Главное меню

Николай Огарёв, поэма «Зимний путь»

Николай Огарёв. Nikolai Ogaryov

Биография и стихотворения Н. Огарёва

Другие поэмы:

«Юмор»

«Тюрьма»

«Деревня»

Зимний путь

Примечания

Зимний путь
(Из дорожных воспоминаний)

Посвящено П. В. А[нненкову]
1

В дорогу я пустился в ночь. 
Привычки трудно превозмочь: 
Поутру я объят дремотой, 
Потом, ход времени ценя, 
Люблю я с мудрою заботой 
Свершить обязанности дня, 
То есть вкусить обед и ужин 
(Всегда порядок в жизни нужен), 
А в ночь свободно ехать. Вот 
Уже и тройка у ворот, 
И вот, скрипя, помчалась прытко 
По снегу мёрзлому кибитка. 
Путь гладок и ярка луна, 
Безмолвным светом ночь полна, 
Студёный воздух сжат морозом; 
Иглистый иней по берёзам 
Повис недвижно и блестит; 
Поляна снежная лежит, 
Мерцая отблеском лиловым, 
И веет холодом суровым, - 
И взор с невольною тоской 
Следит за смутною чертой, 
Где небо далью бледно-синей 
Слилося с белою пустыней. 

2

А всё знакомые места! 
Всё тот же скат с горы отлогой, 
Сугроб у ветхого моста; 
Всё так же узкою дорогой 
Обоз ползёт издалека, 
Дразня лихого ямщика. 
Кругом разбросаны селенья… 
И знаю я наперечёт, 
Где сколько душ, чьего владенья, 
И где, и кто, и как живёт; 
Всё знаю так, что даже скучно! 
Но вырос в этом я краю; 
Привычки детской раб послушный, 
Его, быть может, я люблю. 
Даруй вам, боже, сны благие, 
Мои соседи дорогие! 
В дыму удушливой избы 
Спи крепко, труженик наш вечный - 
Мужик ленивый и беспечный, 
Прося не много у судьбы! 
И ты, сосед, хозяин строгой, 
Который грозно, в скорби многой, 
Работаешь так много лет 
На обязательный совет, - 
И ты усни! - Во сне, пожалуй, 
Доход увидишь небывалый. 
Вкусите мирный сон и вы, 
Соседки, барыни лихие, 
Которых ручки боевые 
Легко с узорчатой канвы 
И от вареньем полных банок - 
По неизведанным путям - 
Перебираются к щекам 
Своих запуганных служанок… 
Да будет всем вам мирный сон! 
Теперь я так расположён 
Учтиво, даже, может, нежно, 
Что радостно б простить хотел 
И грех, по жизни неизбежный, 
И придурь - общий всех удел. 

3

Ещё в избах кой-где мерцает 
Лучины дымный огонёк, 
И дева вечный свой клубок 
В полудремоте напрядает. 
Я живо помню, как порой 
Спокойная картина эта 
Своею милой простотой 
Меня пленяла в прежни лета; 
Но ныне девы сонный лик, 
Храпящий на печи старик, 
И вечно плачущий ребёнок 
В дырявой люльке, и телёнок 
Над грязным месивом - ей-ей - 
Как жалкий образ жизни скудной 
Тоской болезненной и трудной 
Тревожат мир души моей. 
Милей мне в этой деревушке 
Воспоминанье об одной 
Соседке, добренькой старушке, 
С нехитрой, детскою душой. 
Она, бывало, пред иконой 
Взывает в искренней мольбе, 
Чтоб бог ему был обороной 
И пекся о его судьбе; 
Иль молча, сидя на диване, 
Гадает трепетно о нём, 
И всё о нём, о милом Ване, 
О внуке ветреном своём. 
«Ну, что ваш внук?» - «Писал недавно». - 
«Чай, денег просит милый внук?» - 
«Ну что ж, что просит? Вот забавно! 
Ему ведь нужно для наук. 
А мне?.. стара я для наряда, 
И ничего самой не надо!» - 
И вынет дочери портрет, 
В живых которой больше нет, 
И смотрит с грустною отрадой, 
И смотрит долго, и потом 
Утрёт слезу свою тайком. 

4

И вот ещё, близ церкви белой, 
На снежном холме, при луне, 
Я вижу - крест осиротелый 
Стоит в печальной тишине 
Над безыменною могилой… 
И мужа, дышащего силой, 
Опять на память мне пришло 
И величавое чело, 
И ум, наукою развитый, 
И дух насмешки ядовитой 
Над всем, что подло и смешно. 
Он был когда-то мне одно, 
Одно отрадное явленье 
В глуши печальных деревень, - 
Где торжествующая лень 
На ум наводит усыпленье 
И ни один ещё вопрос 
Людей глубоко не потрёс. 
Но мимо, мимо! сердцу больно! 
Не вызывай теней из тьмы! 
Зачем давать слезе невольной 
Остыть на холоде зимы?.. 

5

И дале в путь! Встречают взоры 
Равнины, горки, косогоры, 
И вдоль пути ряд глупых вех, 
И всюду неподвижный снег. 
Вот здесь пустырь. Была недавно 
Деревня. Жили в ней исправно; 
Но от неё теперь одни 
Торчат обугленные пни. 
В субботу в ночь оно случилось: 
Проснулась баба хлебы печь 
И затопила - как водилось - 
Давно надтреснутую печь. 
На крыше вспыхнула coлома, 
И, подхватив, пошла вьюгА 
Носить огонь от дома к дому 
С остервенением врага; 
И кровли, пламенем объяты, 
Треща, обрушилися в хаты. 
Со сна вскочили мужики, 
Стремглав пустились бабы в страхе 
На улицу в одной рубахе, 
За ними дети, старики… 
Пожар! пожар! скорей! спешите! 
Багры давайте, топоры! 
Ломать!.. Да где ж их взять - багры? 
Воды! вези воды! тушите!.. 
Крик, беготня, и вопль, и шум; 
В беде исчез последний ум; 
Хватились бабы за пожитки - 
Спасать холсты, корыта, нитки… 
А по дворам поднялся рёв 
В огне покинутых коров, 
В забытой люльке визг ребячий 
Бессильно замер в общем плаче. 
Спасенья нет! Толпа глядит, 
Оцепенев, как всё горит; 
Багровый блеск в мерцаньи длинном 
Ложится по снегам пустынным. 
Так в пору раннего утра 
Я не застал уж ни двора. 
Без слов, без дел, без помышлений 
Бродили люди, словно тени; 
С седою всклоченной косой 
Старуха дряхлая сидела 
У пепла и ребёнка грела, 
Мотая глупо головой. 
Там, где околица, бывало, 
В сугроб закутавшись, дремала, - 
Спалённый столб печальный вид 
Хранил, как старый инвалид. 
Но тут (у выезда иль въезда), 
В порыве бурного наезда, 
Мне повстречался становой, 
Приятель закадычный мой. 
С пучком приятных увещаний, 
По воле ревностных властей 
Он торопился для стяжаний 
Недовзнесённых податей; 
Но тут - хоть в нём душа окрепла 
На службе - перед грудой пепла, 
Как будто громом поражён, 
Велел остановиться он. 
Вздохнул, привстал, всплеснул руками 
И вновь их опустил… Потом 
Уныло щёлкнул языком, 
И мы разъехались… 

6

                    Полями 
Я еду долго. Скучен путь! 
Но вот направо повернуть, 
И виден лес в тиши глубокой. 
Луна мерцает сквозь дерёв, 
И тени длинные стволов 
По снегу стелются. Далёко 
В лесную глубь уходит взор; 
Уныл и гол холодный бор, 
И пусто отголосок смутный 
Блуждает в чаще бесприютной. 
За этим лесом на горе 
Высокий дом стоит, дряхлея. 
Я знал его в иной поре! 
К нему вела дубов аллея; 
Литой решётчатый забор 
Каймил его широкий двор, 
Шумел прохладой сад столетний - 
Приют роскошный неги летней. 
И было время, каждый день 
Из городов и деревень 
Съезжались гости; дверь подъезда 
Не умолкала от приезда, 
И в дом богатый принимал 
Гостей радушный генерал. 
Храня времён минувших нравы, 
Он жил вельможей и любил 
Пиров затейливых забавы; 
Свои доходы не щадил 
И сотни слуг рядил, как франтов, 
Держал собак и музыкантов; 
Неистощим был мшистый клад 
Душистых вин в его подвалах, 
Достойно царственных палат 
Сияла роскошь в пышных залах… 
И вот к нему со всех сторон 
Спешили гости на поклон: 
Спешил бедняк, судьбой прижатый, 
Искавший милости богатой, 
Спешил и тот, кто от него 
Не ждал, конечно, ничего, 
Но так - лелеял вместо чести 
Наклонность к бескорыстной лести, - 
И среди них торжествовал 
Наш, впрочем добрый, генерал. 
Он находился ль в убежденьи, 
Как Цезарь (что известно всем), 
Что лучше первым быть в селеньи, 
Чем где б то ни было ничем; 
Иль о покойнице-супруге 
Хотел поплакать на досуге - 
Соседями не решено. 
Известно только, что давно 
Он прибыл жить в своё именье 
И скорбь легко мог превозмочь: 
При нём, ему на утешенье, 
Росла единственная дочь. 
И он любил её - насколько 
Любить способен человек, 
Чей беззаботно-праздный век 
Как непрерывный пир летел, - и только! 
Он дочь обычно целовал 
Поутру, с ложа сна вставая, 
Ещё - ко сну благословляя; 
Как куклу в детстве одевал, 
Потом ценою дорогою 
Ей гувернантку нанимал, 
Чтобы обычной чередою 
Учила барышню всему, 
Что не полезно никому. 
Ещё таилася в нём вера, 
Что жениха он сыщет ей, 
По крайней мере, камергера, 
Из важных графов иль князей. 
И так он ждал, когда ей минет 
Заветный срок - семнадцать лет, - 
Тогда деревню он покинет 
И дочь введёт в столичный свет. 
Так старый садовод ревниво 
В смиренный прячет уголок 
Нераспустившийся цветок, 
Чтоб после выставить на диво 
Во всём пленительном цвету 
Волшебных красок красоту. 
И срок настал! Незримым ходом, 
Подкравшись тихо год за годом, 
Пришла пора девичьих грёз, 
Где дума новая мятётся 
В головке юной, сердце бьётся 
И просит счастия и слёз, 
И грудь младую вздох подъемлет, 
И взору снится тайный лик, 
И ухо жаждущее внемлет 
Любви незнаемый язык, 
Иль попросту: пора настала, 
Где барышня, окончив класс, 
Блеснуть желает в вихре бала, 
Красою свежею гордясь. 
Благовоспитанной девице 
Тогда одно и то же: жить, 
Или поклонников влачить 
Вослед надменной колеснице 
Победоносной красоты; 
И эти гордые мечты 
Ведут к прямому окончанью, 
Чтоб по сердечному желанью 
И без дальнейшего греха 
Найти скорее жениха. 
Отец в восторге умиленья 
Обдумал праздник и наряд, 
И в день дочернего рожденья 
Назначил бал и маскарад. 
Ко всем соседям, близким, дальним, 
К властям уездных городов 
И к лицам меньше подначальным 
От генерала послан зов. 
Сам губернатор приглашенье 
Почёл за честь, и было мненье, 
Что только архирей спроста 
Отрёкся близостью поста. 
Я был тогда в поре блаженной 
Невинных отроческих лет, 
А генерал был наш сосед: 
К нему нас, помню, неизменно 
Возили по воскресным дням; 
Привык я к людям и садам, 
Но в этот раз меня смущала 
Мне чуждая тревога бала. 
Оркестр ударил, и тотчас 
Все в залу ринулись, теснясь. 
И я с подножия колонны, 
Как будто в сказочный удел 
Внезапным чудом занесённый, 
Привстав на цыпочки, глядел. 
Всё юное воображенье 
Прельщало: и толпа людей, 
И музыка, и блеск свечей, 
И масок пёстрое движенье. 
Чего тут не было, мой бог! 
Паяцы, рыцари, цыганки, 
Маркиз напудренный, турчанки - 
Всё нарядилось, кто как мог. 
Тут был судья одет матросом, 
И скромный стряпчий - казаком, 
Тут был исправник с красным носом 
Одет индейским петухом; 
И даже Дарья Тимофевна, 
Годов тяжёлый груз забыв, 
Какою-то морской царевной 
Явилась, плечи обнажив. 
Шумело всё. Старушки хором 
За дочками следили взором, 
И старички, очки надев, 
Степенно наблюдали дев. 
Но вот среди толпы предстала 
Сама она, царица бала, 
И гул сорвавшихся похвал 
По зале дружно пробежал. 
В кругу наперсниц суетливых, 
Девиц жеманных и болтливых, 
Она в безмолвьи тихом шла 
Самодовольно и несмело, - 
С венцом из листьев вкруг чела, 
Как Норма - вся в одежде белой… 
Всё в ней в гармонию слилось: 
Движений мягкая небрежность, 
Лица мечтательная нежность, 
И лоск волнистый русых кос, 
И взор, томящей ласки полный, 
Уста, раскрытые едва, 
Как бы таящие слова 
Для слуха сладкие, как волны, 
Когда, сокрытый от лучей, 
В тени журча, скользит ручей… 
И вдруг с улыбкой добродушной 
Она, презрев толпою скучной, 
Ко мне, ребёнку, подошла 
И тихо в польский увела. 
Её руки прикосновенье 
На трепетной моей руке 
Незримое напечатленье 
Оставило. Так вдалеке 
Знакомой песни голос милый 
Тревожит долго слух унылый… 
И после много, много лет, 
Средь жарких снов, в чаду томленья, 
Ловил мой отроческий бред 
Черты знакомого виденья. 
Но к делу! В сей юдоли слёз 
Есть люди вне беды и гроз, 
Которых жгучие печали 
Бог весть как в жизни миновали; 
Легко, без долгого труда, 
Цель добывалась их желаний 
И застигала без страданий 
Их смерти срочной череда. 
Покинув сельскую свободу, 
По ожиданию точь-в-точь, 
В столице не прожив и году, 
Наш генерал сосватал дочь 
За юношу породы барской, 
Которому господь послал 
Богатства тьму и предстоял 
Блестящий путь на службе царской. 
Была ль довольна дочь иль нет, 
По нраву ль был ей высший свет 
Иль сердцу жить в нём было тесно 
И жаль ей было то село, 
Где мирно детство протекло, - 
Мне это вовсе неизвестно. 
Но знаю то, что генерал, 
Довольный тем, что жил недаром, 
Допив за ужином бокал, 
Апоплексическим ударом 
На лоно праотцов своих 
Перескочил в единый миг. 
За гробом важные шли лицы; 
Дочь плакала. Тоскуя, зять 
Наследство должен был принять; 
Но, вечный баловень столицы, 
Деревни он не посетил; 
Сюда ж по воле барской был 
Какой-то прислан плут наёмный 
Сбирать и доставлять доход; 
А барин сам здесь не живёт. 
Дом опустел. Сквозь ставень тёмный 
Не улыбнётся луч дневной, 
Не взглянет грустно месяц томный. 
И человеческой ногой 
Не нарушаем мрак сырой; 
И только ветер в дни метели, 
Врываясь в трубы или щели, 
Тоскует жалобно, один, 
Безлюдных комнат властелин; 
Да ночью сторож бесполезный 
Печально бродит до утра 
Вокруг пустынного двора 
И сторожит замок железный… 
И, право, жаль мне иногда, 
Что, видно, в память дней бывалых, 
Мне не придётся никогда 
Блуждать в давно знакомых залах 
И снова видеть по стенам 
В причёсках странных те же лицы 
Старинных бар и прежних дам, 
Давно сошедших в тьму гробницы, 
И, право, жаль, что никогда 
Не доведётся мне лениво 
Сидеть на берегу пруда 
Под старою плакучей ивой, 
Глядеть, как тихо с высоты 
Она зелёные листы, 
Склоняя, медленно купает… 
Недвижен пруд; хоть бы слегка 
Пронёсся шелест ветерка, 
И вечер ясный догорает, 
Сливая мирно ночь и день 
В одну задумчивую тень; 
И ловит чуткое вниманье 
Мгновенных звуков трепетанье 
Над полусонною водой: 
Шум крыльев птицы мимолётной 
И под разбрызгнутой волной 
Плесканье рыбки беззаботной. 

7

Пошёл! В ночи как днём светло, 
Мой путь лежит через село 
Огромное; в нём даже школа 
Есть для детей мужского пола. 
Тут жил учитель. С ним я был 
Давно знаком. Мы в юны лета, 
Под кровом университета, 
Учились вместе. Я шалил. 
А он, неловкий и смиренный, 
Душою в бездну погруженный 
Метафизических начал, 
Прилежно Шеллинга читал. 
И в годы те, когда стыдливо 
Ус пробивается едва, 
Он душу мира горделиво 
Хотел понять как дважды-два; 
Но только смутное сомненье 
Ему навеяло ученье. 
Он стал де Местра изучать 
И верх премудрости искать 
Там, где - пиров пустые дети, - 
Не попадаясь в оны сети, 
Мы видели, махнув рукой, 
Туманный бред души больной. 
Так в жизнь игрушкою случайной 
Товарищ юности моей 
Вошёл, своей заветной тайны 
Не разрешив и чужд путей 
Ко счастью. Вечно недовольный 
И миром и собой самим 
И тяжкой бедностью томим, 
Пошёл он как учитель школьный 
В наш край печальный, и готов 
Был с добросовестностью милой 
Учить читать тупых птенцов 
И по складам и без складов. 
Но тщетно! Сила изменила: 
Он стал грустить, потом спился 
И помещался. Я в то время, 
Влача беспечно жизни бремя, 
Под голубые небеса 
Иной страны благоуханной 
Свободно путь держал желанный. 
Когда же из чужих сторон 
Вернулся я в родные степи 
Принять обычной жизни цепи, 
Я поспешил к нему, и он 
Был страшно рад мне, жал мне руку 
И, тайную скрывая муку, 
Мне говорил, что он спасён, 
Что душу мира видит он, 
Но окружённую толпами 
Каких-то гаденьких детей, 
Должно быть, маленьких чертей, 
Горбатых, подленьких, с хвостами, 
Его дразнящих языками. 
Но этот жизни жалкий сон 
Был скоро смертью пресечён. 
Я друга схоронил. Но сухо 
На сердце было; на глаза 
Не пробивалася слеза, 
И в голове бродило глухо, 
Что даже лучше для него, 
Чтоб вовсе не было его. 

8

Я с похорон спешил. Желалось 
Домой, скорей бы лечь в постель, 
Заснуть и позабыть… Смеркалось, 
Была сердитая метель. 
След занесло. Ямщик крестился, 
Глядя с боязнию кругом; 
Ступали лошади с трудом, 
А снег валил и ветер злился… 
Дрожь пробирала, и тоской 
Томилась мысль, и сердце ныло… 
И вдруг мне память воскресила 
Иное время, путь иной: 
Я уезжал - то было летом, - 
Сияла пышная луна, 
Была прозрачным полусветом 
И свежей влагой ночь полна. 
Мне расставаться было трудно, 
Но как-то молодо и чудно 
На сердце было! А кругом 
Шептался в роще лист с листом, 
И тихо веял воздух сонный 
Какой-то негой благовонной, 
И звонко пел во мгле ветвей 
Печаль и счастье соловей. 

9

Но стой! Вот станция! Встречает 
Смотритель с заспанным лицом, 
Мундир потёртый надевает, 
Стоит у двери, и потом 
Выходит вон, ворча сквозь зубы. 
А я, освободясь от шубы, 
Томим зевотой и ленив, 
Сажусь, сигару закурив. 
Пока со сна ямщик впрягает, 
Пока, колеблясь и треща, 
Уныло сальная свеча 
Передо мною нагорает - 
Часы стенные в тишине 
Одно и то же сипло, глухо 
Лепечут в мерной болтовне, 
Как сумасшедшая старуха. 
И как-то жутко! Дух в груди 
Теснится; думы смутно бродят. 
То будто горе впереди, 
То будто призраки проходят 
Людей минувших, и опять 
Судьба готова повторять 
Все жизни тяжкие мгновенья,
Ошибки, скорби и волненья… 
Но полно! Звякнула дуга; 
Нет времени для грусти праздной 
Под звук часов однообразный: 
Теперь минута дорога - 
Ведь я в уездный город еду 
По тяжбе дать отпор соседу… 
В уездном городе собор… 
Но я спешу во весь опор 
В иное каменное зданье, 
Где на алтарь иным богам 
Несут иное воздаянье: 
То правосудья грязный храм. 
По грязным лестницам в большие 
Взойду я комнаты - и там 
Увижу лицы испитые 
Вокруг запачканных столов; 
Там руки грязные писцов 
Скользят в бессмысленной отваге 
Пером скрипучим по бумаге, 
И заменяют все права 
Одни продажные слова. 
И вот судьбы моей отчизны! 
И сколько жизней и умов 
Тут гибнут, - высказать нет слов, 
Хотите - совершайте тризны. 

10

Но кони мчатся на восток. 
Луна потухла. Понемногу 
Рассвета трепетный поток 
Ясней ложится на дорогу, 
И, светом пурпурным горя, 
Встаёт студёная заря, 
И солнце в выси бледно-синей 
Блестит над белою пустыней… 

1854, март - 1855


Примечания:

Поэма посвящена другу Огарёва, литературному критику и мемуаристу Павлу Васильевичу Анненкову (1812 или 1813 - 1887).

В поэме описан путь по Инсарскому уезду Пензенской губернии - из села Яхонтова, где жил декабрист Алексей Алексеевич Тучков (1799 - 1878), в Инсар. В главе четвёртой говорится о соседе А. А. Тучкова Григории Александровиче Римском-Корсакове (? - 1852), тоже декабристе.

Норма - героиня одноимённой оперы Беллини.
Фридрих-Вильгельм Шеллинг (1775 - 1854) - немецкий философ.
Душа-мира - термин натурфилософии Шеллинга.
Жозеф де Местр (1754 - 1821) - французский писатель и государственный деятель.

Стихотворение взято из книги:

Огарёв Н. П. Стихотворения и поэмы. - М.: Сов. Россия, 1980