
Я видел, как сошлись евреи 
Судить мессию своего; 
В награду за слова спасенья 
Я слышал вопли исступленья: 
«Распни его! Распни его!» 

Стоял величествен и нем он, 
Когда бледнеющий игемон 
Спросил у черни, оробев: 
«Кого ж пущу вам по уставу?» 
- «Пусти разбойника Варавву!» - 
Взгремел толпы безумный рев. 

Я видел праздники Нерона; 
Одет в броню центуриона, 
День памятный провёл я с ним. 
Ему вино лила Поппея, 
Он пел стихи в хвалу Энея, - 
И выл кругом зажжённый Рим. 

Смотрел я на беду народа: 
Без сил искать себе исхода, 
С тупым желанием конца, - 
Ложась средь огненного града, 
Людское умирало стадо 
В глазах беспечного певца. 

Прошли века над этим Римом; 
Опять я прибыл пилигримом 
К вратам, знакомым с давних пор; 
На площади был шум великой: 
Всходил, к веселью черни дикой, 
Её заступник на костёр… 

И горьких встреч я помню много! 
Была и здесь моя дорога; 
Я помню, как сбылось при мне 
Убийство злое войнов храма, - 
Весь этот суд греха и срама; 
Я помню гимны их в огне. 

Сто лет потом, стоял я снова 
В Руане, у костра другого: 
Позорно умереть на нём 
Шла избавительница края; 
И, бешено её ругая, 
Народ опять ревел кругом. 

Она шла тихо, без боязни, 
Не содрогаясь, к месту казни, 
Среди проклятий без числа; 
И раз, при взрыве злого гула, 
На свой народ она взглянула, - 
Главой поникла и прошла. 

Я прожил ночь Варфоломея; 
Чрез груды трупов, свирепея, 
Неслась толпа передо мной 
И, новому предлогу рада, 
С рыканьем зверским, до упада 
Безумной тешилась резнёй. 

Узнал я вопли черни жадной; 
В её победе беспощадной 
Я вновь увидел большинство; 
При мне ватага угощала 
Друг друга мясом адмирала 
И сердце жарила его. 

И в Англии провёл я годы. 
Во имя веры и свободы, 
Я видел, как играл Кромвель 
Всевластно массою слепою 
И смелой ухватил рукою 
Свою достигнутую цель. 

Я видел этот спор кровавый, 
И суд народа над державой; 
Я видел плаху короля; 
И где отец погиб напрасно, 
Сидел я с сыном безопасно, 
Развратный пир его деля. 

И этот век стоит готовый 
К перевороту бури новой, 
И грозный плод его созрел, 
И много здесь опор разбитых, 
И тщетных жертв, и сил сердитых, 
И тёмных пронесётся дел. 

И деву, может быть, иную, 
Карая доблесть в ней святую, 
Присудит к смерти грешный суд; 
И, за свои сразившись веры, 
Иные, может, темплиеры 
Свой гимн на плахе запоют. 

И вашим внукам расскажу я, 
Что, восставая и враждуя, 
Вы обрели в своей борьбе, 
К чему вас привела свобода, 
И как от этого народа 
Пришлось отречься и тебе». 

Он замолчал. - И вдоль востока 
Лучи зари, блеснув широко, 
Светлей всходили и светлей. 
Взглянул, в опроверженье речи, 
На солнца ясные предтечи 
Надменно будущий плебей. 

Объятый мыслью роковою, 
Махнул он дерзко головою, - 
И оба молча разошлись. 
А в толках о своих затеях, 
Гуляли в стриженых аллеях 
Толпы напудренных маркиз. 

1848


Ave! - Славься! (лат.)