Главное меню

Николай Огарёв, поэма «Деревня»

Николай Огарёв. Nikolai Ogaryov

Биография и стихотворения Н. Огарёва

Другие поэмы:

«Юмор»

«Тюрьма»

«Зимний путь»

Деревня

Деревня
(Повесть)

Глава 1
Приезд

   У нас нейдёт воспоминанье
   До предков дальних. Редко дед -
   Как судия иль муж побед -
   Оставил громкое названье.
   Зато, когда деревня есть,
   В ней дом большой, - от внука честь
   Неведомому деду, ибо
Невольно скажешь дедушке спасибо. 

   В деревне внук (он друг природы)
   На внуке скачет жеребца,
   Чей сын был конь его отца,
   Краса наследственной породы, -
   И объезжает злато нив
   Иль ездит так, когда ленив
   Хозяйственной заняться частью,
Столь выгодной, но скучною, к несчастью.

   В деревне прежде деды наши
   Живали долго, круглый год,
   Дрались иль тешили народ
   И пир вели из полной чаши,
   Держали дворню и собак, -
   А нынче уж совсем не так!
   Хлеб дёшев, дорог рубль - и внука
Нужда в деревню гонит или скука.

   Иным, конечно, в мысль припало
   В деревне просвещать людей;
   Живут, хлопочут, но, ей-ей,
   Таких немного, даже мало,
   И те (я признаюсь к стыду),
   Имея благо всех в виду,
   Имеют и довольно лени,
Сей язвы всех славянских поколений.

   Подобно им, ещё мечтатель -
   Хотя уж тридцати годов -
   В поместье древнее отцов
   Приехал Юрий, мой приятель.
   Давно скитаяся один,
   Своей свободы господин,
   Помещик душ… (я знаю только,
Что было много их, не помню сколько).

   Он захотел нелицемерно
   Познанья, ум и жажду дел,
   Которой цели не умел
   Определить доселе верно,
   К тому направить, чтоб село
   Его трудилось и цвело,
   Чтоб грамоте учились дети
И мужики умнели бы без плети.

   Я чту подобные задачи,
   Предмет достойный средь веков
   Всех государственных умов;
   Но я боюсь за неудачи:
   Преград нежданных грустный ряд
   Весь наш порыв теснит назад
   И вдруг подрезывает крылья,
Какие б мы ни делали усилья.

   Но Юрий, ехавши в селенье,
   Где в детстве он гулял и рос,
   Надежд, свежей весенних роз,
   В себе заметил пробужденье.
   Хоть жизнью он испытан был,
   Но всю упругость сохранил
   Души несдавленного пыла
(Что часто детскость, иногда и сила).

   К тому ж теперь в полезном деле
   От смут душевных отдохнуть
   Он думал, ибо жизни путь
   Довольно странно вёл доселе.
   Прельщённый блеском эполет,
   Герой мой с юну был корнет.
   Страсть к киверу питали все мы!
(Тогда носили кивер, а не шлемы.)

   Но кивер разлюбил он вскоре;
   И круг товарищей лихих,
   И ласки граций покупных,
   И вин и водок чуть не море, -
   Всё показалося ему
   Противным вкусу и уму,
   И видя в службе только скуку,
Он взял отставку и вдался в науку.

   ФилологИи, медицине,
   Всему учась во всех странах,
   Он слушал Ганса о правах,
   Он слушал логику в Берлине;
   Потом финансы изучал
   И в Альбионе наблюдал
   Устройство быстрых паровозов,
Столь выгодных в сравнении обозов.

   В Париже посещал он залы
   Сорбонны и растений сад,
   И слушал прения палат
   Прилежно, и читал журналы.
   Искусство, древность и досуг
   Его влекли на тёплый юг
   Душ поэтических к святыне,
Где небо сине, море тоже сине.

   Тогда дремал там дух народа,
   Как дремлет стая кораблей
   Среди затихнувших зыбей:
   Светло вокруг, и нет исхода!
   Но ветер дунул, якорь снят,
   И мачты парусом шумят,
   И всё ликует на эскадре…
Вперёд! вперёд! Corraggio, santo padre!

   Но при возникнувшем движеньи
   Мой Юрий не был. Средь руин,
   Садов, палаццо и картин
   Блуждал он будто в сновиденьи;
   Благоухающий восход
   В Альбани, близ спокойных вод,
   Ходил встречать он пышным летом…
Я сам когда-то… ну! да что об этом!..

   Элладу Юрий видел тоже,
   В Афинах прежнего искал,
   Но окончательно узнал,
   Что с прежним новое не схоже,
   Что умер влюбчивый Зевес,
   Перикла пышный век исчез
   И древнеэллинского тона
Следа нет даже при дворе Оттона.

   Из края в край переносимый,
   Чего он ждал, учась всему?
   Какой запрос его уму
   Предстал, ничем неотразимый?
   Начало ль мира, цель и ход
   Искал, иль из иных забот
   Он рылся в книгах иностранных,
На этот счёт я не имею данных.

   Молва лукавая носилась,
   Что вдаль тоска гнала его -
   Затем, что как-то не в него
   Одна красавица влюбилась.
   Оно быть может. Случай сей
   Бывает часто у людей;
   Его и сами фаланстеры
Устроить нам не представляют меры.

   Молве не верю я отчасти.
   Век плакать Юрий бы не мог;
   Тоску б он, верно, превозмог:
   Имел он слишком много страсти
   И слишком жар большой в крови
   Для платонической любви,
   И скоро б стал для новой встречи
Искать роскошные и грудь и плечи.

   Я в Генуе у ног певицы
   Его нашёл. Она была
   С косою чёрной, но бела,
   И если, длинные ресницы
   Подняв, она порой на вас
   И блеск и негу южных глаз
   Роняла в прихоти случайной,
В вас пробегал по телу трепет тайный.

   Когда на берегу залива
   Маяк вспыхал во тьме ночной
   И шум сменялся городской
   Далёким гулом перелива,
   Она для звуков вся жила,
   И песня вольная была
   Звучней волны и жарче юга,
Душа рвалась от счастья и недуга.

   Но я, пустившись снова в море,
   Не знаю, долго ли они
   Плели любви златые дни,
   Или, остыв, расстались вскоре;
   Не знаю, мирно ли пришла
   К концу любовь, иль замерла
   В упорных ссорах, жёлчной муке,
И кто из них заплакал о разлуке…

Глава 2

   В степях России необъятной
   Желтел печально снег сырой,
   Когда в деревню мой герой
   Решился ехать в путь обратный.
   Шла тройка робко; по шиблям
   Ныряли сани вкось и впрямь,
   И колокольчик заунывный
Побрякивал в пустыне безотзывной.

   И взору после многих суток
   Открылся дом в тиши полей,
   Средь низких изб и флигелей,
   Как лебедь белый между уток.
   Храня прямолинейный тип,
   За ним был сад из голых лип,
   Там купол церкви деревянной,
Не очень ветхой, но довольно странной.

   Хоть Юрию и были чужды
   Забавы нежных, юных лет;
   Предчувствий робкий полусвет
   И сердца грусть без всякой нужды -
   Но дух ему тоской свела
   Картина скудная села,
   Как будто вид каких развалин,
Где если есть жилец, то он печален.

   Убогих изб вдоль косогора,
   Соломой крытых и кривых,
   Тянулся ряд - и никаких
   Не представлял отрад для взора.
   Казалось, сплочены чуть-чуть
   Они из брёвен как-нибудь
   И что кочующее племя
Случайно в них устроилось на время.

   Но мы к крыльцу! село минуем.
   Уж ключник старый подоспел
   И руку барскую хотел
   Увлажить рабским поцелуем.
   Лобзанье Юрий оттолкнул;
   Старик с прискорбием смекнул,
   Что уж не тот расчёт при сыне,
Что прежде был при старом господине.

   Вот Юрий входит в дом старинный…
   В пустынных залах по стенам
   Сквозь окон бродит здесь и там
   Зари вечерней отблеск длинный.
   На мебелях слинялый штоф,
   Ковры из пыли сверх столов,
   И воздух тот, когда с полвека
Не слышно было в доме человека.

   Невольно Юрий сердца трепет
   В наследном замке ощутил;
   Как трудный сон, его смутил
   Воспоминаний детский лепет -
   О том, что было, что прошло,
   Кого в могилу низвело;
   А он всё жив, и не сломали
Досель его ни радость, ни печали.

   Томим тревогой беспокойной,
   По всем он комнатам идёт
   И постепенно узнаёт
   Порядок их не вовсе стройный.
   Вот здесь отцовский кабинет,
   Где деда жирного портрет
   В причёске пудреной и гладкой,
С осанкой важной и улыбкой сладкой.

   А здесь в шкафах под слоем пыли
   Отведан крысами - Вольтер,
   Руссо, Гельвеций… «Например -
   К чему им книги эти были?
   Они читали только встарь
   Простой и адрес-календарь,
   По слуху веруя, что вроде
Бесовских дел вся книга о природе».

   Так думал Юрий. С ним едва ли
   Согласен я на этот раз:
   Как и на Западе, у нас
   В том веке многие блистали,
   Став резко в обществе пустом,
   Своим скептическим умом
   Или развратом - так же точно,
Но всё с какой-то примесью восточной.

   Болезнь души - воспоминанье -
   Проходит, был бы крепкий сон;
   Заутра труд. - Уж на поклон
   Идёт народ, явя желанье
   Увидеть барина… Зачем?
   Любим он, что ль, народом тем?
   За что?.. Как Гамлет, скептик грубой,
Я думаю: «Ну, что ему Гекуба?»

   Что мужикам тот миф, который
   Известен тем, что дважды в год
   По почте получал доход?
   Да если бы в чужие горы
   Не уезжал он, - всё равно:
   Любовь лишь inter pares. - Но
   Сильнее разума и знанья
О, ты! недуг наследственный преданья!

   Речь Юрий вёл о том, что с поля
   Мужик взял хлеба, как и кто,
   Советовал и то, и то…
   Все отвечали: «Ваша воля!»
   Но Юрий на такой ответ
   Сказал сердясь, что вовсе нет!
   Их польза слушаться совета. -
«Конечно!.. но всё ж ваша воля это!»

   Иной в таком ответе видит,
   Что наш мужик отчасти туп,
   А он меж тем совсем не глуп;
   Он волю чтит, но ненавидит
   Ваш ум, как школьник свой урок,
   Хотя бы и пошёл он впрок.
   Заметьте, вас прошу усильно,
Что самый Пётр нас просвещал насильно.

   Но Юрий думал, взяв терпенье,
   Что разум, как подземный крот,
   Невидим вроется в народ,
   И чтоб подвинуть просвещенье,
   Хотя б чрез барский произвол,
   Он школу тотчас же завёл
   (Но сам не мог учить никак он,
И потому учителем был дьякон).

   Пока был Юрий мучим жаждой
   Полезных дел, соседей полк
   О нём завёл всеобщий толк.
   Воскресли барышни, и каждой
   Мечталось будто бы сквозь сон:
   «Уж не жениться ль хочет он?
   На ком? Быть может, не на мне ли?…»
И страх они как замуж захотели.

   Но тщетен был их сон любимый!
   Боялся Юрий брачных уз,
   Боялся с женщиной в союз
   Вступить навек и клятвой мнимой
   Лишить, всю будущность губя,
   Её свободы и себя,
   И, перестав любить и верить,
Терзать, скучать, хитрить и лицемерить.

   «Пусть сердце было б в нашей воле
   За хронометр любви признать
   И в кабалу не отдавать, -
   Мы, может быть, любили б доле!..»
   Так думал Юрий, а не я;
   Не обвиняйте же меня
   О вы, вернейшие супруги,
Мужей унылых скучные подруги!

   Соседи мужеского пола,
   Равно не ведая его,
   Кляли героя моего,
   Насколько хватит произвола.
   Но Юрий… (Кстати: умолчать
   Намерен я, как надо звать 
   Его по батюшке. Признаться,
Все они стали мне смешны казаться).

   И так же я - во что б ни стало -
   Его фамильи не скажу.
   Я выгод в том не нахожу!
   У нас фамилий звучных мало,
   А феодальных в них начал
   И вовсе я не замечал.
   (Из всех на ов, ин, ский и ейкин
Звучит недурно - капитан Копейкин.)

   Но Юрий, сплетен враг старинной,
   Уединённо занят был
   И только старосту томил
   Беседой мудрою, но длинной.
   Мужик догадлив; он постиг
   Своим чутьём в единый миг,
   Без напряжённого расчёта,
Что Юрий хочет доброго чего-то.

   Но раб привычки боязливой,
   Довольный грязною избой,
   Пошёл обычной колеёй
   И, озираяся пугливо,
   Со страхом барина встречал
   И никогда не доверял,
   Чтоб с ним была возможность дружбы,
Заплатный труд считая долгом службы.

Глава 3

   Шло время. Уже пост великий
   Кончался. Каялось село
   И к пасхе сладкий хлеб пекло.
   Меж тем на место вьюги дикой
   Весенний ветр, с полдён гоним,
   Повеял чем-то молодым,
   И, не страшась морозов боле,
Прорезался зелёный стебель в поле.

   Забился лист на ветке гибкой,
   В ручье пошла звучать волна,
   И улыбнулася весна
   Младенца свежею улыбкой.
   Вкушая отдых от труда,
   Мог Юрий тоже иногда
   Забыться сладко в мирной лени
Под пенье птиц, при веяньи сирени.

   Но, вспомнив, что суха дорога,
   Решился он изведать честь
   С соседями знакомство свесть.
   Хотя он радости не много
   Предвидел в этом для себя,
   Но думал, пользу всех любя,
   Что разговор его, быть может,
Их сонный ум немного растревожит.

   К тому же, в людях видя только
   Их целой жизни результат,
   Он многое прощать был рад,
   Не презирая их нисколько,
   Лишь были б несколько сносны.
   «Принять, - он думал, - мы должны,
   Что как бы голос ни был скверен -
Всё ж можно звук найти, который верен».

   Поехал. Близок дом соседний.
   К крыльцу! Здесь проживает Лёв
   Иванович, полковник Пнёв,
   Встречает гнусный дух в передней,
   Потом хозяин. Он уж стар,
   Но с виду отставной гусар,
   В седых усах, чуть рыжеватых,
Решительность в движеньях угловатых.

   Он Юрия поочерёдно
   С женой и дочерью своей
   И с каждым из своих гостей
   Знакомит, и - как странник модный,
   Как монумент иль редкий зверь -
   Осмотрен новый гость теперь.
   Дородная супруга Пнёва,
   Привстав немножко, молча села снова.

   Они с супругом, очевидно,
   Делили в доме барства власть,
   Взяв мелкий гнёт себе на часть,
   Для слуг запуганных обидный.
   Дочь Пнёвых, дева в двадцать лет,
   Представить не могла примет
   Ума или иного дара,
Но всё вздыхала и звалась Варвара.

   У них гостей-соседей было:
   Одна вдова, мать трёх девиц,
   Безмолвных, но весёлых лиц;
   Ещё с женою, с виду милой,
   Советник статский Бобочкин, -
   Лишённый места господин
   По явном в взятках уличеньи,
За что и был оставлен в подозреньи.

   В гостиной все уселись важно;
   Пошли вопросы. Юрий тут
   Всех общих мест изведал труд,
   Часы съедающий протяжно.
   «Надолго ли в деревню он?
   Зачем и из каких сторон?
   А мы и к батюшке езжали,
Но вы нас помнить можете едва ли».

   Он точно в памяти упрямой
   Их не хранил и отвечал,
   Что он тогда был слишком мал.
   «Да-с! малы! Помним: в год тот самый,
   Когда нам Вареньку дал бог
   Любви супружеской в залог,
   Уехал с вами ваш родитель
И до конца всё был столичный житель».

   «Покойник жил весьма богато, -
   Вздохнув, заметила вдова, -
   Как должен барин!.. как едва
   Теперь живёт кто!.. Виновата
   Война с французом, что у нас
   Порода бар перевелась.
   У Фистулова генерала,
У одного есть свой оркестр для бала.

   А вот в старинные-то годы…» -
   «И, матушка! какой тут бал!
   По горло всякий задолжал,
   Хлеб ни по чём и дрянь доходы;
   Да и народ другой пошёл:
   Бывало, барский произвол -
   Святыня; нынче на работу
Насилу розга придаёт охоту».

   Герой наш мог бы по-латыне
   На это дать такой ответ,
   Что tempora mutantur et
   Ум прежний глуп, быть может, ныне.
   Но, чуждый педантизму школ,
   По-русски просто речь он вёл
   О том, что выгод было б боле,
Когда б народ наш вовсе жил на воле.

   На лицах вспыхнула досада.
   Полковник стал свой ус щипать,
   Хозяйка не могла поднять
   На Юрия прямого взгляда;
   Сжал молча губы Бобочкин;
   Вдова, припомнив мужний чин,
   Народное освобожденье
За личное признала оскорбленье.

   И вскоре стали понемногу
   Все друг за другом говорить,
   Что этого не может быть,
   Что вольность не угодна богу
   И что ведь надо ж наконец,
   Чтоб барин был… ну… как отец
   Своих крестьян, иль пастырь стада…
Спросил их Юрий: «Почему же надо?»

   Вопрос был прост, ответ был труден,
   И Бобочкин, скрывая злость,
   Сказал: «Вы здесь заезжий гость,
   Ваш взгляд на вещи слишком чуден.
   Так вы хотите, чтобы я,
   Всю жизнь на службу посвятя,
   Под старость не был дворянином,
Моих крестьян законным господином?»

   «О вашей службе нет и речи», -
   Промолвил Юрий, но тут Пнёв
   Ему докончить не дал слов:
   «Так для того против картечи, -
   Воскликнул он, - я ставил лоб,
   Чтобы какой-нибудь холоп
   Мог быть мне равный собеседник?
Нет! я дворян потомственных наследник.

   Еще, пожалуй, и землёю
   Вы нас заставите потом
   Делиться с нашим мужиком
   И нашей бабой крепостною!..»
   И вдруг раздался крик вдовы:
   «Пожалуй, запретите вы
   За недомытую рубашку
Пугнуть порядком скверную Парашку!..»

   Не споря против прав дворянства,
   Хоть признаваясь, что оно
   Довольно плохо быть должно,
   Когда лишь мелкое тиранство
   И над рабами грустный гнёт
   Ему значение даёт,
   Доказывал герой наш только,
Что в рабстве выгод нет для нас нисколько;

   Что, в мнимый веруя избыток,
   Не ценим мы, тесня рабов,
   Ни капиталов, ни трудов,
   И все работаем в убыток.
   Соседей Юрий раздразнил,
   Но их ни в чём не убедил,
   Хоть взгляд его был очень верен,
Что в прозе сам я доказать намерен.

   Меж тем ударил час обеда.
   Уже икры и водки вид
   Щекочет русский аппетит,
   И смолкла спорная беседа;
   К столу ведут мужчины дам…
   Но я молчу: уж прежде нам
   Ряд блюд, по чину обносимых,
Бутылки вин - увы! - непроглотимых,

   Соседний пир изображая,
   Иной описывал поэт…
   И в двадцать или тридцать лет
   Не изменилась Русь святая!
   Державы сильной то закон:
   Меж тем как в быстроте времён
   Меняют люди вкус и веру -
Она всё предков следует примеру.

   И меж иных обрядов разных
   В хозяйстве Пнёвых издавна
   Была привычка введена
   Обедать на тарелках грязных,
   И много прочих мелочей
   Из русских допотопных дней.
   Но перечесть их нет терпенья…
К тому же все, уже вкусив варенья,

   Идут в гостиную обратно.
   Желудок свой обременив,
   Бывает человек ленив
   И склонен к сну невероятно;
   И чтобы ум занять, у нас
   Обычно в этот грустный час
   Колоды карт и мел точёный
Приносятся на стол светлозелёный.

   О карты! вас бранят, - но, боже!
   Вся государства связь
   Без вас наверно б порвалась
   (А для народа что ж дороже?),
   И мы бы в разные страны
   Скорей разъехаться должны,
   Затем, что дома нам, на месте,
Без карт и делать нечего бы вместе!

   Меж тем как с Пнёвым и вдовою
   Уселся Бобочкин за стол
   И каждый свой расчёт повёл:
   Купить ли с трефовой игрою,
   Иль в вист идти и записать
   В свой выигрыш копеек пять, -
   Остался Юрий поневоле
Оратором при юном женском поле.

   Хозяйка дочери велела
   Особенно занять его
   Затем, что виды на него
   Уже дальнейшие имела.
   Но как вести беседу он
   Не вовсе был расположён,
   В любезность дам сих веря мало,
То разговор неловко шёл сначала.

   Но Варенька решилась вскоре
   Спросить, что, как в чужих краях,
   Зимою ездят ли в санях,
   И долго ли тошнит на море,
   Как папа крестится, и что
   В посты за пищу принято,
   И бриты ль бороды в народе
И что за шляпки и мантильи в моде?

   Проснулось ли воспоминанье
   В душе героя моего,
   Вопросы ль тешили его,
   Но быстро шло повествованье
   О том, что вчуже видел он.
   Нашли девицы, что мудрён
   Его рассказ, но удивлялись
И ахали иль просто улыбались.

   Анета слушала… Казалось,
   Картины чуждой стороны
   Ей были более ясны,
   Чем то, что вкруг неё свершалось.
   Когда рассказа быстрый ход
   Давать мог повод для острот,
   Она, задумавшись, искала
Их смысл… и вдруг их понимала.

   Что ж не сказал я, кто Анета?..
   Анета - юная жена
   Советника Бобочкина.
   Как к ней нейдёт фамилья эта!
   Я признаюсь: кого едва ль
   Как этой женщины мне жаль!
   Когда её я с мужем вижу,
Его всегда я горько ненавижу.

   В пустой глуши степных селений
   Безвестно вянувший цветок,
   Она ни блеска, ни тревог
   Не ведала, ни развлечений,
   К которым женщин юных лет
   Влечёт так страстно модный свет,
   Что порицают моралисты
И девы в сорок лет, чьи души чисты.

   И если бы могла Анета
   Лицом иль белизною плеч
   Вниманье юношей привлечь,
   Её преследовать за это
   Нашлась бы тётка где-нибудь,
   Которая, безбрачный путь
   Свершая, всё моралью мерит,
Бьёт девок крепостных и в бога верит.

   Но юных радостей не знала
   Анета бедная моя
   (Как выше то сказал уж я)
   И разве лишь во сне видала,
   Что вот… является на бал,
   Огнями блещет пышный зал,
   Гремит оркестр с высоких хоров,
Мелькают пары, уносясь от взоров.

   Она подобна фее нежной,
   В одежде белой стан ея
   Свободно гибок, как змея;
   Ей в русый локон ввит небрежно
   Зелёный мирт; двоит уста
   Улыбки ветреной черта,
   И тайным светом полны очи
Мечтательно, как северные ночи.

   Вот взор её орлиным взором
   Встречает юноша… и вдруг
   Ланиты вспыхнули и дух
   Стеснён биеньем сердца скорым.
   Уж в быстрый вальс увлечена
   В его объятиях она,
   И ручка, скрытая перчаткой,
Дрожит, когда он жмёт её украдкой.

   Под звуки скрипок и кларнета
   Таится от чужих ушей
   Влюблённый шёпот их речей…
   Но сон бежит, и вновь Анета
   Встречает с тяжкою тоской
   Фигуру мужа пред собой,
   Да сёл убогих вид унылый,
И скуку жизни, ей давно постылой.

   Отец её, богач когда-то,
   В пирах всей жизни видел цель,
   Держал для дочери «мамзель»,
   Тщеславясь дорогою платой.
   Но раз нечаянный валет,
   Понтёра враг, на белый свет
   Его пустил молить из хлеба
Довольно тщетно милосердье неба.

   Случись жених во время оно,
   Известный вор, тупой подлец,
   И продал дочь свою отец,
   Как продают с аукциона
   Глупцу ничтожною ценой
   Картину кисти мастерской.
   Да это в свете и не ново:
Известно - дочь есть собственность отцова.

   И вот в семнадцать лет Анета -
   Уж госпожа Бобочкина,
   Мужчины в сорок лет жена,
   И с ним она, вдали от света,
   Должна прожить всю жизнь в глуши
   Без тени счастья для души.
   Как птичка, пойманная в сетке,
Она побилась, но привыкла к клетке.

   Чудовище привычка! Руки
   К морозу привыкают; слух -
   Визг слушать; гордый дух -
   Встречаться с подлостью без муки;
   Вздыхали люди о тюрьме
   И не клеилось в их уме,
   Что можно жить без тьмы и цепи…
Я сам привык к пустому виду степи!

   Анете в ум не вдруг вмещалось,
   Что можно на одну кровать
   Идти с тем человеком спать,
   Кого гнушалась и боялась,
   Кто дома, деспотом явясь,
   Дрался с людьми не горячась,
   Лицом был ряб, в привычках грязен,
С кем взгляд и вкус у ней во всем был разен.

   Потом постигла поневоле
   Она, что выхода ей нет,
   Что мучиться нельзя сто лет,
   И покорилась божьей воле.
   Зато потух блестящий взор,
   Умолк весёлый разговор,
   Улыбка свежая слетела
С румяных уст: Анета отупела.

Письмо Юрия

   Мой друг! я думал сделать много!
   Я думал - здесь себе исход
   В труде рассчитанном найдёт
   Ума немолчная тревога,
   Подобно, как пары, стремясь,
   Для цели движут тяжесть масс,
   Иначе в пустоте окружной
Разносятся бессильно и ненужно.

   Бразды правленья взял я в руки,
   Изгнав уныние, как грех,
   С надеждой юной на успех,
   С запасом мыслей и науки,
   Желаньем лучшего томим,
   С тем уважением прямым
   К лицу, к его правам, свободе,
Которое хотел вселить в народе.

   Я думал - барщины постыдной
   Взамен введу я вольный труд,
   И мужики легко поймут
   Расчёт условий безобидный.
   Казалось, вызову я вдруг
   Всю жажду дела, силу рук,
   Весь ум, который есть и ныне,
Но как возможность, в нашем селянине.

   Привычкой связанный ленивой,
   Раб предрассудков вековых,
   В нововведениях моих
   Следы затеи прихотливой
   Мужик мой только увидал
   И молча мне не доверял,
   И долго я на убежденье
Напрасно тратил время и терпенье.

   И… как мне было это ново!..
   Чтоб труд начатый продолжать,
   Я должен был людей стращать!
   Пойми насквозь ты это слово:
   Я должен был стращать людей!
   И чем же? - властию моей,
   Которой от души не верю,
Которою я гадко лицемерю.

   Да! гадко! Гадко и бесплодно!
   Я этим верить приучу
   Во власть мою, а хлопочу
   Дать почву вольности народной!
   И впереди моя судьба:
   Увидеть прежнего раба
   Там, где хотел я человека
Воспитывать для всех успехов века.

   Что ж выхожу перед собою
   И пред людьми я наконец?
   Что? Барин? подданных отец?
   То есть плантатор пред толпою
   Сих белых негров? Иль опять,
   Как и назад тому лет пять, -
   Мечтам не верящий мечтатель,
В горячке вечной подвигов искатель?

   Итак, мой друг! вперёд ни шагу!
   Желанья тщетно пропадут,
   Я только на пустынный труд
   Растрачу силу и отвагу.
   Один не изменю я ход,
   Который избрали: народ,
   Его правительство и барство,
Всю гнусность под названьем - государство.

   И выход есть один: терпенье!
   Терпенье! в этом слове, друг,
   Две вещи высказаны вдруг:
   Бесплодная работа и мученье!
   Терпенье! - выход!.. Так сносить
   Среду, где довелося жить,
   Насколько б ни было в ней скверно, -
Есть выход?.. О, как это лицемерно!

   Так что ж? Теперь - ещё покуда
   Я сил запас не истощил,
   Для денег денег не ценил, -
   Уж не бежать ли мне отсюда?
   Чтобы уйти, я мужикам
   Именье всё и волю дам…
   Но этим, не исправив нравы,
Я послужу невеждам для забавы!

   И всё же жаль мне цель оставить -
   Устроить в стороне родной
   Хоть этот мирный угол мой
   Так, чтоб в нём мог себя поздравить
   С свободой прочной селянин,
   Деревни вольной гражданин.
   Вот всё, чего ищу… Ужели
Для этого мы даже не созрели?

   О! если так, то прочь терпенье!
   Да будет проклят этот край,
   Где я родился невзначай! -
   Уйду, чтоб в каждое мгновенье
   В стране чужой я мог казнить
   Мою страну, где больно жить,
   Всё высказав, что душу гложет, -
Всю ненависть или любовь, быть может.

   Хочу по крайней мере, чтобы
   Хоть умер я на почве той,
   Где любит волю род людской,
   Где я глаза б закрыл без злобы,
   Вдали от всех тупых рабов,
   От всех властителей-глупцов,
   От козней тёмных и злодейских
И всех смешных надзоров полицейских.

   Но до конца
   Я стану в чуждой стороне
   Порядок, ненавистный мне,
   Клеймить изустно и печатно,
   И, может, дальний голос мой,
   Прокравшись к стороне родной,
   Гонимый вольности шпионом,
Накличет бунт под русским небосклоном.

1847


Примечания:

Он слушал Ганса о правах… - Эдуард Ганс (1797-1839), немецкий учёный-правовед, последователь Гегеля.
Corraggio, santo padre! - мужайся, святой отец! (итал.).
Альбано - предместье Рима.
Перикл (493-429 до н. э.) - афинский государственный деятель.
Оттон Великий (912-973) - германо-римский император.
Фаланстеры - производительно-потребительские коммуны социально-утопической системы Фурье.
Вольтер Франсуа Мари (1694-1778), Руссо Жан Жак (1712-1778), Гольбах (1723-1789) и Гельвеций (1715-1771) - французские писатели, философы-энциклопедисты.
Книга о природе - Le livre de la nature, приписываемая, помнится, Гольбаху. [Примечание Огарёва]
inter pares - между равными. [Примечание Огарёва]
Капитан Копейкин - персонаж «Мёртвых душ» Гоголя.
tempora mutantur et - времена меняются и…(лат.).
Иной описывал поэт… - Смотри «Онегина». [Примечание Огарёва]
Чудовище привычка! - Гамлет. [Примечание Огарёва]
Вздыхали люди о тюрьме - Шильонский узник. [Примечание Огарёва]

Стихотворение взято из книги:

Огарёв Н. П. Избранные произведения в двух томах. М., ГИХЛ, 1956