Главное меню

Николай Огарёв, поэма «Тюрьма»

Николай Огарёв. Nikolai Ogaryov

Биография и стихотворения Н. Огарёва

Другие поэмы:

«Юмор»

«Зимний путь»

«Деревня»

Тюрьма

Примечания

Тюрьма
(Отрывок из моих воспоминаний)

1

   Мне было двадцать лет едва, 
Кровь горячо текла по жилам, 
Трудилась пылко голова, 
И всё казалося по силам: 
Жизнь мира, будущность людей - 
Всё было тут… Но в мысли каждой 
Свободы благородной жаждой 
Я был проникнут до ногтей. 
Враг угнетателей бездарных 
И просветителей коварных, -  
Я верил здравому уму, 
Но не завету ничьему. 
И было в доблестном безверье, 
В бесстрашье мысли молодой - 
Поболее любви живой, 
Чем в их холодном лицемерье. 

2

   Широкий, плоский двор. Кругом 
Забор с решёткою железной. 
Середь двора высокий дом, 
Где век проводят бесполезно 
Полки замученных солдат, 
Всю жизнь готовясь на парад. 
Покои - точно коридоры - 
Темны и длинны; тускло взоры 
Кроватей видят два ряда; 
На каждой войлок безобразный, 
В ночи унылой отдых грязный 
За днём бесплодного труда, 
А воздух там и спёрт и смраден… 
Нет! век солдата не отраден! - 
Бывало, утром, на заре - 
Глядишь в окно на двор широкий, 
А уж ученье на дворе, 
То есть один дурак высокий 
В ряд ставит двадцать дураков 
И, под рычанье глупых слов, 
Шагать их учит, чтоб не смели 
Пошевельнуться головой, - 
Ну! чтобы так ходить умели, 
Как и не ходит род людской. 
С какою радостью приятной, 
С какою злобой непонятной - 
Противной даже во враге - 
Он бил солдата по ноге! 
И я глядел с немой тоскою 
И скорбно думал той порою - 
Точь-в-точь как думаю теперь - 
Что человек - ужасный зверь. 

3

   Но возле комнат этих длинных - 
Там было комнат пять - едва 
В длину шести-семиаршинных, 
А в ширину, быть может, в два. 
В одну из них меня квартальный 
Привёз в полночи час печальный. 
Зачем не днём? Как это знать? 
Так… всё таинственности ради, 
Чтоб арестанта запугать, 
Признаний выманить тетради; 
Но никакой расчёт пройдох 
Не мог застать меня врасплох. 
По воле предписаний диких, 
В одной из комнат невеликих 
Я очутился взаперти. 
Кровать, да стол, да стул убогий, 
Да, чтобы я не мог уйти, 
Был часовой поставлен строгий 
У двери, запертой на ключ, 
Как будто я был так могуч, 
Что мог бы вырваться оттуда 
Без сверхъестественного чуда, 
Но тут не всё: в двери окно, 
И часовому знать дано, 
Чтоб он смотрел - зачем, не знаю, - 
Что я в тюрьме предпринимаю, 
И он в окно смотрел не раз, 
Безумно веруя в приказ. 

   Но не имели впечатленья 
На жизнь мою в тюрьме моей 
Все эти мелкие говенья 
Моих невинных палачей. 
Мой сторож стал мне добрым другом; 
Привычный властвовать испугом, 
Перед смотрителем он лгал, - 
Я всё имел, чего желал. 
Из угля делал я чернилы; 
Писал на что хватало силы; 
Скажу себе я не в укор: 
Писал я, вероятно, вздор; 
Но я - поклонник Сен-Симона - 
Тогда грядущего закона 
От всей душевной полноты 
Чертил отважные черты. 
Писал - не с тем, чтобы таиться, 
Нет! перед подленьким судом 
Я вдохновенным языком 
Безумно думал обличиться, 
Всю мысль был высказать готов 
Пред сонмом хитрых пошлецов. 
Порой среди ночного бденья, 
Глухого полный вдохновенья, 
Я в старой Библии гадал 
И только жаждал и мечтал, 
Чтоб вышли мне по воле рока - 
И жизнь, и скорбь, и смерть пророка. 
Мне не забыть во век веков 
Безумно сладостных часов, 
Когда царя тупая сила 
Во мне живую жизнь будила. 

4

   Среди восторга тайных дум 
Порой я чувствовал глубоко - 
Как тяжело жить одиноко, 
И становился я угрюм. 
Но мне отрады луч в неволе 
Блеснул: в неделю раз, не боле, 
Ко мне мой дядя ездить стал; 
Его я вправду уважал. 
Свободы был бы он оратор 
В иной, не рабской стороне; 
У нас он только был сенатор, 
Был враг душевной кривизне, 
А всё же прожил век бесплодно 
В борьбе, средь мелкого труда, - 
Как то бывает завсегда 
Там, где и мыслить несвободно. 
Мир праху твоему, старик! 
Успех был мал, а труд велик. 
Когда тебе в воспоминанье 
Из глаз моих слеза текла, 
Невольной скорби воздаянье, 
Поверь - она всегда была 
И откровенна и тепла, 

5

   Ещё я помню посещенье… 
У нас гусарский полк стоял; 
Бывало конное ученье, 
И часто средь двора кричал 
Забавно, голосом пискливым, 
Красуясь на коне ретивом, 
Огромный, толстый генерал. 
Раз, недовольный эскадроном, 
С отчаянья, почти со стоном 
Взглянул он кверху - к небесам; 
Но до небес на полдороге, 
Взор останавливая строгий 
На окнах, - у одной из рам 
Он, арестанта наблюдая, 
Дивяся, вдруг узнал меня. 
С отцом знакомство вспоминая 
И долг приличия ценя, 
Он тотчас добыл позволенье 
И посетил мою тюрьму. 
Пришлось его благоволенье 
Прискорбным сердцу моему! 
Он был, конечно, малый честный, 
По кавалерии известный, 
Но долгом счёл он мне урок 
Прочесть, похожий на упрёк. 
Бранил и очень оскорблялся - 
Зачем в тюрьму я так попался, 
Зачем любил моих друзей, 
Зачем не понял жизни всей, 
К чему весь образ мыслей вольный?.. 
Вот он - знакомств имел довольно, 
Знакомства почитал за честь, 
А друга не хотел завесть; 
Зато - как доблести ни малы - 
А вышел скоро в генералы, 
И если б был я не простак - 
И мне бы надо делать так. 
Я ж молча думал: «Без участья, 
Без чувств, без мыслей и без счастья, 
И даже, может, без похвал - 
Помрёшь ты, глупый генерал!» 

6

   Приходит (хоть не очень чинно) 
В воспоминание моё - 
Как бабы на верёвке длинной 
Сушили мокрое бельё. 
Одна из них моё вниманье 
Влекла, не знаю почему: 
Волос ли русых колебанье 
Пришлось по нраву моему, 
Иль глаз лазурных взгляд унылый, 
Смотревших грустно на меня, 
Иль тихий свет улыбки милой, 
Как утро радостного дня, - 
Но что-то к ней меня манило… 
То были ль призраки любви, 
Иль просто жар бродил в крови, - 
Но часто ночью мне мечталось, 
Что дверь тихонько отворялась, 
И робко шла ко мне она - 
Голубоокая жена, 
И вдруг бросалась мне на шею, 
Я счастлив, я дохнуть не смею… 
И увидав, что это сон, 
Я был глубоко удручён. 
Свечу печально зажигая, 
С постели трепетно вставая, 
Я строгость мысли призывал 
И снова в Библии гадал, 
Чтоб вышли мне по воле рока 
И жизнь, и скорбь, и смерть пророка. 

7

   Но капитан, казарм смотритель, 
Порою друг, порой гонитель, 
С меня немного взятки взяв, 
Вдруг возымел приятный нрав, 
К себе стал в гости звать нередко, 
Поил недорогим вином; 
Его супруга, как наседка, 
Сидела с нами вечерком, 
Кудахтая о чём-то сложно, 
О том, что жить едва возможно, 
Всё дорого… Чтоб лучше жить, 
Мне им бы надо пособить… 
Четы уныло гарнизонной 
Я не хочу винить никак: 
Всё ж капитан мой благосклонный 
Был малый добрый, но бедняк. 
Но, боже мой, как скучно было 
К нему ходить! И как меня 
Его присутствие томило - 
Грустней печальнейшего дня, 
Как с ними час побыв, ей-богу, 
Стремился я в свою берлогу, 
Чтоб о грядущем, одинок, 
Я вновь свободно думать мог. 

8

   Шли дни за днями следом скучным; 
Уже за летом пыльно-душным 
Дожди осенние пошли; 
Потом, остынув, с неба тучи 
Накинули поверх земли 
В холодных хлопьях снег сыпучий, 
И побелел широкий двор. 
Всё стало пусто, молчаливо, 
И только редко видел взор, 
Как офицер нетерпеливый - 
В санях к подъезду сквозь метель 
Спешил, закутавшись в шинель, 
Терялось время в скуке дикой, 
Хоть и трудилась голова… 
Но праздник наступал великой - 
И вот канун был рождества. 
Вдруг входит сторож в час полночный… 

   «Как? - говорит, - ты, барин мой, 
И праздник будешь так же точно - 
Один, как каторжный какой? 
Вздор, вздор! Никто мешать не смеет, 
Пойдём в казарму… Нипочём, 
Нам часовой. Пойдём вдвоём 
Так просто, смелым бог владеет, 
Поверь, в казарме всяк солдат 
Тебе, как другу, будет рад». 
Вот пропустил, хоть и заметил, 
Нас часовой, так раза два 
Тревожно кашлянув едва. 
Солдат меня в казарме встретил 
И обнял, а потом другой, 
И сам фельдфебель обнял братски… 
Я был им брат, был им родной. 
Да! это праздник был солдатский, 
И праздник истинный был мой! 
В казарме длинной колебались 
Лучи лампады, чуть блестя, 
Со мной солдаты обнимались, 
А я - я плакал, как дитя! 

   Хотя порой фельдфебель грозный 
В побоях видит долг серьёзный, 
Хоть косо смотрит часовой 
На узника, боясь побой; 
Но всё ж солдат наш и незлобен, 
Да и к шпионству неспособен, 
Не смотрят братья мужика 
На угнетённых свысока. 
Пускай француз, поклонник власти, 
Народ рабочий рвёт на части, 
Пусть немец, воин-патриот, 
Бездушно душит свой народ 
Из чувства дисциплины глупой; 
Но все вы, генералы от - 
Чего угодно, - свой расчёт 
У нас ведёте очень тупо: 
Рождён солдат наш добряком. 
Не встанет брат противу брата, 
И не удастся палачом 
Вам сделать русского солдата! 

9

   Когда ж вернулся я в тюрьму 
И мне пришлось быть одному 
В ночи безмолвной и унылой - 
Не пал я духом. Новой силой 
Я был исполнен… Миг святой! 
То было тайное сознанье, 
Что я народу не чужой! - 
Что мне тюрьма и что изгнанье?.. 
Весь этот пошлый вздор пройдёт, 
И час придёт, и час пробьёт - 
Мы свергнем рабской жизни муку - 
И мне мужик протянет руку. 
Вот что мне надо! Для того 
Готов терпеть я без печали 
Тюрьму и ссылку в страшной дали, 
И всё мне это ничего. 

   Но спать не мог я от волненья 
И стал в раздумье у окна: 
Какой мороз и тишина! 
Широкий двор средь запустенья 
Лежал весь белый, и луна 
Над ним светилася бледна. 
Могилой веяло… Шагая, 
Один метался, как живой, 
Себя упорно согревая, 
Пред воротами часовой. 
Я с тайным чувством содроганья 
Смотрел на снег, на лунный свет, - 
Как будто нет нам упованья, 
Как будто выхода нам нет! 
Мы на людском пиру не гости, 
Кровь наша стынет, мёрзнут кости, 
И гробовая тишина 
Судьбою нам обречена. 

   Не ночь одну в тоске глубокой, 
Без сна, глядя на двор широкой, 
На мёртвый снег, на лунный свет, - 
Я думал, что надежды нет! 
Но чтоб разрушить власть могилы, 
Сбирал все внутренние силы 
И в старой Библии гадал, 
И снова жаждал и мечтал, 
Чтоб вышли мне по воле рока 
И жизнь, и скорбь, и смерть пророка. 

10

   С тех пор прошло так много лет, 
Царь Николай - как был - в мундире 
И не лишённый эполет, 
Гниёт себе в подземном мире; 
Давно мой толстый генерал 
Прилично богу дух отдал, 
И капитан мой при кончине, 
Чай, в гроб сошёл в майорском чине, 
А я, выносливый певец, 
Тружусь посильно издалёка, 
Уже без гордости пророка, 
Но тот же искренний боец, 
Тружусь, чтоб стали наконец 
И правосудье и свобода - 
Уделом русского народа. 

[1857 - 1858]


Примечания:

В поэме воспроизведены события 1834 года: арест Огарёва и его заключение в Петровских казармах.
Анри Клод Сен-Симон (1760-1825) - французский социалист-утопист, изучением трудов которого Огарёв усиленно занимался в 30-е годы.
Мой дядя - сенатор Н. И. Огарёв (1780-1852).
Капитан, казарм смотритель - В. И. Немиров.

Стихотворение взято из книги:

Огарёв Н. П. Избранное. - М., «Худож. лит.», 1977