Главное меню

Лев Мей

Лев Мей. Lev Mei

Мей Лев Александрович [13 (25) февраля 1822, Москва - 16 (28) мая 1862, Петербург; похоронен на Митрофаниевском кладбище, в 1935 году захоронение было перенесено на Литераторские мостки Волковского кладбища], русский поэт и драматург. Исторические драмы «Царская невеста» (1849), «Псковитянка» (1849-59), на основе которых созданы одноимённые оперы Н. А. Римского-Корсакова; лирические стихи, переводы.

Подробнее

Фотогалерея (5)

Стихи (20):

Четыре строки

Нет предела стремлению жадному… 
Нет исхода труду безуспешному… 
Нет конца и пути безотрадному… 
Боже, милостив буди мне, грешному. 

1861 (?)


***

Я не обманывал тебя, 
Когда, как бешеный любя, 
Я рвал себе на части душу 
И не сказал, что пытки трушу. 

Я и теперь не обману, 
Когда скажу, что клонит к сну 
Меня борьба, что за борьбою 
Мне шаг до вечного покою. 

Но ты полюбишь ли меня, 
Хотя в гробу, и, не кляня 
Мой тленный труп, любовно взглянешь 
На крышку гроба?.. Да?.. Обманешь! 

[1861]


Ау-ау!

Ау-ау! Ты, молодость моя! 
Куда ты спряталась, гремучая змея? 
Скажи, как мне напасть, нечаянно, нежданно, 
На след лукавый твой, затёртый окаянно? 
Где мне найти тебя, где задушить тебя 
В моих объятиях, ревнуя и любя, 
И обратить всю жизнь в предсмертные страданья 
От ядовитого и жгучего лобзанья?.. 

[1861]


По грибы

Рыжичков, волвяночек, 
Белыих беляночек 
Наберу скорёшенько 
Я, млада-младёшенька, 
Что для свёкра-батюшки, 
Для свекрови-матушки: 
Перестали б скряжничать - 
Сели бы пображничать. 

А тебе, постылому, 
Старому да хилому, 
Суну я в окошечко 
Полное лукошечко 
Мухомора старого, 
Старого, поджарого… 
Старый ест - не справится: 
Мухомором давится… 

А тебе, треклятому, 
Белу-кудреватому, 
Высмотрю я травушку, 
Травушку-муравушку, 
На постелю браную, 
Свахой-ночкой стланную, 
С пологом-дубровушкой 
Да со мной ли, вдовушкой. 

[1860]


Песня

Как наладили: «Дурак, 
Брось ходить в царёв кабак!» 
Так и ладят всё одно: 
«Пей ты воду, не вино - 
Вон хошь речке поклонись, 
Хошь у быстрой поучись». 

Уж я к реченьке пойду, 
С речкой речи поведу: 
«Говорят мне: ты умна, 
Поклонюсь тебе до дна; 
Научи ты, как мне быть, 
Пьянством люда не срамить?.. 

Как в тебя, мою реку, 
Утопить змею-тоску?.. 
А научишь - век тогда 
Исполать тебе, вода, 
Что отбила дурака 
От царёва кабака!» 

[1860]


Знаешь ли, Юленька

(Ю. И. Л[ипи]ной)
Знаешь ли, Юленька, что мне недавно приснилося?.. 
Будто живётся опять мне, как смолоду жилося; 
Будто мне на сердце веет бывалыми вёснами: 
Просекой, дачкой, подснежником, хмурыми соснами, 
Талыми зорьками, пеночкой, Невкой, берёзами, 
Нашими детскими… нет! - уж не детскими грёзами! 
Нет!.. уже что-то тревожно в груди колотилося… 
Знаешь ли, Юленька?.. глупо!.. А всё же приснилося… 

[1860]


***

Из Г. Гейне
Хотел бы в единое слово 
Я слить мою грусть и печаль 
И бросить то слово на ветер, 
Чтоб ветер унёс его вдаль. 

И пусть бы то слово печали 
По ветру к тебе донеслось, 
И пусть бы всегда и повсюду 
Оно тебе в сердце лилось! 

И если б усталые очи 
Сомкнулись под грёзой ночной, 
О, пусть бы то слово печали 
Звучало во сне над тобой. 

[1859]


[1]

Одуванчики

Посвящается всем барышням
Расточительно-щедра, 
Сыплет вас, за грудой груду, 
Наземь вешняя пора, 
Сыплет вас она повсюду: 
Где хоть горсточка земли - 
Вы уж, верно, расцвели. 
Ваши листья так росисты, 
И цветки так золотисты! 
Надломи вас, хоть легко, - 
Так и брызнет молоко… 
Вы всегда в рою весёлом 
Перелётных мотыльков, 
Вы в расцвет - под ореолом 
Серебристых лепестков. 
Хороши вы в день венчальный; 
Но… подует ветерок, 
И останется печальный, 
Обнажённый стебелёк… 
Он цветка, конечно, спорей: 
Можно выделать цикорий! 

30 мая 1858


Сумерки

Оттепель… Поле чернеет; 
Кровля на церкви обмокла; 
Так вот и веет, и веет - 
Пахнет весною: сквозь стёкла. 
С каждою новой ложбинкой 
Водополь всё прибывает, 
И огранённою льдинкой 
Вешняя звёздочка тает. 
Тени в углах шевельнулись, 
Тёмные, сонные тени, 
Вдоль по стенам потянулись, 
На пол ложатся от лени… 
Сон и меня так и клонит… 
Тени за тенями - грёзы… 
Дума в неведомом тонет… 
На сердце - крупные слёзы. 
Ох, если б крылья да крылья, 
Если бы доля да доля, 
Не было б мысли «бессилья», 
Не было б слова - «неволя». 

22 марта 1858


***

Не верю, Господи, чтоб Ты меня забыл, 
Не верю, Господи, чтоб Ты меня отринул: 
Я Твой талант в душе лукаво не зарыл, 
И хищный тать его из недр моих не вынул. 

Нет! в лоне у Тебя, художника-творца, 
Почиет Красота и ныне, и от века, 
И Ты простишь грехи раба и человека 
За песни Красоте свободного певца. 

[1857]


Ты печальна

Кому-то
Ты печальна, ты тоскуешь, 
Ты в слезах, моя краса! 
А слыхала ль в старой песне: 
«Слёзы девичьи - роса»? 

Поутру на поле пала, 
А к полудню нет следа… 
Так и слёзы молодые 
Улетают навсегда, 
Словно росы полевые, 
Знает бог один - куда. 

Развевает их и сушит 
Жарким пламенем в крови 
Вихорь юности мятежной, 
Солнце красное любви. 

1857


Вихорь

При дороге нива… 
Доня-смуглоличка 
День-деньской трудится 
Неустанно жнет: 
Видно, не ленива, 
А - что божья птичка - 
На заре ложится, 
На заре встает. 

Против нашей Дони 
Поискать красотки. 
Разве что далёко, 
А в соседстве нет… 
Косы по ладони; 
Грудь, как у лебедки; 
Очи с поволокой; 
Щеки - маков цвет. 

Солнце так и жарит, 
Колет, как иглою; 
Стелется на поле 
Дым, не то туман; 
С самой зорьки парит - 
Знать, перед грозою: 
Скинешь поневоле 
Душный сарафан. 

Разгорелась жница: 
Жнет, да жнет, да вяжет, 
Вяжет без подмоги 
Полные снопы… 
А вдали зарница 
Красный полог кажет… 
Ходят вдоль дороги 
Пыльные столпы… 

Ходят вихри, ходят, 
Вертятся воронкой - 
Все поодиночке: 
Этот, тот и тот - 
Очередь заводят… 
А один, сторонкой, 
К Дониной сорочке 
Так себе и льнет. 

Оглянулась девка - 
И сама не рада: 
Кто-то за спиною 
Вырос из земли… 
На губах издевка, 
А глаза без взгляда, 
Волосы копною, 
Борода в пыли. 

Серый-серый, зыбкой, 
Он по ветру гнется, 
Вьется в жгут и пляшет, 
Пляшет и дрожит, 
Словно бы с улыбкой, 
Словно бы смеется, 
Головою машет - 
Доне говорит: 

«Ветерок поднялся - 
Славная погодка! 
Светится зарница 
Среди бела дня: 
Я и разыгрался… 
Белая лебедка, 
Красная девица, 
Полюби меня!» 

Отскочила Доня - 
Ей неймется веры, 
За снопами кроясь, 
Силится уйти, 
А за ней погоня - 
Настигает серый, 
Кланяется в пояс, 
Стал ей на пути: 

«Что ж не молвишь слова, 
Что не приголубишь? 
Аль еще не знаешь - 
Что за зелье страсть? 
Полюби седого: 
Если не полюбишь, 
И его сконаешь, 
И тебе пропасть…» 

Сам по полю рыщет, 
К Доне боком-боком - 
Тесными кругами 
Хочет закружить: 
Будто в жмурках ищет, 
Будто ненароком 
Пыльными руками 
Тянется схватить. 

Вот схватил и стиснул… 
Да она рванулась. 
«Аль серпа хотелось? 
На тебе, лови!» 
Серп блеснул и свистнул… 
Пыль слегка шатнулась, 
Да и разлетелась… 
Только серп в крови… 

С призраком пропали, 
Словно вихорь шаткой, 
И девичьи грезы… 
Отчего ж потом 
Мать с отцом видали, 
Как она украдкой 
Утирала слезы 
Белым рукавом? 

Отчего гурьбою 
Сватов засылали, 
А смотрён ни разу 
Не пришлось запить?.. 
Думали семьею, 
Думали-гадали, 
И решили: «С глазу!» - 
Так тому и быть… 

Зимка проскрипела, 
И весной запахло; 
Зеленя пробили 
Черный слой земли… 
Доня все хирела, 
Сохнула и чахла… 
Знахари ходили, 
Только не дошли. 

Рожь поспела снова… 
Светится зарница… 
Ходят вдоль дороги 
Пыльные столпы… 
Только нет седого, 
И другая жница 
Вяжет без подмоги 
Полные снопы. 

«Эхма! Жалко Домны!» 
Всем селом решили: 
Этакой напасти 
Где избыть серпом! 
Старики-то скромны - 
Видно, не учили: 
«От беды да страсти 
Оградить крестом». 

7 сентября 1856


Запевка

Ох, пора тебе на волю, песня русская, 
Благовестная, победная, раздольная, 
Погородная, посельная, попольная, 
Непогодою-невзгодою повитая, 
Во крови, в слезах крещёная-омытая! 
Ох, пора тебе на волю, песня русская! 
Не сама собой ты спелася-сложилася: 
С пустырей тебя намыло снегом-дождиком, 
Нанесло тебя с пожарищ дымом-копотью, 
Намело тебя с сырых могил метелицей… 

1856


***

О Господи, пошли долготерпенье! 
Ночь целую сижу я напролёт, 
Неволю мысль цензуре в угожденье, 
Неволю дух - напрасно! Не сойдёт 
Ко мне твоё святое вдохновенье. 

Нет, на кого житейская нужда 
Тяжёлые вериги наложила, 
Тот - вечный раб подённого труда, 
И творчества живительная сила 
Ему в удел не дастся никогда. 

Но, Господи, ты первенцев природы 
Людьми, а не рабами создавал. 
Завет любви, и братства, и свободы 
Ты в их душе бессмертной начертал, 
А Твой завет нарушен в род и роды. 

Суди же тех всеправедным судом, 
Кто губит мысль людскую без возврата, 
Кощунствует над сердцем и умом - 
И ближнего, и кровного, и брата 
Признал своим бессмысленным рабом. 

1855 (?)


***

О ты, чьё имя мрёт на трепетных устах, 
Чьи электрически-ореховые косы 
Трещат и искрятся, скользя из рук впотьмах, 
Ты, душечка моя, ответь мне на вопросы: 

Не на вопросы, нет, а только на вопрос: 
Скажи мне, отчего у сердца моего 
Я сердце услыхал, не слыша своего? 

Конец 1840-х или начало 1850-х годов


Хозяин

В низенькой светёлке, с створчатым окном 
Светится лампадка в сумраке ночном: 
Слабый огонёчек то совсем замрёт, 
То дрожащим светом стены обольёт. 
Новая светёлка чисто прибрана: 
В темноте белеет занавес окна; 
Пол отструган гладко; ровен потолок; 
Печка развальная стала в уголок. 
По стенам - укладки с дедовским добром, 
Узкая скамейка, крытая ковром, 
Крашеные пяльцы с стулом раздвижным 
И кровать резная с пологом цветным. 
На кровати крепко спит седой старик: 
Видно, пересыпал хмелем пуховик! 
Крепко спит - не слышит хмельный старина, 
Что во сне лепечет под ухом жена. 
Душно ей, неловко возле старика; 
Свесилась с кровати полная рука; 
Губы раскраснелись, словно корольки; 
Кинули ресницы тень на полщеки; 
Одеяло сбито, свернуто в комок; 
С головы скатился шёлковый платок; 
На груди сорочка ходит ходенём, 
И коса сползает по плечу ужом. 
А за печкой кто-то нехотя ворчит: 
Знать, другой хозяин по ночам не спит! 

На мужа с женою смотрит домовой 
И качает тихо дряхлой головой: 
«Сладко им соснулось: полночь на дворе… 
Жучка призатихла в тёплой конуре; 
Обошёл обычным я дозором дом - 
Весело хозяить в домике таком! 
Погреба набиты, закрома полны, 
И на сеновале сена с три копны; 
От конюшни кучки снега отгребёшь, 
Корму дашь лошадкам, гривы заплетёшь, 
Сходишь в кладовые, отомкнёшь замки - 
Клади дорогие ломят сундуки. 
Всё бы было ладно, всё мне по нутру… 
Только вот хозяйка нам не ко двору: 
Больно черноброва, больно молода, - 
На сердце тревога, в голове - беда! 
Кровь-то говорлива, грудь-то высока… 
Мигом одурачит мужа-старика… 
Знать, и домовому не сплести порой 
Бороду седую с чёрною косой. 
При людях смеётся, а - глядишь - тайком 
Плачет да вздыхает - знаю я по ком! 
Погоди ж, я с нею шуточку сшучу 
И от чёрной думы разом отучу: 
Только обоймётся с грёзой горячо - 
Я тотчас голубке лапу на плечо, 
За косу поймаю, сдёрну простыню - 
Волей аль неволей грёзу отгоню… 
Этим не проймётся - пропадай она, 
Баба-перемётка, мужняя жена! 
Всей косматой грудью лягу ей на грудь 
И не дам ни разу наливной вздохнуть, 
Защемлю ей сердце в крепкие тиски: 
Скажут, что зачахла с горя да с тоски». 

14 февраля 1849


Беги её

Беги её… Чего ты ждёшь от ней? 
Участия, сочувствия, быть может? 
Зачем же мысль о ней тебя тревожит? 
Зачем с неё не сводишь ты очей? 

Любви ты ждёшь, хоть сам ещё не любишь, 
Не правда ли?.. Но знаешь: может быть, 
Тебе придётся страстно полюбить - 
Тогда себя погубишь ты, погубишь… 

Взгляни, как эта ручка холодна, 
Как сжаты эти губы, что за горе 
Искусно скрыто в этом светлом взоре… 
Ты видишь, как грустна она, бледна… 

Беги её: она любила страстно 
И любит страстно - самоё себя, 
И, как Нарцисс, терзается напрасно, 
И, как Нарцисс, увянет, всё любя… 

Не осуждай: давно, почти дитятей, 
Она душой и мыслью стала жить; 
Она искала родственных объятий: 
Хотелось ей кого-нибудь любить… 

Но не с кем было сердцем породниться, 
Но не с кем было чувством поделиться, 
Но некому надежды передать, 
Девичьи сны и грёзы рассказать. 

И показалось ей, что нет на свете 
Любви - одно притворство; нет людей - 
Всё - дети, всё - бессмысленные дети, 
Без чувства, без возвышенных страстей. 

И поняла она, что без привета 
Увянуть ей, как ландышу в глуши, 
И что на голос пламенной души 
Ни от кого не будет ей ответа. 

И только богу ведомо, как ей 
Подчас бывало тяжело и больно… 
И стала презирать она людей 
И веру в них утрачивать невольно. 

Науку жизни зная наизусть, 
Таит она презрение и грусть, 
И - верь - не изменят ни разговоры, 
Ни беглая улыбка ей, ни взоры. 

Но с каждым днём в душе её сильней 
И доброты и правой злобы битва… 
И не спасёт её от бед молитва… 
Беги её, но… пожалей о ней. 

1844


***

Не знаю, отчего так грустно мне при ней? 
Я не влюблён в неё: кто любит, тот тоскует, 
Он болен, изнурён любовию своей, 
Он день и ночь в огне - он плачет и ревнует… 
И только… Отчего - не знаю. Оттого ли, 
Что дума и у ней такой же просит воли, 
Что сердце и у ней в таком же дремлет сне? 
Иль от предчувствия, что некогда напрасно, 
Но пылко мне её придётся полюбить? 
Бог весть! А полюбить я не хотел бы страстно: 
Мне лучше нравится - по-своему грустить. 
Взгляните, вот она: небрежно локон вьётся, 
Спокойно дышит грудь, ясна лазурь очей - 
Она так хороша, так весело смеётся… 
Не знаю, отчего так грустно мне при ней? 

1844


Канун 184… года

Уж полночь на дворе… Ещё два-три мгновенья - 
И отживающий навеки отживёт 
И канет в прошлое - в ту вечность без движенья… 
Как грустно без тебя встречать мне Новый год… 
Но, друг далёкий мой, ты знаешь, что с тобою 
Всегда соединён я верною мечтою: 
Под обаянием её могучих чар, 
Надеждой сладкою свидания волнуем, 
Я слышу бой часов и каждый их удар 
Тебе передаю горячим поцелуем. 

1844 (?)


***

Когда ты, склонясь над роялью, 
До клавишей звонких небрежно 
Дотронешься ручкою нежной, 
И взор твой нальётся печалью, 

И тихие, тихие звуки 
Мне на душу канут, что слёзы, 
Волшебны, как девичьи грёзы, 
Печальны, как слово разлуки, - 

Не жаль мне бывает печали 
И грусти твоей мимолётной: 
Теперь ты грустишь безотчётно - 
Всегда ли так будет, всегда ли? 

Когда ж пламя юности жарко 
По щёчкам твоим разольётся, 
И грудь, как волна, всколыхнётся, 
И глазки засветятся ярко, 

И быстро забегают руки, 
И звуков весёлые волны 
Польются, мелодии полны, - 
Мне жаль, что так веселы звуки, 

Мне жаль, что ты так предаёшься 
Веселью, забыв о печали: 
Мне кажется всё, что едва ли 
Ты так ещё раз улыбнёшься… 

1844


Биография

МЕЙ, Лев Александрович [13.(25).II.1822, Москва, - 16(28).V.1862, Петербург] - русский поэт. Родился в дворянской семье. В 1836-41 учился в Царскосельском лицее. Служил чиновником, вышел в отставку в 1852. Выступил в печати в 1840. В середине 40-х годов сблизился с редакцией славянофильского журнала «Москвитянин», где сотрудничал до 1853. Мей вошёл в русскую поэзию как тонкий лирик, виртуоз стиха и как переводчик. Его творческая позиция сложна. С одной стороны, он проповедовал идеал вечной красоты, уход от злободневных общественных вопросов в мир личных чувств, в историю; с другой, - ему свойствен интерес к современности, тяга к демократическим мотивам некрасовской школы. В стихи Мея постепенно проникают реальные, бытовые и социальные мотивы: «Не верю, господи…» (1857), «Сумерки» (1858), «Чуру» (1859), «Забытые ямбы» (1860), «Знаешь ли, Юленька…» (1860), «Тройка» (1861), «На бегу» (1862). Настроения поэта в связи с Крымской войной отразились в стихах на библейские темы: поэма «Юдифь» (1855), стихотворения «Давиду - Иеремией», «Слепорожденный», «Псалом Давида…», заключительные строфы «Эндорской прорицательницы». В стихах на античные темы Мей воспевает земные радости, любовь, могущество искусства, красоту жизни («Фринэ», «Галатея», «Плясунья»). В «Еврейских песнях» (1849-60), поэтическом переложении библейской «Песни песней», эти мотивы звучат с ещё большей силой. В некоторых «римских» произведениях Мей обличал императорский Рим (стихотворная драма «Сервилия», поэма «Цветы» из эпохи Нерона). Мей - талантливый переводчик античных, славянских, западноевропейских поэтов: Анакреонта, Феокрита, Ф. Шиллера, Дж. Байрона, А. Мицкевича, Т. Г. Шевченко и других. Его переводы из Г. Гейне и П. Ж. Беранже ценили Н. А. Добролюбов и М. Л. Михайлов. Мастерство Мея проявилось и в стихотворных произведениях, созданных по мотивам русского фольклора и летописных сказаний. В них обнаруживается архаизация и поэтизация времени «вечевой вольности» («Волхв», «Александр Невский», «Песня про боярина Евпатия Коловрата»). Вольнолюбивое стихотворение «Вечевой колокол» было опубликовано анонимно за границей в «Голосах из России» А. И. Герцена в 1858. Заслугой Мея явилось поэтическое переложение «Слова о полку Игореве» (1841-50). С интересом Мея к русской старине и фольклору связаны исторические драмы в стихах «Царская невеста» (1849) и «Псковитянка» (1849-59) из времён Ивана Грозного. На первом плане в них не исторические проблемы, а психология исторических личностей и их окружения, судьбы людей, счастье которых разрушает деспотическая воля царя. Герои «Царской невесты» гибнут, не покорившись царской воле; в «Псковитянке» личные, психологические мотивы тесно сплетаются с социальными. На сюжеты обеих драм созданы одноимённые оперы Н. А. Римского-Корсакова. Многие стихи Мея также положены на музыку.

Соч.: Полн. собр. соч. [Критико-биографич. очерк и библиографич. указатель П. В. Быкова], 3 изд., т. 1-3, СПБ, 1910-11; Стихотворения и драмы. Вступ. ст. С. А. Рейсера, Л., 1947; Избр. произв. [Вступ. ст. Г. М. Фридлендера], М. - Л., 1962.

Лит.: Добролюбов Н. А., Стихотворения Л. Мея, Собр. соч., т. 2, М. - Л., 1962; [Михайлов М. Л.], Стихотворения Л. Мея, «Библиотека для чтения», 1858, № 1, с. 11-35; Григорьев А. А., [О «Сервилии»], «Москвитянин», 1855, № 3, кн. 1, с. 119-32; его же, «Псковитянка», драма Л. Мея, «Время», 1861, № 4; История рус. лит-ры XIX в. Библиографич. указатель, под ред. К. Д. Муратовой, М. - Л., 1962.

И. А. Щуров

Краткая литературная энциклопедия: В 9 т. - Т. 4. - М.: Советская энциклопедия, 1967


МЕЙ Лев Александрович [1822-1862] - поэт. Родился в бедной дворянской семье. Учился в Царскосельском лицее. Служил в канцелярии московского генерал-губернатора. Сотрудничая с 1841 в «Москвитянине» (стихи, переводы, драма «Царская невеста»), Мей сблизился с М. П. Погодиным и тесно сошёлся с кружком молодой редакции «Москвитянина» (Ап. Григорьев, Островский и др.). В 1853 Мей переселился в Петербург, отдавшись исключительно литературной работе. Всё последующее десятилетие до самой смерти Мей жил жизнью литературной богемы. В «салоне» меценатствующего графа Кушелева-Безбородко Мей, славившийся мастерством экспромта, на вызов гостей отозвался характерным четверостишием: «Графы и графини, / Счастье вам во всём, / Мне же - лишь в графине, / И притом - в большом». Неумеренная страсть к «большим графинам» свела Мея в преждевременную могилу.

Обладавший недюжинным поэтическим дарованием, выросший в атмосфере царскосельских лицейских традиций, Мей ощущал себя непосредственным наследником богатейшей стиховой культуры пушкинской эпохи. Однако он не мог использовать это богатство. Принадлежавший к мелкому дворянству, почти выбитому из своего положения и вместе с тем ещё не перешедшему на позиции разночинства, Мей находился в состоянии глубокой деклассации. В его творчестве нет большого общественного содержания, нет зажигающей поэта социальной идеи. Мею принадлежат блестящие стихотворные переложения библейской «Песни песней», древнегреческих песней Анакреонта, красочные стилизации псевдонародного быта, древнерусской жизни. Но и «поклонение красоте», «чистому искусству» и уход в экзотику лишены у Мея того социального стержня, который имеется хотя бы в байронических поэмах Пушкина или в усадебной лирике Фета - этой своеобразной «публицистике наоборот». Отсюда ограниченность значения оригинального творчества Мея - вместе с тем одного из лучших русских переводчиков стихами - формальной виртуозностью (хотя срочная подённая работа вела Мея к неоднократным срывам и в этом отношении). Оригинальное творчество Мея, количественно скудное, отмечено почти полным отсутствием в его стихе творческого своеобразия, самостоятельного лирического «голоса». В своих исторических драмах из русской жизни - «Царская невеста» и «Псковитянка», давших материал для либретто двух одноимённых популярных опер, Мей превращает социальную трагедию Пушкина в шаблонную историческую драму с любовной интригой на первом плане. Общественное возбуждение второй половины 50-х годов, так же как «питерская» «чердачная» жизнь Мея, сближение его с революционными разночинцами - Гр. Курочкиным, Чернышевским - не остались без влияния на его творчество. В стихах Мея этого периода начинают звучать мотивы из современной городской жизни, гражданские нотки (в частности следует отметить стихотворение «Жиды» - одно из самых сильных в русской поэзии обличений юдофобства). Наряду с переводами из Библии и переложениями древнерусских летописей он начинает усиленно переводить Гейне, Беранже. Однако смерть Мея в самом начале 60-х годов не дала возможности «новым веяниям» выразиться в его творчестве с достаточной силой.

Библиография: I. Полное собр. сочин., со вступ. ст. В. Р. Зотова и библиографией сочин. Л. Мея, составл. П. Быковым, 5 тт., изд. Н. Мартынова, Петербург, 1887; Полное собрание сочинений, издание 4-е, 2 тт., Петербург, 1911 (приложение к «Ниве»); Л. А. Мей и его поэзия, ред. и ст. Вл. Пяста, Петербург, 1922; Непропущенные цензурой стихи с объяснениями Б. Л. Модзалевского, Альманах Пушкинского дома, «Радуга», 1922, Петроград.

II. Протопопов М., Забытый поэт, «Северный вестник», 1888, I; Полонский Я. П., Л. А. Мей как человек и писатель, «Русский вестник», 1896, IX; Садовский Б., Поэзия Л. А. Мея, «Русская мысль», 1908, VII.

III. Владиславлев И. В., Русские писатели, изд. 4-е, Гиз, М. - Л., 1924.

Д. Благой

Литературная энциклопедия: В 11 т. - [М.], 1929-1939


Мей Лев Александрович - известный поэт.

Родился 13 февраля 1822 в Москве; сын обрусевшего немца-офицера, раненного под Бородином и рано умершего; мать поэта была русская. Семья жила в большой нужде. Учился Мей в Московском дворянском институте, откуда был переведён в Царскосельский лицей.

Окончив в 1841 курс, Мей поступил в канцелярию Московского генерал-губернатора и прослужил в ней 10 лет, не сделав карьеры. Примкнув в конце 40-х годов к «молодой редакции» Погодинского «Московитянина», он стал деятельным сотрудником журнала и заведывал в нём русским и иностранным литературным отделом.

В начале 50-х годов Мей получил место инспектора 2-й московской гимназии, но интриги сослуживцев, невзлюбивших кроткого поэта за привязанность к нему учеников, вскоре заставили его бросить педагогическую деятельность и перебраться в Петербург. Здесь он только числился в археографической комиссии и отдался исключительно литературной деятельности, принимая участие в «Библиотеке для Чтения», «Отечественных Записках», «Сыне Отечества», «Русском Слове» начальных лет, «Русском Мире», «Светоче» и др. Крайне безалаберный и детски нерасчётливый, Мей жил беспорядочной жизнью литературной «богемы». Ещё из лицея, а больше всего из дружеских собраний «молодой редакции» «Московитянина» он вынес болезненное пристрастие к вину.

В Петербурге он в конце 50-х годов вступил в кружок, группировавшийся около графа Г. А. Кушелева-Безбородка. На одном из собраний у графа Кушелева, на котором было много аристократических знакомых хозяина, Мея просили сказать какой-нибудь экспромт. Прямодушный поэт горько над собой посмеялся четверостишием: «Графы и графини, счастье вам во всём, мне же лишь в графине, и притом в большом». Большие графины расшатывали здоровье Мея и порой доводили его до совершенной нищеты. Он сидел в лютые морозы в не топленной квартире и, чтобы согреться, раз разрубил на дрова дорогой шкап жены. Беспорядочная жизнь надорвала его крепкий организм; он умер 16 мая 1862.

Мей принадлежит, по определению Аполлона Григорьева, к «литературным явлениям, пропущенным критикой». И при жизни, и после смерти, им мало интересовались и критика, и публика, несмотря на старания некоторых приятелей возвести его в первоклассные поэты.

Это равнодушие понятно и законно. Мей - выдающийся виртуоз стиха, и только. У него нет внутреннего содержания; он ничем не волнуется и потому других волновать не может. У него нет ни глубины настроения, ни способности отзываться на непосредственные впечатления жизни. Весь его чисто внешний талант сосредоточился на способности подражать и проникаться чужими чувствами. Вот почему он и в своей замечательной переводческой деятельности не имел любимцев и с одинаковой виртуозностью переводил Шиллера и Гейне, «Слово о полку Игореве» и Анакреонта, Мицкевича и Беранже. Даже в чисто количественном отношении поэтическое творчество Мея очень бедно. Если не считать немногочисленных школьных и альбомных стихотворений, извлечённых после смерти из его бумаг, а брать только то, что он сам отдавал в печать, то наберётся не более десятков двух оригинальных стихотворений. Всё остальное - переложения и переводы.

А между тем писать Мей стал рано и в 18 лет уже поместил в «Маяке» отрывок из поэмы «Гванагани». Почти все оригинальные стихотворения Мея написаны в «народном» стиле. Это - та археологически-колоритная имитация, которая и в старом, и в молодом «Московитянине» считалась квинтэссенцией народности. Мей брал из народной жизни только нарядное и эффектное, щеголяя крайне вычурными неологизмами («Из белых из рук выпадчивый, со белой груди уклончивый» и т. п.) - но в этом условном жанре достигал, в деталях, большого совершенства.

Переимчивый только на подробности, он не выдерживал своих стихотворений в целом. Так, прекрасно начатый «Хозяин», изображающий томление молодой жены со старым мужем, испорчен концом, где домовой превращается в проповедника супружеской верности. В неподдельной народной песне старый муж, взявший себе молодую жену, сочувствием не пользуется.

Лучшие из оригинальных стихотворений Мея в народном стиле: «Русалка», «По грибы», «Как у всех-то людей светлый праздничек». К стихотворениям этого рода примыкают переложения: «Отчего перевелись витязи на святой Руси», «Песня про боярина Евпатия Коловрата», «Песня про княгиню Ульяну Андреевну Вяземскую», «Александр Невский», «Волхв» и перевод «Слова о полку Игореве». Общий недостаток их - растянутость и отсутствие простоты.

Из стихотворений Мея с нерусскими сюжетами заслуживают внимания: «Отойди от меня, сатана» - ряд картин, которые искушающий диавол развёртывает перед Иисусом Христом: знойная Палестина, Египет, Персия, Индия, угрюмо-мощный Север, полная неги Эллада, императорский Рим в эпоху Тиверия, Капри. Это - лучшая часть поэтического наследия Мея. Тут он был вполне в своей сфере, рисуя отдельные подробности, не связанные единством настроения, не нуждающиеся в объединяющей мысли.

В ряду поэтов-переводчиков Мей бесспорно занимает первостепенное место. Особенно хорошо передана «Песня песней».

Мей - драматург, имеет те же достоинства и недостатки, как и Мей - поэт; превосходный, при всей своей искусственной архаичности и щеголеватости, язык, прекрасные подробности и никакого ансамбля. Все три исторические драмы Мея: «Царская Невеста» (1849), «Сервилия» (1854) и «Псковитянка» (1860) кончаются крайне неестественно и не дают ни одного цельного типа. Движения в них мало, и оно ещё задерживается длиннейшими и совершенно лишними монологами, в которых действующие лица обмениваются взглядами, рассказами о событиях, не имеющих непосредственного отношения к сюжету пьесы и т. д.

Больше всего вредит драмам Мея предвзятость, с которой он приступал к делу. Так, в наиболее слабой из драм его - «Сервилии», рисующей Рим при Нероне, он задался целью показать победу христианства над римским обществом и сделать это с нарушением всякого правдоподобия. Превращение главной героини в течение нескольких дней из девушки, выросшей в строго-римских традициях, и притом в высоконравственной семье, в пламенную христианку, да ещё в монахиню (неверно и исторически: монашество появляется во II - III в.), решительно ничем не мотивировано и является полной неожиданностью как для её жениха, так и для читателя.

Те же белые нитки предвзятой мысли лишают жизненности «Царскую невесту» и «Псковитянку». Верный адепт Погодинских воззрений на русскую историю, Мей рисовал себе всё древнерусское в одних только величавых очертаниях. Если попадаются у него злодеи, то действующие исключительно под влиянием ревности. Идеализирование простирается даже на Малюту Скуратова. В особенности, испорчен тенденциозным преклонением перед всем древнерусским Иоанн Грозный. По Мею, это - сентиментальный любовник и государь, весь посвятивший себя благу народа. В общем, тем не менее, обе драмы Мея занимают видное место в русской исторической драме. К числу лучших мест лучшей из драм Мея, «Псковитянки», принадлежит сцена псковского веча. Не лишён условной красоты и рассказ матери «псковитянки» о том, как она встретилась и сошлась с Иоанном. Этот рассказ стал излюбленным дебютным монологом наших трагических актрис.

«Полное собрание сочинений» Мея издано в 1887 Мартыновым, с большой вступительной статьей Вл. Зотова и библиографией сочинений Мея, составленной Н. В. Быковым. Сюда вошли и беллетристические опыты Мея, литературного интереса не представляющие. Из них можно выделить только «Батю» - характерный рассказ о том, как крепостной свою овдовевшую и обнищавшую барыню не только прокормил, но и на салазках перевёз из Петербурга в Костромскую губернию, и как потом эта барыня, по собственному, впрочем, предложению «Бати», продала его за 100 руб. В 1911 сочинения Мея даны в качестве приложения к «Ниве».

С. Венгеров


Стихотворения взяты из книги:

1. Русская лирика XIX века. - М.: Художественная литература, 1986