Михаил Лермонтов

Михаил Лермонтов. Michael Lermontov

Лермонтов Михаил Юрьевич [3 (15) октября 1814, Москва - 15 (27) июля 1841, подножье горы Машук, близ Пятигорска; похоронен в селе Тарханы Пензенской области], русский поэт. Учился в Московском университете (1830-32). Окончил Санкт-Петербургскую школу гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров (1834). В 1837 за стихотворение «Смерть поэта» (о гибели А. С. Пушкина) был сослан в армию на Кавказ. Убит на дуэли в Пятигорске. Разочарование в действительности, характерное для последекабрьских умонастроений, скептицизм, стремление к идеалу свободной и мятежной личности питали его ранние романтические стихи, а в зрелой лирике - и мечта о душевном покое («Дума», «И скучно и грустно», «Молитва», «Пророк», «Выхожу один я на дорогу»; поэма «Мцыри», 1839; драма «Маскарад», 1835). Многие произведения Лермонтова пронизаны гражданским пафосом, патриотическим чувством [неоконченный социально-исторический роман «Вадим» (1832-34), стихотворения «Бородино», «Поэт», «Родина»]. Поэма «Демон» (закончена в 1839) - символическое воплощение идеи бунта против «мирового порядка», трагедия одиночества. Лермонтов ввёл в русскую поэзию стих, отмеченный энергией мысли и мелодичностью. Роман «Герой нашего времени» (1840), насыщенный глубокой социальной рефлексией и психологическим содержанием, - вершина реализма Лермонтова.

Подробнее

Фотогалерея (13)

Статьи (2) о М. Лермонтове

Поэмы (3):

Драма (1):

Стихи (66):

Пророк

С тех пор как вечный судия 
Мне дал всеведенье пророка, 
В очах людей читаю я 
Страницы злобы и порока. 

Провозглашать я стал любви 
И правды чистые ученья: 
В меня все ближние мои 
Бросали бешено каменья. 

Посыпал пеплом я главу, 
Из городов бежал я нищий, 
И вот в пустыне я живу, 
Как птицы, даром божьей пищи; 

Завет предвечного храня, 
Мне тварь покорна там земная; 
И звёзды слушают меня, 
Лучами радостно играя. 

Когда же через шумный град 
Я пробираюсь торопливо, 
То старцы детям говорят 
С улыбкою самолюбивой: 

«Смотрите: вот пример для вас! 
Он горд был, не ужился с нами: 
Глупец, хотел уверить нас, 
Что бог гласит его устами! 

Смотрите ж, дети, на него: 
Как он угрюм, и худ, и бледен! 
Смотрите, как он наг и беден, 
Как презирают все его!» 

1841


[2]
Последнее произведение Лермонтова.

***

Выхожу один я на дорогу; 
Сквозь туман кремнистый путь блестит; 
Ночь тиха. Пустыня внемлет богу, 
И звезда с звездою говорит. 

В небесах торжественно и чудно! 
Спит земля в сиянье голубом... 
Что же мне так больно и так трудно?  
Жду ль чего? жалею ли о чём? 

Уж не жду от жизни ничего я, 
И не жаль мне прошлого ничуть; 
Я ищу свободы и покоя! 
Я б хотел забыться и заснуть! 

Но не тем холодным сном могилы... 
Я б желал навеки так заснуть, 
Чтоб в груди дремали жизни силы, 
Чтоб дыша вздымалась тихо грудь; 

Чтоб всю ночь, весь день мой слух лелея, 
Про любовь мне сладкий голос пел, 
Надо мной чтоб, вечно зеленея, 
Тёмный дуб склонялся и шумел. 

1841


[1,2]
Положено на музыку 29-ю композиторами: Асафьев, П.Булахов, Свиридов, Шашина и мн. др.

***

Из-под таинственной, холодной полумаски 
Звучал мне голос твой отрадный, как мечта. 
Светили мне твои пленительные глазки 
И улыбалися лукавые уста. 

Сквозь дымку лёгкую заметил я невольно 
И девственных ланит и шеи белизну. 
Счастливец! видел я и локон своевольный, 
Родных кудрей покинувший волну!.. 

И создал я тогда в моём воображенье 
По лёгким признакам красавицу мою; 
И с той поры бесплотное виденье 
Ношу в душе моей, ласкаю и люблю. 

И всё мне кажется: живые эти речи 
В года минувшие слыхал когда-то я; 
И кто-то шепчет мне, что после этой встречи 
Мы вновь увидимся, как старые друзья. 

1841 (?)


[2]

Спор

Как-то раз перед толпою 
   Соплеменных гор 
У Казбека с Шат-горою 
   Был великий спор. 
«Берегись! - сказал Казбеку 
   Седовласый Шат, - 
Покорился человеку 
   Ты недаром, брат! 
Он настроит дымных келий 
   По уступам гор; 
В глубине твоих ущелий 
   Загремит топор; 
И железная лопата 
   В каменную грудь, 
Добывая медь и злато, 
   Врежет страшный путь! 
Уж проходят караваны 
   Через те скалы, 
Где носились лишь туманы 
   Да цари-орлы. 
Люди хитры! Хоть и труден 
   Первый был скачок, 
Берегися! многолюден 
   И могуч Восток!» 
«Не боюся я Востока! - 
   Отвечал Казбек, - 
Род людской там спит глубоко 
   Уж девятый век. 
Посмотри: в тени чинары 
   Пену сладких вин 
На узорные шальвары 
   Сонный льёт грузин; 
И, склонясь в дыму кальяна 
   На цветной диван, 
У жемчужного фонтана 
   Дремлет Тегеран. 
Вот у ног Ерусалима, 
   Богом сожжена, 
Безглагольна, недвижима 
   Мёртвая страна; 
Дальше, вечно чуждый тени, 
   Моет жёлтый Нил 
Раскалённые ступени 
   Царственных могил; 
Бедуин забыл наезды 
   Для цветных шатров 
И поёт, считая звезды, 
   Про дела отцов. 
Всё, что здесь доступно оку, 
   Спит, покой ценя... 
Нет! не дряхлому Востоку 
   Покорить меня!» 

«Не хвались ещё заране! - 
   Молвил старый Шат, - 
Вот на севере в тумане 
   Что-то видно, брат!» 

Тайно был Казбек огромный 
   Вестью той смущён; 
И, смутясь, на север тёмный 
   Взоры кинул он; 
И туда в недоуменье 
   Смотрит, полный дум: 
Видит странное движенье, 
   Слышит звон и шум. 
От Урала до Дуная, 
   До большой реки, 
Колыхаясь и сверкая, 
   Движутся полки; 
Веют белые султаны, 
   Как степной ковыль, 
Мчатся пёстрые уланы, 
   Подымая пыль; 
Боевые батальоны 
   Тесно в ряд идут, 
Впереди несут знамёны, 
   В барабаны бьют; 
Батареи медным строем 
   Скачут и гремят, 
И, дымясь, как перед боем, 
   Фитили горят. 
И, испытанный трудами 
   Бури боевой, 
Их ведёт, грозя очами, 
   Генерал седой. 
Идут все полки могучи, 
   Шумны, как поток, 
Страшно медленны, как тучи, 
   Прямо на восток. 
И, томим зловещей думой, 
   Полный чёрных снов, 
Стал считать Казбек угрюмый 
   И не счёл врагов. 
Грустным взором он окинул 
   Племя гор своих, 
Шапку на брови надвинул - 
   И навек затих. 

1841


Шат - Элбрус (Примечание Лермонтова)
Шапка - Горцы называют шапкою облака, постоянно лежащие на вершине Казбека (Примечание Лермонтова)

***

Нет, не тебя так пылко я люблю, 
Не для меня красы твоей блистанье; 
Люблю в тебе я прошлое страданье 
И молодость погибшую мою. 

Когда порой я на тебя смотрю, 
В твои глаза вникая долгим взором: 
Таинственным я занят разговором, 
Но не с тобой я сердцем говорю. 

Я говорю с подругой юных дней, 
В твоих чертах ищу черты другие, 
В устах живых уста давно немые, 
В глазах огонь угаснувших очей. 

1841


[1,2]
Положено на музыку более чем 80-ю композиторами: П.Булахов, Б.Голицын, Гурилев, Мясковский и мн. др.

Высказано предположение, что Лермонтов обращается здесь к своей дальней родственнице, Екатерине Быховец, молодой девушке, проводившей лето в Пятигорске. Быховец говорила потом, что поэт любил её за то, что она напоминала ему Варвару Лопухину, на которую была очень похожа: «Об ней его любимый разговор был». В последней строфе поэт говорит о В.Лопухиной, которая состояла в браке с нелюбимым человеком.

***

Прощай, немытая Россия, 
Страна рабов, страна господ, 
И вы, мундиры голубые, 
И ты, им преданный народ. 

Быть может, за стеной Кавказа 
Укроюсь от твоих пашей, 
От их всевидящего глаза, 
От их всеслышащих ушей. 

1841 (?)


[2]

Договор

Пускай толпа клеймит презреньем 
Наш неразгаданный союз, 
Пускай людским предубежденьем 
Ты лишена семейных уз. 

Но перед идолами света 
Не гну колени я мои; 
Как ты, не знаю в нём предмета 
Ни сильной злобы, ни любви. 

Как ты, кружусь в веселье шумном, 
Не отличая никого: 
Делюся с умным и безумным, 
Живу для сердца своего. 

Земного счастья мы не ценим, 
Людей привыкли мы ценить; 
Себе мы оба не изменим, 
А нам не могут изменить. 

В толпе друг друга мы узнали, 
Сошлись и разойдёмся вновь. 
Была без радостей любовь, 
Разлука будет без печали. 

1841


[2]

Родина

Люблю отчизну я, но странною любовью! 
  Не победит её рассудок мой. 
   Ни слава, купленная кровью, 
Ни полный гордого доверия покой, 
Ни тёмной старины заветные преданья 
Не шевелят во мне отрадного мечтанья. 

  Но я люблю - за что, не знаю сам - 
  Её степей холодное молчанье, 
  Её лесов безбрежных колыханье, 
Разливы рек её, подобные морям; 
Просёлочным путём люблю скакать в телеге 
И, взором медленным пронзая ночи тень, 
Встречать по сторонам, вздыхая о ночлеге, 
Дрожащие огни печальных деревень; 
   Люблю дымок спалённой жнивы, 
   В степи ночующий обоз 
   И на холме средь жёлтой нивы 
   Чету белеющих берёз. 
   С отрадой, многим незнакомой, 
   Я вижу полное гумно, 
   Избу, покрытую соломой, 
   С резными ставнями окно; 
   И в праздник, вечером росистым, 
   Смотреть до полночи готов 
   На пляску с топаньем и свистом 
   Под говор пьяных мужичков. 

1841


[2]

Сон

В полдневный жар в долине Дагестана 
С свинцом в груди лежал недвижим я; 
Глубокая ещё дымилась рана, 
По капле кровь точилася моя. 

Лежал один я на песке долины; 
Уступы скал теснилися кругом, 
И солнце жгло их жёлтые вершины 
И жгло меня - но спал я мёртвым сном. 

И снился мне сияющий огнями 
Вечерний пир в родимой стороне. 
Меж юных жён, увенчанных цветами, 
Шёл разговор весёлый обо мне. 

Но в разговор весёлый не вступая, 
Сидела там задумчиво одна, 
И в грустный сон душа её младая 
Бог знает чем была погружена; 

И снилась ей долина Дагестана; 
Знакомый труп лежал в долине той; 
В его груди, дымясь, чернела рана, 
И кровь лилась хладеющей струёй. 

1841


[2]

***

На севере диком стоит одиноко
   На голой вершине сосна,
И дремлет, качаясь, и снегом сыпучим
   Одета, как ризой, она.

И снится ей всё, что в пустыне далёкой,
   В том крае, где солнца восход,
Одна и грустна на утёсе горючем
   Прекрасная пальма растёт.

1841


Листок

Дубовый листок оторвался от ветки родимой 
И в степь укатился, жестокою бурей гонимый; 
Засох и увял он от холода, зноя и горя 
И вот, наконец, докатился до Чёрного моря. 

У Чёрного моря чинара стоит молодая; 
С ней шепчется ветер, зелёные ветви лаская; 
На ветвях зелёных качаются райские птицы; 
Поют они песни про славу морской царь-девицы. 

И странник прижался у корня чинары высокой; 
Приюта на время он молит с тоскою глубокой, 
И так говорит он: «Я бедный листочек дубовый, 
До срока созрел я и вырос в отчизне суровой. 

Один и без цели по свету ношуся давно я, 
Засох я без тени, увял я без сна и покоя. 
Прими же пришельца меж листьев своих изумрудных, 
Немало я знаю рассказов мудрёных и чудных». 

«На что мне тебя? - отвечает младая чинара, - 
Ты пылен и жёлт - и сынам моим свежим не пара. 
Ты много видал - да к чему мне твои небылицы? 
Мой слух утомили давно уж и райские птицы. 

Иди себе дальше; о странник! тебя я не знаю! 
Я солнцем любима, цвету для него и блистаю; 
По небу я ветви раскинула здесь на просторе, 
И корни мои умывает холодное море». 

1841


Тамара

В глубокой теснине Дарьяла, 
Где роется Терек во мгле, 
Старинная башня стояла, 
Чернея на чёрной скале. 

В той башне высокой и тесной 
Царица Тамара жила: 
Прекрасна, как ангел небесный, 
Как демон, коварна и зла. 

И там сквозь туман полуночи 
Блистал огонёк золотой, 
Кидался он путнику в очи, 
Манил он на отдых ночной. 

И слышался голос Тамары: 
Он весь был желанье и страсть, 
В нём были всесильные чары, 
Была непонятная власть. 

На голос невидимой пери 
Шёл воин, купец и пастух; 
Пред ним отворялися двери, 
Встречал его мрачный евнух. 

На мягкой пуховой постели, 
В парчу и жемчуг убрана, 
Ждала она гостя... Шипели 
Пред нею два кубка вина. 

Сплетались горячие руки, 
Уста прилипали к устам, 
И странные, дикие звуки 
Всю ночь раздавалися там: 

Как будто в ту башню пустую 
Сто юношей пылких и жён 
Сошлися на свадьбу ночную, 
На тризну больших похорон. 

Но только что утра сиянье 
Кидало свой луч по горам, 
Мгновенно и мрак и молчанье 
Опять воцарялися там. 

Лишь Терек в теснине Дарьяла, 
Гремя, нарушал тишину, 
Волна на волну набегала, 
Волна погоняла волну. 

И с плачем безгласное тело 
Спешили они унести; 
В окне тогда что-то белело, 
Звучало оттуда: прости. 

И было так нежно прощанье, 
Так сладко тот голос звучал, 
Как будто восторги свиданья 
И ласки любви обещал. 

1841


Утёс

Ночевала тучка золотая 
На груди утёса-великана; 
Утром в путь она умчалась рано, 
По лазури весело играя; 

Но остался влажный след в морщине 
Старого утёса. Одиноко 
Он стоит, задумался глубоко, 
И тихонько плачет он в пустыне. 

1841


Любовь мертвеца

Пускай холодною землёю
       Засыпан я, 
О друг! всегда, везде с тобою
       Душа моя. 
Любви безумного томленья,
       Жилец могил, 
В стране покоя и забвенья
       Я не забыл. 

Без страха в час последней муки
       Покинув свет, 
Отрады ждал я от разлуки -
       Разлуки нет. 
Я видел прелесть бестелесных
       И тосковал, 
Что образ твой в чертах небесных
       Не узнавал. 

Что мне сиянье божьей власти
       И рай святой? 
Я перенёс земные страсти
       Туда с собой. 
Ласкаю я мечту родную
       Везде одну; 
Желаю, плачу и ревную
       Как в старину. 

Коснётся ль чуждое дыханье
       Твоих ланит, 
Моя душа в немом страданье
       Вся задрожит. 
Случится ль, шепчешь, засыпая,
       Ты о другом, 
Твои слова текут, пылая,
       По мне огнём. 

Ты не должна любить другого,
       Нет, не должна, 
Ты мертвецу святыней слова
       Обручена; 
Увы, твой страх, твои моленья -
       К чему оне? 
Ты знаешь, мира и забвенья
       Не надо мне! 

10 марта 1841


Завещание

Наедине с тобою, брат, 
Хотел бы я побыть: 
На свете мало, говорят, 
Мне остаётся жить! 
Поедешь скоро ты домой: 
Смотри ж... Да что? моей судьбой, 
Сказать по правде, очень 
Никто не озабочен. 

А если спросит кто-нибудь... 
Ну, кто бы ни спросил, 
Скажи им, что навылет в грудь 
Я пулей ранен был, 
Что умер честно за царя, 
Что плохи наши лекаря 
И что родному краю 
Поклон я посылаю. 

Отца и мать мою едва ль 
Застанешь ты в живых... 
Признаться, право, было б жаль 
Мне опечалить их; 
Но если кто из них и жив, 
Скажи, что я писать ленив, 
Что полк в поход послали 
И чтоб меня не ждали. 

Соседка есть у них одна... 
Как вспомнишь, как давно 
Расстались!.. Обо мне она 
Не спросит... всё равно, 
Ты расскажи всю правду ей, 
Пустого сердца не жалей; 
Пускай она поплачет... 
Ей ничего не значит! 

1840


[2]
Написано под впечатлением походов отряда Галафеева в Большую и Малую Чечню.

Валерик

Я к вам пишу случайно; право 
Не знаю как и для чего. 
Я потерял уж это право. 
И что скажу вам? - ничего! 
Что помню вас? - но, боже правый, 
Вы это знаете давно; 
И вам, конечно, всё равно. 

И знать вам также нету нужды, 
Где я? что я? в какой глуши? 
Душою мы друг другу чужды, 
Да вряд ли есть родство души. 
Страницы прошлого читая, 
Их по порядку разбирая 
Теперь остынувшим умом, 
Разуверяюсь я во всём. 
Смешно же сердцем лицемерить 
Перед собою столько лет; 
Добро б ещё морочить свет! 
Да и при том, что пользы верить 
Тому, чего уж больше нет?.. 
Безумно ждать любви заочной? 
В наш век все чувства лишь на срок; 
Но я вас помню - да и точно, 
Я вас никак забыть не мог! 

Во-первых, потому, что много, 
И долго, долго вас любил, 
Потом страданьем и тревогой 
За дни блаженства заплатил; 
Потом в раскаянье бесплодном 
Влачил я цепь тяжёлых лет; 
И размышлением холодным 
Убил последний жизни цвет. 
С людьми сближаясь осторожно, 
Забыл я шум младых проказ, 
Любовь, поэзию, - но вас 
Забыть мне было невозможно. 

И к мысли этой я привык, 
Мой крест несу я без роптанья: 
То иль другое наказанье? 
Не всё ль одно. Я жизнь постиг; 
Судьбе, как турок иль татарин 
За всё я ровно благодарен; 
У бога счастья не прошу 
И молча зло переношу. 
Быть может, небеса Востока 
Меня с ученьем их пророка 
Невольно сблизили. Притом 
И жизнь всечасно кочевая, 
Труды, заботы ночь и днём, 
Всё, размышлению мешая, 
Приводит в первобытный вид 
Больную душу: сердце спит, 
Простора нет воображенью... 
И нет работы голове... 
Зато лежишь в густой траве, 
И дремлешь под широкой тенью 
Чинар иль виноградных лоз; 
Кругом белеются палатки; 
Казачьи тощие лошадки 
Стоят рядком, повеся нос; 
У медных пушек спит прислуга. 
Едва дымятся фитили; 
Попарно цепь стоит вдали; 
Штыки горят под солнцем юга. 
Вот разговор о старине 
В палатке ближней слышен мне; 
Как при Ермолове ходили 
В Чечню, в Аварию, к горам; 
Как там дрались, как мы их били, 
Как доставалося и нам; 
И вижу я неподалёку 
У речки, следуя пророку, 
Мирной татарин свой намаз 
Творит, не подымая глаз; 
А вот кружком сидят другие. 
Люблю я цвет их жёлтых лиц, 
Подобный цвету ноговиц, 
Их шапки, рукава худые, 
Их тёмный и лукавый взор 
И их гортанный разговор. 
Чу - дальний выстрел! Прожужжала 
Шальная пуля... славный звук... 
Вот крик - и снова всё вокруг 
Затихло... Но жара уж спала, 
Ведут коней на водопой, 
Зашевелилася пехота; 
Вот проскакал один, другой! 
Шум, говор. Где вторая рота? 
Что, вьючить? - что же капитан? 
Повозки выдвигайте живо! 
«Савельич!» - «Ой ли!» - «Дай огниво!» 
Подъём ударил барабан - 
Гудит музыка полковая; 
Между колоннами въезжая, 
Звенят орудья. Генерал 
Вперёд со свитой поскакал... 
Рассыпались в широком поле, 
Как пчёлы, с гиком казаки; 
Уж показалися значки 
Там на опушке - два, и боле. 
А вот в чалме один мюрид 
В черкеске красной ездит важно, 
Конь светло-серый весь кипит, 
Он машет, кличет - где отважный? 
Кто выйдет с ним на смертный бой!.. 
Сейчас, смотрите: в шапке чёрной 
Казак пустился гребенской; 
Винтовку выхватил проворно, 
Уж близко... выстрел... лёгкий дым... 
Эй вы, станичники, за ним... 
Что? ранен!.. - Ничего, безделка... - 
И завязалась перестрелка... 

Но в этих сшибках удалых 
Забавы много, толку мало; 
Прохладным вечером, бывало, 
Мы любовалися на них, 
Без кровожадного волненья, 
Как на трагический балет; 
Зато видал я представленья, 
Каких у вас на сцене нет... 

Раз - это было под Гихами - 
Мы проходили тёмный лес; 
Огнём дыша, пылал над нами 
Лазурно-яркий свод небес. 
Нам был обещан бой жестокий. 
Из гор Ичкерии далёкой 
Уже в Чечню на братний зов 
Толпы стекались удальцов. 
Над допотопными лесами 
Мелькали маяки кругом; 
И дым их то вился столпом, 
То расстилался облаками; 
И оживилися леса; 
Скликались дико голоса 
Под их зелёными шатрами. 
Едва лишь выбрался обоз 
В поляну, дело началось; 
Чу! в арьергард орудья просят; 
Вот ружья из кустов выносят, 
Вот тащат за ноги людей 
И кличут громко лекарей; 
А вот и слева, из опушки, 
Вдруг с гиком кинулись на пушки; 
И градом пуль с вершин дерёв 
Отряд осыпан. Впереди же 
Всё тихо - там между кустов 
Бежал поток. Подходим ближе. 
Пустили несколько гранат; 
Ещё подвинулись; молчат; 
Но вот над брёвнами завала 
Ружьё как будто заблистало; 
Потом мелькнуло шапки две; 
И вновь всё спряталось в траве. 
То было грозное молчанье, 
Не долго длилося оно, 
Но в этом странном ожиданье 
Забилось сердце не одно. 
Вдруг залп... глядим: лежат рядами, 
Что нужды? здешние полки 
Народ испытанный... «В штыки, 
Дружнее!» - раздалось за нами. 
Кровь загорелася в груди! 
Все офицеры впереди... 
Верхом помчался на завалы 
Кто не успел спрыгнуть с коня... 
«Ура!» - и смолкло. «Вон кинжалы, 
В приклады!» - и пошла резня. 
И два часа в струях потока 
Бой длился. Резались жестоко, 
Как звери, молча, с грудью грудь, 
Ручей телами запрудили. 
Хотел воды я зачерпнуть... 
(И зной и битва утомили 
Меня), но мутная волна 
Была тепла, была красна. 

На берегу, под тенью дуба, 
Пройдя завалов первый ряд, 
Стоял кружок. Один солдат 
Был на коленах; мрачно, грубо 
Казалось выраженье лиц, 
Но слёзы капали с ресниц, 
Покрытых пылью... на шинели, 
Спиною к дереву, лежал 
Их капитан. Он умирал; 
В груди его едва чернели 
Две ранки; кровь его чуть-чуть 
Сочилась. Но высоко грудь 
И трудно подымалась, взоры 
Бродили страшно, он шептал... 
«Спасите, братцы. - Тащат в горы. 
Постойте - ранен генерал... 
Не слышат...» - Долго он стонал, 
Но всё слабей, и понемногу 
Затих и душу отдал богу; 
На ружья опершись, кругом 
Стояли усачи седые... 
И тихо плакали... потом 
Его остатки боевые 
Накрыли бережно плащом 
И понесли. Тоской томимый 
Им вслед смотрел я недвижимый. 
Меж тем товарищей, друзей 
Со вздохом возле называли; 
Но не нашёл в душе моей 
Я сожаленья, ни печали. 
Уже затихло всё; тела 
Стащили в кучу; кровь текла 
Струёю дымной по каменьям, 
Её тяжелым испареньем 
Был полон воздух. Генерал 
Сидел в тени на барабане 
И донесенья принимал. 
Окрестный лес, как бы в тумане, 
Синел в дыму пороховом. 
А там, вдали, грядой нестройной, 
Но вечно гордой и спокойной, 
Тянулись горы - и Казбек 
Сверкал главой остроконечной. 
И с грустью тайной и сердечной 
Я думал: «Жалкий человек. 
Чего он хочет!.. небо ясно, 
Под небом места много всем, 
Но беспрестанно и напрасно 
Один враждует он - зачем?» 
Галуб прервал моё мечтанье, 
Ударив по плечу; он был 
Кунак мой; я его спросил, 
Как месту этому названье? 
Он отвечал мне: «Валерик, 
А перевесть на ваш язык, 
Так будет речка смерти: верно, 
Дано старинными людьми». 
«А сколько их дралось примерно 
Сегодня?» - «Тысяч до семи». 
«А много горцы потеряли?» 
«Как знать? - зачем вы не считали!» 
«Да! будет, - кто-то тут сказал, - 
Им в память этот день кровавый!» 
Чеченец посмотрел лукаво 
И головою покачал. 

Но я боюся вам наскучить, 
В забавах света вам смешны 
Тревоги дикие войны; 
Свой ум вы не привыкли мучить 
Тяжёлой думой о конце; 
На вашем молодом лице 
Следов заботы и печали 
Не отыскать, и вы едва ли 
Вблизи когда-нибудь видали, 
Как умирают. Дай вам бог 
И не видать: иных тревог 
Довольно есть. В самозабвенье 
Не лучше ль кончить жизни путь? 
И беспробудным сном заснуть 
С мечтой о близком пробужденье? 

Теперь прощайте: если вас 
Мой безыскусственный рассказ 
Развеселит, займёт хоть малость, 
Я буду счастлив. А не так? - 
Простите мне его как шалость 
И тихо молвите: чудак!.. 

1840


В этом стихотворном послании описаны военные события 1840 года - экспедиция отряда генерала Галафеева на левый фланг Кавказской линии и происшедшее 11 июля кровопролитное сражение на речке Валерик в Чечне. Сосланный в кавказскую армию, Лермонтов принимал участие в походе, отличился в сражении при Валерике и был представлен к награде.
Валерик, или Валарик - речка в Чечне, приток Сунжи. Название это происходит от чеченского слова «валлариг» - мёртвый.

Тучи

Тучки небесные, вечные странники! 
Степью лазурною, цепью жемчужною 
Мчитесь вы, будто, как я же, изгнанники, 
С милого севера в сторону южную. 

Кто же вас гонит: судьбы ли решение? 
Зависть ли тайная? злоба ль открытая? 
Или на вас тяготит преступление? 
Или друзей клевета ядовитая? 

Нет, вам наскучили нивы бесплодные... 
Чужды вам страсти и чужды страдания; 
Вечно холодные, вечно свободные, 
Нет у вас родины, нет вам изгнания. 

1840


[1,2]
Положено на музыку 40-а композиторами: Виельгорский, Даргомыжский, Варламов и мн. др.

К портрету

Как мальчик кудрявый, резва, 
Нарядна, как бабочка летом; 
Значенья пустого слова 
В устах её полны приветом. 

Ей нравиться долго нельзя: 
Как цепь, ей несносна привычка, 
Она ускользнёт, как змея, 
Порхнёт и умчится, как птичка. 

Таит молодое чело 
По воле - и радость и горе. 
В глазах - как на небе светло, 
В душе её тёмно, как в море! 

То истиной дышит в ней всё, 
То всё в ней притворно и ложно! 
Понять невозможно её, 
Зато не любить невозможно. 

1840


В 1840 году известный французский художник А. Греведон литографировал портрет петербургской светской красавицы 22-летней графини А. К. Воронцовой-Дашковой. В связи с этим дружески относившийся к ней поэт и написал это посвящение.

А. О. Смирновой

Без вас хочу сказать вам много, 
При вас я слушать вас хочу; 
Но молча вы глядите строго, 
И я в смущении молчу. 
Что ж делать?.. Речью неискусной 
Занять ваш ум мне не дано... 
Всё это было бы смешно, 
Когда бы не было так грустно... 

1840


[2]
Александра Осиповна Смирнова, урождённая Россет (1809-1882), фрейлина царского двора, была дружна с Пушкиным, Жуковским, Гоголем. Лермонтов принадлежал к числу её хороших знакомых.

Благодарность

За всё, за всё тебя благодарю я: 
За тайные мучения страстей, 
За горечь слёз, отраву поцелуя, 
За месть врагов и клевету друзей; 
За жар души, растраченный в пустыне, 
За всё, чем я обманут в жизни был... 
Устрой лишь так, чтобы тебя отныне 
Недолго я ещё благодарил. 

1840


[2]

[А. М. Щербатовой]

   На светские цепи, 
На блеск утомительный бала 
   Цветущие степи 
Украйны она променяла, 

   Но юга родного 
На ней сохранилась примета 
   Среди ледяного, 
Среди беспощадного света. 

   Как ночи Украйны, 
В мерцании звёзд незакатных, 
   Исполнены тайны 
Слова её уст ароматных, 

   Прозрачны и сини, 
Как небо тех стран, её глазки, 
   Как ветер пустыни, 
И нежат и жгут её ласки. 

   И зреющей сливы 
Румянец на щёчках пушистых 
   И солнца отливы 
Играют в кудрях золотистых. 

   И, следуя строго 
Печальной отчизны примеру, 
   В надежду на бога 
Хранит она детскую веру; 

   Как племя родное, 
У чуждых опоры не просит 
   И в гордом покое 
Насмешку и зло переносит; 

   От дерзкого взора 
В ней страсти не вспыхнут пожаром, 
   Полюбит не скоро, 
Зато не разлюбит уж даром. 

1840


Отчего

Мне грустно, потому что я тебя люблю, 
И знаю: молодость цветущую твою 
Не пощадит молвы коварное гоненье. 
За каждый светлый день иль сладкое мгновенье 
Слезами и тоской заплатишь ты судьбе. 
Мне грустно... потому что весело тебе. 

1840


[2]
Высказывалось предположение, что стихотворение обращено к М. А. Щербатовой.

Соседка

Не дождаться мне, видно, свободы, 
А тюремные дни будто годы; 
И окно высоко над землёй! 
И у двери стоит часовой! 

Умереть бы уж мне в этой клетке, 
Кабы не было милой соседки!.. 
Мы проснулись сегодня с зарёй, 
Я кивнул ей слегка головой. 

Разлучив, нас сдружила неволя, 
Познакомила общая доля, 
Породнило желанье одно 
Да с двойною решёткой окно; 

У окна лишь поутру я сяду, 
Волю дам ненасытному взгляду...  
Вот напротив окошечко: стук! 
Занавеска подымется вдруг. 

На меня посмотрела плутовка! 
Опустилась на ручку головка, 
А с плеча, будто сдул ветерок, 
Полосатый скатился платок, 

Но бледна её грудь молодая,  
И сидит она, долго вздыхая, 
Видно, буйную думу тая, 
Всё тоскует по воле, как я. 

Не грусти, дорогая соседка... 
Захоти лишь - отворится клетка, 
И, как божии птички, вдвоём 
Мы в широкое поле порхнём. 

У отца ты ключи мне украдешь, 
Сторожей за пирушку усадишь, 
А уж с тем, что поставлен к дверям, 
Постараюсь я справиться сам. 

Избери только ночь потемнее, 
Да отцу дай вина похмельнее, 
Да повесь, чтобы ведать я мог, 
На окно полосатый платок. 

1840


[1]
Положено на композиторами: Греков, Свиридов и др.

Из Гёте

Горные вершины
Спят во тьме ночной;
Тихие долины
Полны свежей мглой;
Не пылит дорога,
Не дрожат листы...
Подожди немного,
Отдохнёшь и ты.

1840


И скучно и грустно

И скучно и грустно, и некому руку подать 
      В минуту душевной невзгоды... 
Желанья!.. что пользы напрасно и вечно желать?.. 
      А годы проходят - всё лучшие годы! 

Любить... но кого же?.. на время - не стоит труда, 
      А вечно любить невозможно. 
В себя ли заглянешь? - там прошлого нет и следа: 
      И радость, и муки, и всё там ничтожно... 

Что страсти? - ведь рано иль поздно их сладкий недуг 
      Исчезнет при слове рассудка; 
И жизнь, как посмотришь с холодным вниманьем вокруг - 
      Такая пустая и глупая шутка... 

1840


[1,2]
Положено на музыку более чем 20-ю композиторами: Даргомыжский, Гурилев и др.

***

1-е января
Как часто, пёстрою толпою окружён, 
Когда передо мной, как будто бы сквозь сон, 
     При шуме музыки и пляски, 
При диком шёпоте затверженных речей, 
Мелькают образы бездушные людей, 
     Приличьем стянутые маски, 

Когда касаются холодных рук моих 
С небрежной смелостью красавиц городских 
     Давно бестрепетные руки, - 
Наружно погружась в их блеск и суету, 
Ласкаю я в душе старинную мечту, 
     Погибших лет святые звуки. 

И если как-нибудь на миг удастся мне 
Забыться, - памятью к недавней старине 
     Лечу я вольной, вольной птицей; 
И вижу я себя ребёнком, и кругом 
Родные всё места: высокий барский дом 
     И сад с разрушенной теплицей; 

Зелёной сетью трав подёрнут спящий пруд, 
А за прудом село дымится - и встают 
     Вдали туманы над полями. 
В аллею тёмную вхожу я; сквозь кусты 
Глядит вечерний луч, и жёлтые листы 
     Шумят под робкими шагами. 

И странная тоска теснит уж грудь мою; 
Я думаю об ней, я плачу и люблю, 
     Люблю мечты моей созданье 
С глазами, полными лазурного огня, 
С улыбкой розовой, как молодого дня 
     За рощей первое сиянье. 

Так царства дивного всесильный господин - 
Я долгие часы просиживал один, 
     И память их жива поныне 
Под бурей тягостных сомнений и страстей, 
Как свежий островок безвредно средь морей 
     Цветёт на влажной их пустыне. 

Когда ж, опомнившись, обман я узнаю 
И шум толпы людской спугнет мечту мою, 
     На праздник незваную гостью, 
О, как мне хочется смутить весёлость их 
И дерзко бросить им в глаза железный стих, 
     Облитый горечью и злостью!.. 

1840


[2]

***

Есть речи - значенье 
Темно иль ничтожно, 
Но им без волненья 
Внимать невозможно. 

Как полны их звуки 
Безумством желанья! 
В них слезы разлуки, 
В них трепет свиданья. 

Не встретит ответа 
Средь шума мирского 
Из пламя и света 
Рожденное слово; 

Но в храме, средь боя 
И где я ни буду, 
Услышав, его я 
Узнаю повсюду. 

Не кончив молитвы, 
На звук тот отвечу, 
И брошусь из битвы 
Ему я навстречу. 

1839


[2]

Памяти А. И. Одоевского

1

Я знал его: мы странствовали с ним 
В горах востока, и тоску изгнанья 
Делили дружно; но к полям родным 
Вернулся я, и время испытанья 
Промчалося законной чередой; 
А он не дождался минуты сладкой: 
Под бедною походною палаткой 
Болезнь его сразила, и с собой 
В могилу он унёс летучий рой 
Ещё незрелых, тёмных вдохновений, 
Обманутых надежд и горьких сожалений! 

2

Он был рождён для них, для тех надежд, 
Поэзии и счастья... Но, безумный - 
Из детских рано вырвался одежд 
И сердце бросил в море жизни шумной, 
И свет не пощадил - и бог не спас! 
Но до конца среди волнений трудных, 
В толпе людской и средь пустынь безлюдных 
В нём тихий пламень чувства не угас: 
Он сохранил и блеск лазурных глаз, 
И звонкий детский смех, и речь живую, 
И веру гордую в людей и жизнь иную. 

3

Но он погиб далёко от друзей... 
Мир сердцу твоему, мой милый Саша! 
Покрытое землёй чужих полей, 
Пусть тихо спит оно, как дружба наша 
В немом кладбище памяти моей! 
Ты умер, как и многие, без шума, 
Но с твёрдостью. Таинственная дума 
Ещё блуждала на челе твоём, 
Когда глаза закрылись вечным сном; 
И то, что ты сказал перед кончиной, 
Из слушавших тебя не понял ни единый... 

4

И было ль то привет стране родной, 
Названье ли оставленного друга, 
Или тоска по жизни молодой, 
Иль просто крик последнего недуга, 
Кто скажет нам?.. Твоих последних слов 
Глубокое и горькое значенье 
Потеряно... Дела твои, и мненья, 
И думы - всё исчезло без следов, 
Как лёгкий пар вечерних облаков: 
Едва блеснут, их ветер вновь уносит; 
Куда они? зачем? откуда? - кто их спросит... 

5

И после их на небе нет следа, 
Как от любви ребёнка безнадежной, 
Как от мечты, которой никогда 
Он не вверял заботам дружбы нежной... 
Что за нужда?.. Пускай забудет свет 
Столь чуждое ему существованье: 
Зачем тебе венцы его вниманья 
И терния пустых его клевет? 
Ты не служил ему. Ты с юных лет 
Коварные его отвергнул цепи: 
Любил ты моря шум, молчанье синей степи - 

6

И мрачных гор зубчатые хребты... 
И вкруг твоей могилы неизвестной 
Всё, чем при жизни радовался ты, 
Судьба соединила так чудесно: 
Немая степь синеет, и венцом 
Серебряным Кавказ её объемлет; 
Над морем он, нахмурясь, тихо дремлет. 
Как великан склонившись над щитом, 
Рассказам волн кочующих внимая, 
А море Чёрное шумит не умолкая. 

1839


[2]
К странице А. И. Одоевского

Молитва

В минуту жизни трудную 
Теснится ль в сердце грусть, 
Одну молитву чудную 
Твержу я наизусть. 

Есть сила благодатная 
В созвучьи слов живых, 
И дышит непонятная, 
Святая прелесть в них. 

С души как бремя скатится, 
Сомненье далеко - 
И верится, и плачется, 
И так легко, легко... 

1839


[1,2]
Положено на музыку более чем 80-ю композиторами: Гурилев, Н. Титов, Геништа, Глинка и мн. др.

Не верь себе

Que nous font apres tout les vulgaires abois 
De tous ces charlatans, qui donnent de la voix 
Les marchands de pathos et les faiseurs d'emphase 
Et tous les baladins qui dansent sur la phrase? 
A. Barbier 
Не верь, не верь себе, мечтатель молодой, 
   Как язвы, бойся вдохновенья... 
Оно - тяжёлый бред души твоей больной 
   Иль пленной мысли раздраженье. 
В нём признака небес напрасно не ищи: 
   То кровь кипит, то сил избыток! 
Скорее жизнь свою в заботах истощи, 
   Разлей отравленный напиток! 

Случится ли тебе в заветный, чудный миг 
   Отрыть в душе давно безмолвной 
Ещё неведомый и девственный родник, 
   Простых и сладких звуков полный, - 
Не вслушивайся в них, не предавайся им, 
   Набрось на них покров забвенья: 
Стихом размеренным и словом ледяным 
   Не передашь ты их значенья. 

Закрадется ль печаль в тайник души твоей, 
   Зайдёт ли страсть с грозой и вьюгой, - 
Не выходи тогда на шумный пир людей 
   С своею бешеной подругой; 
Не унижай себя. Стыдися торговать 
   То гневом, то тоской послушной 
И гной душевных ран надменно выставлять 
   На диво черни простодушной. 

Какое дело нам, страдал ты или нет? 
   На что нам знать твои волненья, 
Надежды глупые первоначальных лет, 
   Рассудка злые сожаленья? 
Взгляни: перед тобой играючи идёт 
   Толпа дорогою привычной; 
На лицах праздничных чуть виден след забот, 
   Слезы не встретишь неприличной. 

А между тем из них едва ли есть один, 
   Тяжёлой пыткой не измятый, 
До преждевременных добравшийся морщин 
   Без преступленья иль утраты!.. 
Поверь: для них смешон твой плач и твой укор, 
   С своим напевом заучённым, 
Как разрумяненный трагический актёр, 
   Махающий мечом картонным... 

1839


[2]
Какое нам, в конце концов, дело до грубого крика всех этих горланящих шарлатанов, торговцев пафосом, мастеров напыщенности и всех плясунов, танцующих на фразе? - О. Барбье (фр.).

Три пальмы
(Восточное сказание)

В песчаных степях аравийской земли 
Три гордые пальмы высоко росли. 
Родник между ними из почвы бесплодной, 
Журча, пробивался волною холодной, 
Хранимый, под сенью зелёных листов, 
От знойных лучей и летучих песков. 

И многие годы неслышно прошли; 
Но странник усталый из чуждой земли 
Пылающей грудью ко влаге студёной 
Ещё не склонялся под кущей зелёной, 
И стали уж сохнуть от знойных лучей 
Роскошные листья и звучный ручей. 

И стали три пальмы на бога роптать: 
«На то ль мы родились, чтоб здесь увядать? 
Без пользы в пустыне росли и цвели мы, 
Колеблемы вихрем и зноем палимы, 
Ничей благосклонный не радуя взор?.. 
Не прав твой, о небо, святой приговор!» 

И только замолкли - в дали голубой 
Столбом уж крутился песок золотой, 
Звонком раздавались нестройные звуки, 
Пестрели коврами покрытые вьюки, 
И шёл, колыхаясь, как в море челнок, 
Верблюд за верблюдом, взрывая песок. 

Мотаясь, висели меж твёрдых горбов 
Узорные полы походных шатров; 
Их смуглые ручки порой подымали, 
И чёрные очи оттуда сверкали... 
И, стан худощавый к луке наклоня, 
Араб горячил вороного коня. 

И конь на дыбы подымался порой, 
И прыгал, как барс, поражённый стрелой; 
И белой одежды красивые складки 
По плечам фариса вились в беспорядке; 
И с криком и свистом несясь по песку, 
Бросал и ловил он копьё на скаку. 

Вот к пальмам подходит, шумя, караван: 
В тени их весёлый раскинулся стан. 
Кувшины звуча налилися водою, 
И, гордо кивая махровой главою, 
Приветствуют пальмы нежданных гостей, 
И щедро их поит студёный ручей. 

Но только что сумрак на землю упал, 
По корням упругим топор застучал, 
И пали без жизни питомцы столетий! 
Одежду их сорвали малые дети, 
Изрублены были тела их потом, 
И медленно жгли до утра их огнём. 

Когда же на запад умчался туман, 
Урочный свой путь совершал караван; 
И следом печальный на почве бесплодной 
Виднелся лишь пепел седой и холодный; 
И солнце остатки сухие дожгло, 
А ветром их в степи потом разнесло. 

И ныне всё дико и пусто кругом - 
Не шепчутся листья с гремучим ключом: 
Напрасно пророка о тени он просит - 
Его лишь песок раскалённый заносит 
Да коршун хохлатый, степной нелюдим, 
Добычу терзает и щиплет над ним. 

1839


Казачья колыбельная песня

Спи, младенец мой прекрасный, 
   Баюшки-баю. 
Тихо смотрит месяц ясный 
   В колыбель твою. 
Стану сказывать я сказки, 
   Песенку спою; 
Ты ж дремли, закрывши глазки, 
   Баюшки-баю. 

По камням струится Терек, 
   Плещет мутный вал; 
Злой чечен ползёт на берег, 
   Точит свой кинжал; 
Но отец твой старый воин, 
   Закалён в бою: 
Спи, малютка, будь спокоен, 
   Баюшки-баю. 

Сам узнаешь, будет время, 
   Бранное житьё; 
Смело вденешь ногу в стремя 
   И возьмёшь ружьё. 
Я седельце боевое 
   Шёлком разошью... 
Спи, дитя моё родное, 
   Баюшки-баю. 

Богатырь ты будешь с виду 
   И казак душой. 
Провожать тебя я выйду - 
   Ты махнёшь рукой... 
Сколько горьких слёз украдкой 
   Я в ту ночь пролью!.. 
Спи, мой ангел, тихо, сладко, 
   Баюшки-баю. 

Стану я тоской томиться, 
   Безутешно ждать; 
Стану целый день молиться, 
   По ночам гадать; 
Стану думать, что скучаешь 
   Ты в чужом краю... 
Спи ж, пока забот не знаешь, 
   Баюшки-баю. 

Дам тебе я на дорогу 
   Образок святой: 
Ты его, моляся богу, 
   Ставь перед собой; 
Да, готовясь в бой опасный, 
   Помни мать свою... 
Спи, младенец мой прекрасный, 
   Баюшки-баю. 

1838


[1,2]
Положено на музыку прибл. 90-ю композиторами: Н. Титов, Гречанинов, Мясковский и мн. др.

Поэт

Отделкой золотой блистает мой кинжал; 
   Клинок надёжный, без порока; 
Булат его хранит таинственный закал - 
   Наследье бранного востока. 

Наезднику в горах служил он много лет, 
   Не зная платы за услугу; 
Не по одной груди провёл он страшный след 
   И не одну прорвал кольчугу. 

Забавы он делил послушнее раба, 
   Звенел в ответ речам обидным. 
В те дни была б ему богатая резьба 
   Нарядом чуждым и постыдным. 

Он взят за Тереком отважным казаком 
   На хладном трупе господина, 
И долго он лежал заброшенный потом 
   В походной лавке армянина. 

Теперь родных ножон, избитых на войне, 
   Лишён героя спутник бедный, 
Игрушкой золотой он блещет на стене - 
   Увы, бесславный и безвредный! 

Никто привычною, заботливой рукой 
   Его не чистит, не ласкает, 
И надписи его, молясь перед зарёй, 
   Никто с усердьем не читает... 

В наш век изнеженный не так ли ты, поэт, 
   Своё утратил назначенье, 
На злато променяв ту власть, которой свет 
   Внимал в немом благоговенье? 

Бывало, мерный звук твоих могучих слов 
   Воспламенял бойца для битвы, 
Он нужен был толпе, как чаша для пиров, 
   Как фимиам в часы молитвы. 

Твой стих, как божий дух, носился над толпой 
   И, отзыв мыслей благородных, 
Звучал, как колокол на башне вечевой 
   Во дни торжеств и бед народных. 

Но скучен нам простой и гордый твой язык, 
   Нас тешат блёстки и обманы; 
Как ветхая краса, наш ветхий мир привык 
   Морщины прятать под румяны... 

Проснёшься ль ты опять, осмеянный пророк! 
   Иль никогда, на голос мщенья, 
Из золотых ножон не вырвешь свой клинок, 
   Покрытый ржавчиной презренья?.. 

1838


[2]

Дума

Печально я гляжу на наше поколенье! 
Его грядущее - иль пусто, иль темно, 
Меж тем, под бременем познанья и сомненья, 
   В бездействии состарится оно. 
   Богаты мы, едва из колыбели, 
Ошибками отцов и поздним их умом, 
И жизнь уж нас томит, как ровный путь без цели, 
   Как пир на празднике чужом. 

   К добру и злу постыдно равнодушны, 
В начале поприща мы вянем без борьбы; 
Перед опасностью позорно малодушны 
И перед властию - презренные рабы. 
   Так тощий плод, до времени созрелый, 
Ни вкуса нашего не радуя, ни глаз, 
Висит между цветов, пришлец осиротелый, 
И час их красоты - его паденья час! 

Мы иссушили ум наукою бесплодной, 
Тая завистливо от ближних и друзей 
Надежды лучшие и голос благородный 
   Неверием осмеянных страстей. 
Едва касались мы до чаши наслажденья, 
   Но юных сил мы тем не сберегли; 
Из каждой радости, бояся пресыщенья, 
   Мы лучший сок навеки извлекли. 

Мечты поэзии, создания искусства 
Восторгом сладостным наш ум не шевелят; 
Мы жадно бережём в груди остаток чувства - 
Зарытый скупостью и бесполезный клад. 
И ненавидим мы, и любим мы случайно, 
Ничем не жертвуя ни злобе, ни любви, 
И царствует в душе какой-то холод тайный, 
   Когда огонь кипит в крови. 
И предков скучны нам роскошные забавы, 
Их добросовестный, ребяческий разврат; 
И к гробу мы спешим без счастья и без славы, 
   Глядя насмешливо назад. 

Толпой угрюмою и скоро позабытой 
Над миром мы пройдём без шума и следа, 
Не бросивши векам ни мысли плодовитой, 
   Ни гением начатого труда. 
И прах наш, с строгостью судьи и гражданина, 
Потомок оскорбит презрительным стихом, 
Насмешкой горькою обманутого сына 
   Над промотавшимся отцом. 

1838


[2]

***

Гляжу на будущность с боязнью, 
Гляжу на прошлое с тоской 
И, как преступник перед казнью, 
Ищу кругом души родной; 
Придёт ли вестник избавленья 
Открыть мне жизни назначенье, 
Цель упований и страстей, 
Поведать - что мне бог готовил, 
Зачем так горько прекословил 
Надеждам юности моей. 

Земле я отдал дань земную 
Любви, надежд, добра и зла; 
Начать готов я жизнь другую, 
Молчу и жду: пора пришла; 
Я в мире не оставлю брата, 
И тьмой и холодом объята 
Душа усталая моя; 
Как ранний плод, лишённый сока, 
Она увяла в бурях рока 
Под знойным солнцем бытия. 

1838


[2]

Беглец
Горская легенда

Гарун бежал быстрее лани, 
Быстрей, чем заяц от орла; 
Бежал он в страхе с поля брани, 
Где кровь черкесская текла; 
Отец и два родные брата 
За честь и вольность там легли, 
И под пятой у супостата 
Лежат их головы в пыли. 
Их кровь течёт и просит мщенья, 
Гарун забыл свой долг и стыд; 
Он растерял в пылу сраженья 
Винтовку, шашку - и бежит! - 
И скрылся день; клубясь, туманы 
Одели тёмные поляны 
Широкой белой пеленой; 
ПахнУло холодом с востока, 
И над пустынею пророка 
Встал тихо месяц золотой... 
Усталый, жаждою томимый, 
С лица стирая кровь и пот, 
Гарун меж скал аул родимый 
При лунном свете узнаёт; 
Подкрался он, никем не зримый... 
Кругом молчанье и покой, 
С кровавой битвы невредимый 
Лишь он один пришёл домой. 
И к сакле он спешит знакомой, 
Там блещет свет, хозяин дома; 
Скрепясь душой как только мог, 
Гарун ступил через порог; 
Селима звал он прежде другом, 
Селим пришельца не узнал; 
На ложе, мучимый недугом, - 
Один, - он молча умирал... 
«Велик аллах! от злой отравы 
Он светлым ангелам своим 
Велел беречь тебя для славы!» 
- «Что нового?» - спросил Селим, 
Подняв слабеющие вежды, 
И взор блеснул огнём надежды!.. 
И он привстал, и кровь бойца 
Вновь разыгралась в час конца. 
«Два дня мы билися в теснине; 
Отец мой пал, и братья с ним; 
И скрылся я один в пустыне, 
Как зверь преследуем, гоним, 
С окровавлЕнными ногами 
От острых камней и кустов, 
Я шёл безвестными тропами 
По следу вепрей и волков. 
Черкесы гибнут - враг повсюду. 
Прими меня, мой старый друг; 
И вот пророк! твоих услуг 
Я до могилы не забуду!..» 
И умирающий в ответ: 
«Ступай - достоин ты презренья. 
Ни крова, ни благословенья 
Здесь у меня для труса нет!..» 
Стыда и тайной муки полный, 
Без гнева вытерпев упрёк, 
Ступил опять Гарун безмолвный 
За неприветливый порог. 
И, саклю новую минуя, 
На миг остановился он, 
И прежних дней летучий сон 
Вдруг обдал жаром поцелуя 
Его холодное чело. 
И стало сладко и светло 
Его душе; во мраке ночи, 
Казалось, пламенные очи 
Блеснули ласково пред ним, 
И он подумал: я любим, 
Она лишь мной живёт и дышит... 
И хочет он взойти - и слышит, 
И слышит песню старины... 
И стал Гарун бледней луны: 

      Месяц плывёт
      Тих и спокоен,
      А юноша воин
      На битву идёт. 
Ружьё заряжает джигит, 
А дева ему говорит: 
      Мой милый, смелее
      Вверяйся ты року,
      Молися востоку,
      Будь верен пророку,
      Будь славе вернее.
      Своим изменивший
      Изменой кровавой,
      Врага не сразивши,
      Погибнет без славы, 
Дожди его ран не обмоют, 
И звери костей не зароют. 
      Месяц плывёт
      И тих и спокоен,
      А юноша воин
      На битву идёт. 

Главой поникнув, с быстротою 
Гарун свой продолжает путь, 
И крупная слеза порою 
С ресницы падает на грудь... 
Но вот от бури наклонённый 
Пред ним родной белеет дом; 
Надеждой снова ободрённый, 
Гарун стучится под окном. 
Там, верно, тёплые молитвы 
Восходят к небу за него, 
Старуха мать ждёт сына с битвы, 
Но ждёт его не одного!.. 
«Мать, отвори! я странник бедный, 
Я твой Гарун! твой младший сын; 
Сквозь пули русские безвредно 
Пришёл к тебе!»
                - «Один?»
                          - «Один!..» 
- «А где отец и братья?»
                         - «Пали! 
Пророк их смерть благословил, 
И ангелы их души взяли». 
- «Ты отомстил?»
                 - «Не отомстил... 
Но я стрелой пустился в горы, 
Оставил меч в чужом краю, 
Чтобы твои утешить взоры 
И утереть слезу твою...» 
- «Молчи, молчи! гяур лукавый, 
Ты умереть не мог со славой, 
Так удались, живи один. 
Твоим стыдом, беглец свободы, 
Не омрачу я стары годы, 
Ты раб и трус - и мне не сын!..» 
Умолкло слово отверженья, 
И всё кругом объято сном. 
Проклятья, стоны и моленья 
Звучали долго под окном; 
И наконец удар кинжала 
Пресёк несчастного позор... 
И мать поутру увидала... 
И хладно отвернула взор. 
И труп, от праведных изгнанный, 
Никто к кладбИщу не отнёс, 
И кровь с его глубокой раны 
Лизал, рыча, домашний пёс; 
Ребята малые ругались 
Над хладным телом мертвеца, 
В преданьях вольности остались 
Позор и гибель беглеца. 
Душа его от глаз пророка 
Со страхом удалилась прочь; 
И тень его в горах востока 
Поныне бродит в тёмну ночь, 
И под окном поутру рано 
Он в сакли просится, стуча, 
Но, внемля громкий стих Корана, 
Бежит опять под сень тумана, 
Как прежде бегал от меча. 

1838 (?)


Кинжал

Люблю тебя, булатный мой кинжал, 
Товарищ светлый и холодный. 
Задумчивый грузин на месть тебя ковал, 
На грозный бой точил черкес свободный. 

Лилейная рука тебя мне поднесла 
В знак памяти, в минуту расставанья, 
И в первый раз не кровь вдоль по тебе текла, 
Но светлая слеза - жемчужина страданья. 

И чёрные глаза, остановясь на мне, 
Исполнены таинственной печали, 
Как сталь твоя при трепетном огне, 
То вдруг тускнели, то сверкали. 

Ты дан мне в спутники, любви залог немой, 
И страннику в тебе пример не бесполезный: 
Да, я не изменюсь и буду твёрд душой, 
Как ты, как ты, мой друг железный. 

1838


[2]

Ветка Палестины

Скажи мне, ветка Палестины: 
Где ты росла, где ты цвела, 
Каких холмов, какой долины 
Ты украшением была? 

У вод ли чистых Иордана 
Востока луч тебя ласкал, 
Ночной ли ветр в горах Ливана 
Тебя сердито колыхал? 

Молитву ль тихую читали, 
Иль пели песни старины, 
Когда листы твои сплетали 
Солима бедные сыны? 

И пальма та жива ль поныне? 
Всё так же ль манит в летний зной 
Она прохожего в пустыне 
Широколиственной главой? 

Или в разлуке безотрадной 
Она увяла, как и ты, 
И дольний прах ложится жадно 
На пожелтевшие листы?.. 

Поведай: набожной рукою 
Кто в этот край тебя занёс? 
Грустил он часто над тобою? 
Хранишь ты след горючих слёз? 

Иль, божьей рати лучший воин, 
Он был с безоблачным челом, 
Как ты, всегда небес достоин 
Перед людьми и божеством?.. 

Заботой тайною хранима 
Перед иконой золотой, 
Стоишь ты, ветвь Ерусалима, 
Святыни верный часовой! 

Прозрачный сумрак, луч лампады, 
Кивот и крест, символ святой... 
Всё полно мира и отрады 
Вокруг тебя и над тобой. 

1837


***

Спеша на север издалёка, 
Из тёплых и чужих сторон, 
Тебе, Казбек, о страж востока, 
Принёс я, странник, свой поклон. 

Чалмою белою от века 
Твой лоб наморщенный увит, 
И гордый ропот человека 
Твой гордый мир не возмутит. 

Но сердца тихого моленье 
Да отнесут твои скалы 
В надзвёздный край, в твоё владенье, 
К престолу вечному аллы. 

Молю, да снидет день прохладный 
На знойный дол и пыльный путь, 
Чтоб мне в пустыне безотрадной 
На камне в полдень отдохнуть. 

Молю, чтоб буря не застала, 
Гремя в наряде боевом, 
В ущелье мрачного Дарьяла 
Меня с измученным конём. 

Но есть ещё одно желанье! 
Боюсь сказать! - душа дрожит! 
Что, если я со дня изгнанья 
Совсем на родине забыт! 

Найду ль там прежние объятья? 
Старинный встречу ли привет? 
Узнают ли друзья и братья 
Страдальца, после многих лет? 

Или среди могил холодных 
Я наступлю на прах родной 
Тех добрых, пылких, благородных, 
Деливших молодость со мной? 

О, если так! своей метелью, 
Казбек, засыпь меня скорей 
И прах бездомный по ущелью 
Без сожаления развей. 

1837


[2]

***

Я не хочу, чтоб свет узнал 
Мою таинственную повесть; 
Как я любил, за что страдал, 
Тому судья лишь бог да совесть!.. 

Им сердце в чувствах даст отчет, 
У них попросит сожаленья; 
И пусть меня накажет тот, 
Кто изобрёл мои мученья; 

Укор невежд, укор людей 
Души высокой не печалит; 
Пускай шумит волна морей, 
Утёс гранитный не повалит; 

Его чело меж облаков, 
Он двух стихий жилец угрюмый, 
И, кроме бури да громов, 
Он никому не вверит думы... 

1837


Молитва

Я, матерь божия, ныне с молитвою 
Пред твоим образом, ярким сиянием, 
Не о спасении, не перед битвою, 
Не с благодарностью иль покаянием, 

Не за свою молю душу пустынную, 
За душу странника в мире безродного; 
Но я вручить хочу деву невинную 
Тёплой заступнице мира холодного. 

Окружи счастием душу достойную; 
Дай ей сопутников, полных внимания, 
Молодость светлую, старость покойную, 
Сердцу незлобному мир упования. 

Срок ли приблизится часу прощальному 
В утро ли шумное, в ночь ли безгласную - 
Ты восприять пошли к ложу печальному 
Лучшего ангела душу прекрасную. 

1837


***

Расстались мы, но твой портрет 
Я на груди своей храню: 
Как бледный призрак лучших лет, 
Он душу радует мою. 

И, новым преданный страстям, 
Я разлюбить его не мог: 
Так храм оставленный - всё храм, 
Кумир поверженный - всё бог! 

1837


***

Когда волнуется желтеющая нива, 
И свежий лес шумит при звуке ветерка, 
И прячется в саду малиновая слива 
Под тенью сладостной зелёного листка; 

Когда росой обрызганный душистой, 
Румяным вечером иль утра в час златой, 
Из-под куста мне ландыш серебристый 
Приветливо кивает головой; 

Когда студёный ключ играет по оврагу 
И, погружая мысль в какой-то смутный сон, 
Лепечет мне таинственную сагу 
Про мирный край, откуда мчится он, - 

Тогда смиряется души моей тревога, 
Тогда расходятся морщины на челе, - 
И счастье я могу постигнуть на земле, 
И в небесах я вижу бога. 

1837


[2]

Узник

Отворите мне темницу, 
Дайте мне сиянье дня, 
Черноглазую девицу, 
Черногривого коня. 
Я красавицу младую 
Прежде сладко поцелую, 
На коня потом вскочу, 
В степь, как ветер, улечу. 

Но окно тюрьмы высоко, 
Дверь тяжёлая с замком; 
Черноокая далёко, 
В пышном тереме своём; 
Добрый конь в зелёном поле 
Без узды, один, по воле 
Скачет, весел и игрив, 
Хвост по ветру распустив. 

Одинок я - нет отрады: 
Стены голые кругом, 
Тускло светит луч лампады 
Умирающим огнём; 
Только слышно: за дверями 
Звучно-мерными шагами 
Ходит в тишине ночной 
Безответный часовой. 

1837


[1,2]
Положено на музыку 16-ю композиторами: П. Булахов, Дерфельдт, С. Танеев и др.

Бородино

- Скажи-ка, дядя, ведь не даром 
Москва, спалённая пожаром, 
	Французу отдана? 
Ведь были ж схватки боевые, 
Да, говорят, ещё какие! 
Недаром помнит вся Россия 
	Про день Бородина! 

- Да, были люди в наше время, 
Не то, что нынешнее племя: 
	Богатыри - не вы! 
Плохая им досталась доля: 
Немногие вернулись с поля... 
Не будь на то господня воля, 
	Не отдали б Москвы! 
   
Мы долго молча отступали, 
Досадно было, боя ждали, 
	Ворчали старики: 
«Что ж мы? на зимние квартиры? 
Не смеют, что ли, командиры 
Чужие изорвать мундиры 
	О русские штыки?» 

И вот нашли большое поле: 
Есть разгуляться где на воле! 
	Построили редут. 
У наших ушки на макушке! 
Чуть утро осветило пушки 
И леса синие верхушки - 
	Французы тут как тут. 

Забил заряд я в пушку туго 
И думал: угощу я друга! 
	Постой-ка, брат мусью! 
Что тут хитрить, пожалуй к бою; 
Уж мы пойдём ломить стеною, 
Уж постоим мы головою 
	За родину свою! 

Два дня мы были в перестрелке. 
Что толку в этакой безделке? 
	Мы ждали третий день. 
Повсюду стали слышны речи: 
«Пора добраться до картечи!» 
И вот на поле грозной сечи 
	Ночная пала тень. 

Прилёг вздремнуть я у лафета, 
И слышно было до рассвета, 
	Как ликовал француз. 
Но тих был наш бивак открытый: 
Кто кивер чистил весь избитый, 
Кто штык точил, ворча сердито, 
	Кусая длинный ус. 

И только небо засветилось, 
Всё шумно вдруг зашевелилось, 
	Сверкнул за строем строй. 
Полковник наш рождён был хватом: 
Слуга царю, отец солдатам... 
Да, жаль его: сражён булатом, 
	Он спит в земле сырой. 

И молвил он, сверкнув очами: 
«Ребята! не Москва ль за нами? 
	Умрёмте ж под Москвой, 
Как наши братья умирали!» 
И умереть мы обещали, 
И клятву верности сдержали 
	Мы в Бородинский бой. 

Ну ж был денек! Сквозь дым летучий 
Французы двинулись, как тучи, 
	И всё на наш редут. 
Уланы с пёстрыми значками, 
Драгуны с конскими хвостами, 
Все промелькнули перед нами, 
	Все побывали тут. 

Вам не видать таких сражений!.. 
Носились знамена, как тени, 
	В дыму огонь блестел, 
Звучал булат, картечь визжала, 
Рука бойцов колоть устала, 
И ядрам пролетать мешала 
	Гора кровавых тел. 

Изведал враг в тот день немало, 
Что значит русский бой удалый, 
	Наш рукопашный бой!.. 
Земля тряслась - как наши груди; 
Смешались в кучу кони, люди, 
И залпы тысячи орудий 
	Слились в протяжный вой... 

Вот смерклось. Были все готовы 
Заутра бой затеять новый 
	И до конца стоять... 
Вот затрещали барабаны - 
И отступили бусурманы. 
Тогда считать мы стали раны, 
	Товарищей считать. 

Да, были люди в наше время, 
Могучее, лихое племя: 
	Богатыри - не вы. 
Плохая им досталась доля: 
Немногие вернулись с поля. 
Когда б на то не божья воля, 
	Не отдали б Москвы! 

1837


[1]
Положено на музыку 23-я композиторами: Амани, А. Архангельский и др.

Смерть поэта

    Погиб Поэт! - невольник чести - 
    Пал, оклеветанный молвой, 
    С свинцом в груди и жаждой мести, 
    Поникнув гордой головой!.. 
    Не вынесла душа Поэта 
    Позора мелочных обид, 
    Восстал он против мнений света 
    Один, как прежде... и убит! 
    Убит!.. к чему теперь рыданья, 
    Пустых похвал ненужный хор 
    И жалкий лепет оправданья? 
    Судьбы свершился приговор! 
    Не вы ль сперва так злобно гнали 
    Его свободный, смелый дар 
    И для потехи раздували 
    Чуть затаившийся пожар? 
    Что ж? веселитесь... он мучений 
    Последних вынести не мог: 
    Угас, как светоч, дивный гений, 
    Увял торжественный венок. 

    Его убийца хладнокровно 
    Навёл удар... спасенья нет: 
    Пустое сердце бьётся ровно, 
    В руке не дрогнул пистолет. 
    И что за диво?... издалёка, 
    Подобный сотням беглецов, 
    На ловлю счастья и чинов 
    Заброшен к нам по воле рока; 
    Смеясь, он дерзко презирал 
    Земли чужой язык и нравы; 
    Не мог щадить он нашей славы; 
    Не мог понять в сей миг кровавый, 
    На что он руку поднимал!.. 

    И он убит - и взят могилой, 
    Как тот певец, неведомый, но милый, 
    Добыча ревности глухой, 
    Воспетый им с такою чудной силой, 
Сражённый, как и он, безжалостной рукой. 

Зачем от мирных нег и дружбы простодушной 
Вступил он в этот свет завистливый и душный 
Для сердца вольного и пламенных страстей? 
Зачем он руку дал клеветникам ничтожным, 
Зачем поверил он словам и ласкам ложным, 
  Он, с юных лет постигнувший людей?.. 

И прежний сняв венок - они венец терновый, 
Увитый лаврами, надели на него: 
  Но иглы тайные сурово 
  Язвили славное чело; 
Отравлены его последние мгновенья 
Коварным шёпотом насмешливых невежд, 
  И умер он - с напрасной жаждой мщенья, 
С досадой тайною обманутых надежд. 
  Замолкли звуки чудных песен, 
  Не раздаваться им опять: 
  Приют певца угрюм и тесен, 
  И на устах его печать. 	

  А вы, надменные потомки 
Известной подлостью прославленных отцов, 
Пятою рабскою поправшие обломки 
Игрою счастия обиженных родов! 
Вы, жадною толпой стоящие у трона, 
Свободы, Гения и Славы палачи! 
  Таитесь вы под сению закона, 
  Пред вами суд и правда - всё молчи!.. 
Но есть и божий суд, наперсники разврата! 
  Есть грозный суд: он ждёт; 
  Он не доступен звону злата, 
И мысли и дела он знает наперёд. 
Тогда напрасно вы прибегнете к злословью: 
  Оно вам не поможет вновь, 
И вы не смоете всей вашей чёрной кровью 
  Поэта праведную кровь! 

1837


[2]

Эпиграмма

Стыдить лжеца, шутить над дураком 
И спорить с женщиной - всё то же, 
   Что черпать воду решетом: 
От сих троих избавь нас, боже!.. 

?


***

Никто моим словам не внемлет... я один. 
День гаснет... красными рисуясь полосами, 
На запад уклонились тучи, и камин 
Трещит передо мной. Я полон весь мечтами 
О будущем... и дни мои толпой 
Однообразною проходят предо мной, 
И тщетно я ищу смущёнными очами 
Меж них хоть день один, отмеченный судьбой! 

?


К ***

Я не унижусь пред тобою; 
Ни твой привет, ни твой укор 
Не властны над моей душою. 
Знай: мы чужие с этих пор. 
Ты позабыла: я свободы 
Для зблужденья не отдам; 
И так пожертвовал я годы 
Твоей улыбке и глазам, 
И так я слишком долго видел 
В тебе надежду юных дней 
И целый мир возненавидел,  
Чтобы тебя любить сильней. 
Как знать, быть может, те мгновенья, 
Что протекли у ног твоих, 
Я отнимал у вдохновенья! 
А чем ты заменила их? 
Быть может, мыслею небесной 
И силой духа убеждён, 
Я дал бы миру дар чудесный, 
А мне за то бессмертье он? 
Зачем так нежно обещала 
Ты заменить его венец, 
Зачем ты не была сначала, 
Какою стала наконец! 
Я горд! - прости! люби другого, 
Мечтай любовь найти в другом; 
Чего б то ни было земного 
Я не соделаюсь рабом. 
К чужим горам, под небо юга 
Я удалюся, может быть; 
Но слишком знаем мы друг друга, 
Чтобы друг друга позабыть. 
Отныне стану наслаждаться 
И в страсти стану клясться всем; 
Со всеми буду я смеяться, 
А плакать не хочу ни с кем; 
Начну обманывать безбожно, 
Чтоб не любить, как я любил, - 
Иль женщин уважать возможно, 
Когда мне ангел изменил? 
Я был готов на смерть и муку 
И целый мир на битву звать, 
Чтобы твою младую руку - 
Безумец! - лишний раз пожать! 
Не знав коварную измену, 
Тебе я душу отдавал; 
Такой души ты знала ль цену? 
Ты знала - я тебя не знал! 

1832


Парус

Белеет парус одинокой 
В тумане моря голубом!.. 
Что ищет он в стране далекой? 
Что кинул он в краю родном?.. 

Играют волны - ветер свищет, 
И мачта гнётся и скрыпит... 
Увы, - он счастия не ищет 
И не от счастия бежит! 

Под ним струя светлей лазури, 
Над ним луч солнца золотой... 
А он, мятежный, просит бури, 
Как будто в бурях есть покой! 

1832


[1]
Положено на музыку 70-ю композиторами: Варламов, Маренич, Ребиков, Рубинштейн, Свиридов, Шебалин и мн. др.

***

Я жить хочу! хочу печали 
Любви и счастию назло; 
Они мой ум избаловали 
И слишком сгладили чело. 
Пора, пора насмешкам света 
Прогнать спокойствия туман; 
Что без страданий жизнь поэта? 
И что без бури океан? 
Он хочет жить ценою муки, 
Ценой томительных забот. 
Он покупает неба звуки, 
Он даром славы не берёт. 

1832


[2]

***

Нет, я не Байрон, я другой, 
Ещё неведомый избранник, 
Как он, гонимый миром странник, 
Но только с русскою душой. 
Я раньше начал, кончу ране, 
Мой ум немного совершит; 
В душе моей, как в океане, 
Надежд разбитых груз лежит. 
Кто может, океан угрюмый, 
Твои изведать тайны? Кто 
Толпе мои расскажет думы? 
Я - или бог - или никто! 

1832


***

Я не люблю тебя; страстей 
И мук умчался прежний сон; 
Но образ твой в душе моей 
Всё жив, хотя бессилен он; 
Другим предавшися мечтам, 
Я всё забыть его не мог; 
Так храм оставленный - всё храм, 
Кумир поверженный - всё бог! 

1831


Чаша жизни

         1

Мы пьём из чаши бытия 
   С закрытыми очами, 
Златые омочив края 
   Своими же слезами; 

         2

Когда же перед смертью с глаз 
   Завязка упадает, 
И всё, что обольщало нас, 
   С завязкой исчезает; 

         3

Тогда мы видим, что пуста 
  Была златая чаша, 
Что в ней напиток был - мечта, 
  И что она - не наша! 

1831


Додо

Умеешь ты сердца тревожить,
Толпу очей остановить,
Улыбкой гордой уничтожить,
Улыбкой нежной оживить;
Умеешь ты польстить случайно
С холодной важностью лица
И умника унизить тайно,
Взяв пылко сторону глупца!
Как в Талисмане стих небрежный,
Как над пучиною мятежной
Свободный парус челнока,
Ты беззаботна и легка.
Тебя не понял север хладный;
В наш круг ты брошена судьбой,
Как божество страны чужой,
Как в день печали миг отрадный!

1831


Ангел

По небу полуночи ангел летел, 
   И тихую песню он пел, 
И месяц, и звёзды, и тучи толпой 
   Внимали той песне святой. 

Он пел о блаженстве безгрешных духов 
   Под кущами райских садов, 
О Боге великом он пел, и хвала 
   Его непритворна была. 

Он душу младую в объятиях нёс 
   Для мира печали и слёз; 
И звук его песни в душе молодой 
   Остался - без слов, но живой. 

И долго на свете томилась она, 
   Желанием чудным полна, 
И звуков небес заменить не могли 
   Ей скучные песни земли. 

1831


Предсказание

Настанет год, России чёрный год, 
Когда царей корона упадёт; 
Забудет чернь к ним прежнюю любовь, 
И пища многих будет смерть и кровь; 
Когда детей, когда невинных жён 
Низвергнутый не защитит закон; 
Когда чума от смрадных, мёртвых тел 
Начнёт бродить среди печальных сел, 
Чтобы платком из хижин вызывать, 
И станет глад сей бедный край терзать; 
И зарево окрасит волны рек: 
В тот день явится мощный человек, 
И ты его узнаешь - и поймёшь, 
Зачем в руке его булатный нож; 
И горе для тебя! - твой плач, твой стон 
Ему тогда покажется смешон; 
И будет всё ужасно, мрачно в нём, 
Как плащ его с возвышенным челом.  

1830


Нищий

У врат обители святой 
Стоял просящий подаянья 
Бедняк иссохший, чуть живой 
От глада, жажды и страданья. 

Куска лишь хлеба он просил, 
И взор являл живую муку, 
И кто-то камень положил 
В его протянутую руку. 

Так я молил твоей любви 
С слезами горькими, с тоскою; 
Так чувства лучшие мои 
Обмануты навек тобою! 

1830


[1,2]

К ***

Не думай, чтоб я был достоин сожаленья, 
Хотя теперь слова мои печальны, - нет; 
Нет! все мои жестокие мученья - 
Одно предчувствие гораздо больших бед. 

Я молод; но кипят на сердце звуки, 
И Байрона достигнуть я б хотел: 
У нас одна душа, одни и те же муки, - 
О, если б одинаков был удел!.. 

Как он, ищу забвенья и свободы, 
Как он, в ребячестве пылал уж я душой. 
Любил закат в горах, пенящиеся воды 
И бурь земных и бурь небесных вой. 

Как он, ищу спокойствия напрасно, 
Гоним повсюду мыслию одной. 
Гляжу назад - прошедшее ужасно; 
Гляжу вперёд - там нет души родной! 

1830


[2]

Опасение

Страшись любви: она пройдёт, 
Она мечтой твой ум встревожит, 
Тоска по ней тебя убьёт, 
Ничто воскреснуть не поможет. 

Краса, любимая тобой, 
Тебе отдаст, положим, руку... 
Года мелькнут... летун седой 
Укажет вечную разлуку... 

И беден, жалок будешь ты, 
Глядящий с кресел иль подушки 
На безобразные черты 
Твоей докучливой старушки, 

Коль мысли о былых летах 
В твой ум закрадутся порою 
И вспомнишь, как на сих щеках 
Играло жизнью молодою... 

Без друга лучше жизнь влачить 
И к смерти радостней клониться, 
Чем два удара выносить 
И сердцем о двоих крушиться!.. 

1830


Благодарю!

Благодарю!.. Вчера моё признанье 
И стих мой ты без смеха приняла; 
Хоть ты страстей моих не поняла, 
Но за твоё притворное вниманье 
                               Благодарю! 

В другом краю ты некогда пленяла, 
Твой чудный взор и острота речей 
Останутся навек в душе моей, 
Но не хочу, чтобы ты мне сказала: 
                               Благодарю! 

Я б не желал умножить в цвете жизни 
Печальную толпу твоих рабов 
И от тебя услышать, вместо слов 
Язвительной, жестокой укоризны: 
                               Благодарю! 

О, пусть холодность мне твой взор покажет, 
Пусть он убьёт надежды и мечты 
И всё, что в сердце возродила ты; 
Душа моя тебе тогда лишь скажет: 
                               Благодарю! 

1830


Вечер после дождя

Гляжу в окно: уж гаснет небосклон, 
Прощальный луч на вышине колонн, 
На куполах, на трубах и крестах 
Блестит, горит в обманутых очах; 
И мрачных туч огнистые края 
Рисуются на небе как змея, 
И ветерок, по саду пробежав, 
Волнует стебли омочённых трав... 
Один меж них приметил я цветок, 
Как будто перл, покинувший восток, 
На нём вода блистаючи дрожит, 
Главу свою склонивши, он стоит, 
Как девушка в печали роковой: 
Душа убита, радость над душой; 
Хоть слёзы льёт из пламенных очей, 
Но помнит всё о красоте своей. 

1830


Молитва

Не обвиняй меня, всесильный, 
И не карай меня, молю, 
За то, что мрак земли могильный 
С её страстями я люблю; 
За то, что редко в душу входит 
Живых речей твоих струя, 
За то, что в заблужденье бродит 
Мой ум далёко от тебя; 
За то, что лава вдохновенья 
Клокочет на груди моей; 
За то, что дикие волненья 
Мрачат стекло моих очей; 
За то, что мир земной мне тесен, 
К тебе ж проникнуть я боюсь, 
И часто звуком грешных песен 
Я, боже, не тебе молюсь. 

Но угаси сей чудный пламень, 
Всесожигающий костёр, 
Преобрати мне сердце в камень, 
Останови голодный взор; 
От страшной жажды песнопенья 
Пускай, творец, освобожусь, 
Тогда на тесный путь спасенья 
К тебе я снова обращусь. 

1829


Монолог

Поверь, ничтожество есть благо в здешнем свете. 
К чему глубокие познанья, жажда славы, 
Талант и пылкая любовь свободы, 
Когда мы их употребить не можем? 
Мы, дети севера, как здешные растенья, 
Цветём недолго, быстро увядаем... 
Как солнце зимнее на сером небосклоне, 
Так пасмурна жизнь наша. Так недолго 
Её однообразное теченье... 
И душно кажется на родине, 
И сердцу тяжко, и душа тоскует... 
Не зная ни любви, ни дружбы сладкой, 
Средь бурь пустых томится юность наша, 
И быстро злобы яд её мрачит, 
И нам горька остылой жизни чаша; 
И уж ничто души не веселит. 

1829


***

Боюсь не смерти я. О нет! 
Боюсь исчезнуть совершенно. 
Хочу, чтоб труд мой вдохновенный 
Когда-нибудь увидел свет; 
Хочу - и снова затрудненье! 
Зачем? что пользы будет мне? 

Моё свершится разрушенье 
В чужой, неведомой стране. 
Я не хочу бродить меж вами 
По разрушении! - Творец. 
На то ли я звучал струнами, 
На то ли создан был певец? 
На то ли вдохновенье, страсти 
Меня к могиле привели? 
И нет в душе довольно власти - 
Люблю мучения земли. 

И этот образ, он за мною 
В могилу силится бежать, 
Туда, где обещал мне дать 
Ты место к вечному покою. 
Но чувствую: покоя нет, 
И там и там его не будет; 
Тех длинных, тех жестоких лет 
Страдалец вечно не забудет!.. 

1829


Осень

Листья в поле пожелтели, 
И кружатся и летят; 
Лишь в бору поникши ели 
Зелень мрачную хранят. 

Под нависшею скалою, 
Уж не любит, меж цветов, 
Пахарь отдыхать порою 
От полуденных трудов. 

Зверь, отважный, поневоле 
Скрыться где-нибудь спешит. 
Ночью месяц тускл, и поле 
Сквозь туман лишь серебрит. 

1828


Неведомый избранник

Брак родителей Лермонтова - богатой наследницы М. М. Арсеньевой (1795-1817) и армейского капитана Ю. П. Лермонтова (1773-1831) - был неудачным. Ранняя смерть матери и ссора отца с бабушкой - Е. А. Арсеньевой - тяжело сказались на формировании личности поэта. Лермонтов воспитывался у бабушки в имении Тарханы Пензенской губернии; получил превосходное домашнее образование (иностранные языки, рисование, музыка). Романтический культ отца и соответствующая трактовка семейного конфликта отразились позднее в драмах Menschen und Leidenschaften («Люди и страсти», 1830), «Странный человек» (1831). Значимы для формирования Лермонтова и предания о легендарном основоположнике его рода - шотландском поэте Томасе Лермонте. К сильным впечатлениям детства относятся поездки на Кавказ (1820, 1825).

С 1827 Лермонтов живёт в Москве. Он обучается в Московском университетском благородном пансионе (сентябрь 1828 - март 1830), позднее в Московском университете (сентябрь 1830 - июнь 1832) на нравственно-политическом, затем словесном отделении.

Ранние поэтические опыты Лермонтова свидетельствуют об азартном и бессистемном чтении предромантической и романтической словесности: наряду с Дж. Г. Байроном и А. С. Пушкиным для него важны Ф. Шиллер, В. Гюго, К. Н. Батюшков, философская лирика любомудров; в стихах масса заимствованных строк (фрагментов) из сочинений самых разных авторов - от М. В. Ломоносова до современных ему поэтов. Не мысля себя профессиональным литератором и не стремясь печататься, Лермонтов ведёт потаённый лирический дневник, где чужие, иногда контрастные формулы служат выражением сокровенной правды о великой и непонятой душе. Пережитые в 1830-32 увлечения Е. А. Сушковой, Н. Ф. Ивановой, В. А. Лопухиной становятся материалом для соответствующих лирико-исповедальных циклов, где за конкретными обстоятельствами скрывается вечный, трагический конфликт. Одновременно идёт работа над романтическими поэмами - от откровенно подражательных «Черкесов» (1828) до вполне профессиональных «Измаил-бея» и «Литвинки» (обе 1832), свидетельствующих об усвоении Лермонтовым жанрового (байроновско-пушкинского) канона (исключительность главного героя, «вершинность» композиции, «недосказанность» сюжета, экзотический или исторический колорит). К началу 1830-х гг. обретены «магистральные» герои поэтической системы Лермонтова, соотнесённые с двумя разными жизненными и творческими стратегиями, с двумя трактовками собственной личности: падший дух, сознательно проклявший мир и избравший зло (первая редакция поэмы «Демон», 1829), и безвинный, чистый душой страдалец, мечтающий о свободе и естественной гармонии (поэма «Исповедь», 1831, явившаяся прообразом поэмы «Мцыри»). Контрастность этих трактовок не исключает внутреннего родства, обеспечивающего напряжённую антитетичность характеров всех главных лермонтовских героев и сложность авторской оценки.

Смутное время

Оставив по не совсем ясным причинам университет, Лермонтов в 1832 переезжает в Петербург и поступает в Школу гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров; выпущен корнетом Лейб-гвардии гусарского полка в 1834. Место высокой поэзии занимает непечатное стихотворство («Юнкерские поэмы»), место трагического избранника - циничный бретёр, сниженный двойник «демона». В то же время идёт работа над романом «Вадим» (не закончен), где ультраромантические мотивы и стилистические ходы (родство «ангела» и «демона», «поэзия безобразности», языковая экспрессия) сопутствуют тщательной обрисовке исторического фона (восстание Пугачёва). «Демоническая» линия продолжается в неоконченном романе из современной жизни «Княгиня Лиговская» (1836) и драме «Маскарад». Последней Лермонтов придавал особое значение: он трижды подаёт её в цензуру и дважды переделывает.

Поэт поколения

К началу 1837 у Лермонтова нет литературного статуса: многочисленные стихотворения (среди них признанные в будущем шедеврами «Ангел», 1831; «Парус», 1831; «Русалка», 1832; «Умирающий гладиатор», 1836; поэма «Боярин Орша», 1835-36) в печать не отданы, романы не закончены, «Маскарад» не пропущен цензурой, опубликованная (по неподтверждённым сведениям без ведома автора) поэма «Хаджи Абрек» (1834) резонанса не вызвала, связей в литературном мире нет (значима «невстреча» с Пушкиным). Слава к Лермонтову приходит в одночасье - со стихотворением «Смерть поэта» (1937), откликом на последнюю дуэль Пушкина. Текст широко распространяется в списках, получает высокую оценку как в пушкинском кругу, так и у публики, расслышавшей в этих стихах собственную боль и возмущение. Заключительные строки стихотворения с резкими выпадами против высшей аристократии вызвали гнев Николая I. 18 февраля Лермонтов был арестован и вскоре переведён прапорщиком в Нижегородский драгунский полк на Кавказ.

Ссылка продлилась до октября 1837: Лермонтов изъездил Кавказ, побывал в Тифлисе, лечился на водах (здесь произошло знакомство со ссыльными декабристами, в том числе поэтом А. И. Одоевским, а также с В. Г. Белинским); изучал восточный фольклор (запись сказки «Ашик-Кериб»). Публикация в 1837 стихотворения «Бородино» упрочила славу поэта.

С апреля 1838 по апрель 1840 Лермонтов служит в Лейб-гвардии гусарском полку, уверенно завоёвывая «большой свет» и мир литературы. Устанавливаются связи с пушкинским кругом - семейством Карамзиных, П. А. Вяземским, В. А. Жуковским (благодаря посредничеству последнего в «Современнике» в 1838 печатается поэма «Тамбовская казначейша») и А. А. Краевским (публикация «Песни про царя Ивана Васильевича...» в редактируемых Краевским «Литературных прибавлениях к «Русскому инвалиду», 1838; систематическое сотрудничество с возглавленным Краевским в 1839 журналом «Отечественные записки»). Лермонтов входит в фрондёрско-аристократический «кружок шестнадцати».

В зрелой лирике Лермонтова доминирует тема современного ему общества - безвольного, рефлексирующего, не способного на деяние, страсть, творчество. Не отделяя себя от больного поколения («Дума», 1838), высказывая сомнения в возможности существования поэзии здесь и сейчас («Поэт», 1838; «Не верь себе», 1839; «Журналист, читатель и писатель», 1840), скептически оценивая жизнь как таковую («И скучно и грустно...», 1840), Лермонтов ищет гармонию в эпическом прошлом («Бородино», «Песня про царя Ивана Васильевича...», где демонический герой-опричник терпит поражение от хранителя нравственных устоев), в народной культуре («Казачья колыбельная песня», 1838), в чувствах ребёнка («Как часто пёстрою толпою окружён...», 1840) или человека, сохранившего детское мировосприятие («Памяти А. И. О[доевского]», 1839; [А. М. Щербатовой], 1840). Богоборчество («Благодарность», 1840), мотивы невозможности любви и губительной красоты («Три пальмы», 1839; «Утёс», «Тамара», «Листок», «Морская царевна», все 1841) соседствуют с поиском душевной умиротворённости, связываемой то с деидеологизированной национальной традицией («Родина», «Спор», оба 1841), то с мистическим выходом за пределы земной обречённости («Выхожу один я на дорогу...», 1841). То же напряжённое колебание между полюсами мироотрицания и любви к бытию, между земным и небесным, проклятьем и благословением присуще вершинным поэмам Лермонтова - последней редакции «Демона» и «Мцыри» (обе 1839).

В 1838-40 написан роман «Герой нашего времени»: первоначально составившие его разножанровые новеллы печатались в «Отечественных записках» и, возможно, не предполагали циклизации. В романе пристально исследуется феномен современного человека; тщательно анализируются антиномии, присущие и поэтическому миру Лермонтова. Появление отдельного издания романа (апрель 1840) и единственного прижизненного сборника «Стихотворения М. Лермонтова» (октябрь 1840; включены «Мцыри», «Песня про царя Ивана Васильевича...», 26 стихотворений) стали ключевыми литературными событиями эпохи, вызвали критическую полемику, особое место в которой принадлежит статьям Белинского.

Неожиданный финал

Дуэль Лермонтова с сыном французского посла Э. де Барантом (февраль 1840) привела к аресту и переводу в Тенгинский пехотный полк. Через Москву (встречи со славянофилами и Н. В. Гоголем на его именинном обеде) поэт отбывает на Кавказ, где принимает участие в боевых действиях (сражение на речке Валерик, описанное в стихотворении «Я к вам пишу случайно, - право...»), за что представляется к наградам (вычеркнут из списков императором Николаем I). В январе 1841 отбывает в Петербург, где, просрочив двухмесячный отпуск, находится до 14 апреля, вращаясь в литературных и светских кругах. Лермонтов обдумывает планы отставки и дальнейшей литературной деятельности (известен замысел исторического романа; есть сведения о намерении приняться за издание журнала); в Петербурге и после отъезда из него одно за другим пишутся гениальные стихотворения (в. т. ч. указанные выше).

Возвращаясь на Кавказ, Лермонтов задерживается в Пятигорске для лечения на минеральных водах. Случайная ссора с соучеником по юнкерской школе Н. С. Мартыновым приводит к «вечно печальной дуэли» (В. В. Розанов) и гибели поэта.

А. С. Немзер


[Статьи (2) о М. Лермонтове]


Стихотворения взяты из книг:

1. Песни русских поэтов: Сборник в 2-х т. - Л.: Советский писатель, 1988
2. Русская лирика XIX века. - М.: Художественная литература, 1986