Главное меню

Николай Клюев

Николай Клюев. Nikolai Klyuev

Клюев Николай Алексеевич [10 (22) октября 1884, д. Коштуг Вытегорского уезда Олонецкой губернии (ныне Вологодской области) - между 23 и 25 октября 1937, Сибирская ж.д.], русский поэт. Поэзия крестьянской патриархальности, противостоящей индустриальному Западу, стремление открыть в «избяной Руси» древнюю духовную культуру, мистико-романтическая интерпретация русского национального характера, народно-мифологическая символика, религиозность. Сборники «Сосен перезвон» (1912), «Песнослов» (кн. 1-2, 1919), «Изба и поле» (1928), поэма «Погорельщина» (опубликована 1987), «Песнь о Великой Матери» (опубликована 1991). Репрессирован; реабилитирован посмертно.

Подробнее

Поэмы (3):

Стихи (29):

***
(Из цикла «Ленин»)

Есть в Ленине керженский дух, 
Игуменский окрик в декретах, 
Как будто истоки разрух 
Он ищет в «Поморских ответах». 

Мужицкая ныне земля, 
И церковь - не наймит казённый, 
Народный испод шевеля, 
Несётся глагол краснозвонный. 

Нам красная молвь по уму: 
В ней пламя, цветенье сафьяна, - 
То Чёрной Неволи басму 
Попрала стопа Иоанна. 

Борис, златоордный мурза, 
Трезвонит Иваном Великим, 
А Лениным - вихрь и гроза 
Причислены к ангельским ликам. 

Есть в Смольном потёмки трущоб 
И привкус хвои с костяникой, 
Там нищий колодовый гроб 
С останками Руси великой. 

«Куда схоронить мертвеца», - 
Толкует удалых ватага. 
Позёмкой пылит с Коневца, 
И плещется взморье-баклага. 

Спросить бы у тучки, у звёзд, 
У зорь, что румянят ракиты… 
Зловещ и пустынен погост, 
Где царские бармы зарыты. 

Их ворон-судьба стережёт 
В глухих преисподних могилах… 
О чём же тоскует народ 
В напевах татарско-унылых? 

1918


Красная песня

Распахнитесь, орлиные крылья, 
Бей, набат, и гремите, грома, - 
Оборвалися цепи насилья, 
И разрушена жизни тюрьма! 
Широки черноморские степи, 
Буйна Волга, Урал златоруд, - 
Сгинь, кровавая плаха и цепи, 
Каземат и неправедный суд! 
   За Землю, за Волю, за Хлеб трудовой 
   Идём мы на битву с врагами, - 
   Довольно им властвовать нами! 
   На бой, на бой! 
Пролетела над Русью жар-птица, 
Ярый гнев зажигая в груди… 
Богородица наша Землица, - 
Вольный хлеб мужику уроди! 
Сбылись думы и давние слухи, - 
Пробудился народ-Святогор; 
Будет мёд на домашней краюхе, 
И на скатерти ярок узор. 
   За Землю, за Волю, за Хлеб трудовой 
   Идём мы на битву с врагами, - 
   Довольно им властвовать нами! 
   На бой, на бой! 
Хлеб да соль, Костромич и Волынец, 
Олончанин, Москвич, Сибиряк! 
Наша Волюшка - божий гостинец - 
Человечеству светлый маяк! 
От Байкала до тёплого Крыма 
Расплеснётся ржаной океан… 
Ослепительней риз серафима 
Заревой Святогоров кафтан. 
   За Землю, за Волю, за Хлеб трудовой 
   Идём мы на битву с врагами, - 
   Довольно им властвовать нами! 
   На бой, на бой! 
Ставьте ж свечи мужицкому Спасу! 
Знанье - брат и Наука - сестра, 
Лик пшеничный, с брадой солнцевласой - 
Воплощенье любви и добра! 
Оку Спасову сумрак несносен, 
Ненавистен телец золотой; 
Китеж-град, ладан Саровских сосен - 
Вот наш рай вожделенный, родной. 
   За Землю, за Волю, за Хлеб трудовой 
   Идём мы на битву с врагами, - 
   Довольно им властвовать нами! 
   На бой, на бой! 
Верьте ж, братья, за чёрным ненастьем 
Блещет солнце - господне окно; 
Чашу с кровью - всемирным причастьем 
Нам испить до конца суждено. 
   За Землю, за Волю, за Хлеб трудовой 
   Идём мы на битву с врагами, - 
   Довольно им властвовать нами! 
   На бой, на бой! 

1918


Труд

Свить сенный воз мудрее, чем создать 
«Войну и мир» иль Шиллера балладу. 
Бредёте вы по золотому саду, 
Не смея плод оброненный поднять. 

В нём ключ от врат в Украшенный чертог, 
Где слово - жрец, а стих - раджа алмазный, 
Туда въезжают возы без дорог 
С билетом: Пот и Труд многообразный. 

Батрак, погонщик, плотник и кузнец 
Давно бессмертны и богам причастны: 
Вы оттого печальны и несчастны, 
Что под ярмо не нудили крестец, 

Что ваши груди, ягодицы, пятки 
Не случены с киркой, с лопатой, с хомутом. 
В воронку адскую стремяся без оглядки, 
Вы Детство и Любовь пугаете Трудом. 

Он с молотом в руках, в медвежьей дикой шкуре, 
Где заблудился вихрь, тысячелетий страх, 
Обвалы горные в его словах о буре, 
И кедровая глубь в дремучих волосах. 

[1918]


***

Я - посвящённый от народа, 
На мне великая печать, 
И на чело своё природа 
Мою прияла благодать. 

Вот почему на речке-ряби, 
В ракитах ветер-Алконост 
Поёт о Мекке и арабе, 
Прозревших лик карельских звёзд. 

Все племена в едином слиты: 
Алжир, оранжевый Бомбей 
В кисете дедовском зашиты 
До золотых, воскресных дней. 

Есть в сивке доброе, слоновье, 
И в елях финиковый шум, - 
Как гость в зырянское зимовье 
Приходит пёстрый Эрзерум. 

Китай за чайником мурлычет, 
Чикаго смотрит чугуном… 
Не Ярославна рано кычет 
На забороле городском, - 

То богоносный дух поэта 
Над бурной родиной парит; 
Она в громовый плащ одета, 
Перековав луну на щит. 

Левиафан, Молох с Ваалом - 
Её враги. Смертелен бой. 
Но кроток луч над Валаамом, 
Целуясь с ладожской волной. 

А там, где снежную Печору 
Полою застит небосклон, 
В окно к тресковому помору 
Стучится дед - пурговый сон. 

Пусть кладенечные изломы 
Врагов, как молния, разят, - 
Есть на Руси живые дрёмы, 
Невозмутимый, светлый сад. 

Он в вербной слёзке, в думе бабьей, 
В богоявленье наяву, 
И в дудке ветра об арабе, 
Прозревшем Звёздную Москву. 

[1918]


***

Из подвалов, из тёмных углов, 
От машин и печей огнеглазых 
Мы восстали могучей громов, 
Чтоб увидеть всё небо в алмазах, 
Уловить серафимов хвалы, 
Причаститься из Спасовой чаши! 
Наши юноши - в тучах орлы, 
Звёзд задумчивей девушки наши. 

Город-дьявол копытами бил, 
Устрашая нас каменным зевом. 
У страдальческих тёплых могил 
Обручились мы с пламенным гневом. 
Гнев повёл нас на тюрьмы, дворцы, 
Где на правду оковы ковались… 
Не забыть, как с детями отцы 
И с невестою милый прощались… 

Мостовые расскажут о нас, 
Камни знают кровавые были… 
В золотой, победительный час 
Мы сражённых орлов схоронили. 
Поле Марсово - красный курган, 
Храм победы и крови невинной… 
На державу лазоревых стран 
Мы помазаны кровью орлиной. 

Конец 1917 или начало 1918


***

О ели, родимые ели, 
Раздумий и ран колыбели, 
Пир брачный и памятник мой. 
На вашей коре отпечатки, 
От губ моих жизней зачатки, 
Стихов недомысленный рой. 

Вы грели меня и питали 
И клятвой великой связали - 
Любить Тишину-Богомать. 
Я верен лесному обету, 
Баюкаю сердце: не сетуй, 
Что жизнь как болотная гать, 

Что умерли юность и мама, 
И ветер расхлябанной рамой, 
Как гроб забивают, стучит, 
Что скуден заплаканный ужин, 
И стих мой под бурей простужен, 
Как осенью листья ракит, - 

В нём сизо-багряные жилки 
Запёкшейся крови - подпилки 
И критик её не сотрут. 
Пусть давят томов Гималаи, - 
Ракиты рыдают о рае, 
Где вечен листвы изумруд. 

Пусть стол мой и лавка-кривуша - 
Умершего дерева души - 
Не видят ни гостя, ни чаш, - 
Об Индии в русской светёлке, 
Где все разноверья и толки, 
Поёт, как струна, карандаш. 

Там юных вселенных зачатки - 
Лобзаний моих отпечатки - 
Предстанут как сонмы богов. 
И ели, пресвитеры-ели, 
В волхвующей хвойной купели 
Омоют громовых сынов. 

1916 или 1917


Рождество избы

От кудрявых стружек тянет смолью, 
Духовит, как улей, белый сруб. 
Крепкогрудый плотник тешет колья, 
На слова медлителен и скуп. 

Тёпел паз, захватисты кокоры, 
Крутолоб тесовый шоломок. 
Будут рябью писаны подзоры, 
И лудянкой выпестрен конёк. 

По стене, как зернь, пройдут зарубки: 
Сукрест, лапки, крапица, рядки, 
Чтоб избе-молодке в красной щубке 
Явь и сонь мерещились - легки. 

Крепкогруд строитель-тайновидец, 
Перед ним щепа как письмена: 
Запоёт резная пава с крылец, 
Брызнет ярь с наличника окна. 

И когда очёсками кудели 
Над избой взлохматится дымок - 
Сказ пойдёт о красном древоделе 
По лесам, на запад и восток. 

1915 или 1916


***

Не в смерть, а в жизнь введи меня, 
Тропа дремучая лесная! 
Привет вам, братья-зеленя, 
Потёмки дупел, синь живая! 

Я не с железом к вам иду, 
Дружась лишь с посохом да рясой, 
Но чтоб припасть в слезах, в бреду 
К ногам берёзы седовласой, 

Чтоб помолиться лику ив, 
Послушать пташек-клирошанок 
И, брашен солнечных вкусив, 
Набрать младенческих волвянок. 

На мху, как в зыбке, задремать 
Под «баю-бай» осиплой ели… 
О, пуща-матерь, тучки прядь, 
Туман, пушистее кудели, 

Как сладко брагою лучей 
На вашей вечере упиться, 
Прозрев, что веткою в ручей 
Душа родимая глядится! 

[1915]


***

Обозвал тишину глухоманью, 
Надругался над белым «молчи», 
У креста простодушною данью 
Не поставил сладимой свечи. 

В хвойный ладан дохнул папиросой 
И плевком незабудку обжёг. 
Зарябило слезинками плёсо, 
Сединою заиндевел мох. 

Светлый отрок - лесное молчанье, 
Помолясь на заплаканный крест, 
Закатилось в глухое скитанье 
До святых, незапятнанных мест. 

Заломила черёмуха руки, 
К норке путает след горностай… 
Сын железа и каменной скуки 
Попирает берестяный рай. 

1914 или 1916


***

Я люблю цыганские кочевья, 
Свист костра и ржанье жеребят, 
Под луной как призраки деревья 
И ночной железный листопад. 

Я люблю кладбищенской сторожки 
Нежилой, пугающий уют, 
Дальний звон и с крестиками ложки, 
В чьей резьбе заклятия живут. 

Зорькой тишь, гармонику в потёмки, 
Дым овина, в росах коноплю… 
Подивятся дальние потомки 
Моему безбрежному «люблю». 

Что до них? Улыбчивые очи 
Ловят сказки тени и лучей… 
Я люблю остожья, грай сорочий, 
Близь и дали, рощу и ручей. 

[1914]


***

Мне сказали, что ты умерла 
Заодно с золотым листопадом 
И теперь, лучезарно светла, 
Правишь горным, неведомым градом. 

Я нездешним забыться готов, 
Ты всегда баснословной казалась 
И багрянцем осенних листов 
Не однажды со мной любовалась. 

Говорят, что не стало тебя, 
Но любви иссякаемы ль струи: 
Разве зори - не ласка твоя, 
И лучи - не твои поцелуи? 

1913


Осинушка

Ах, кому судьбинушка 
Ворожит беду: 
Горькая осинушка 
Ронит лист-руду. 

Полымем разубрана, 
Вся красным-красна, 
Может быть, подрублена 
Топором она. 

Может, червоточина 
Гложет сердце ей, 
Чёрная проточина 
Въелась меж корней. 

Облака по просини 
Крутятся в кольцо, 
От судины-осени 
Вянет деревцо. 

Ой, заря-осинушка, 
Златоцветный лёт, 
У тебя детинушка 
Разума займёт! 

Чтобы сны стожарные 
В явь оборотить, 
Думы - листья зарные - 
По ветру пустить. 

[1913]


Старуха

Сын обижает, невестка не слухает, 
Хлебным куском да бездельем корит; 
Чую - на кладбище колокол ухает, 
Ладаном тянет от вешних ракит. 

Вышла я в поле, седая, горбатая, - 
Нива без прясла, кругом сирота… 
Свесила верба серёжки мохнатые, 
Мёда душистей, белее холста. 

Верба-невеста, молодка пригожая, 
Зеленью-платом не засти зари! 
Аль с алоцветной красою не схожа я - 
Косы желтее, чем бус янтари. 

Ал сарафан с расписной оторочкою, 
Белый рукав и плясун-башмачок… 
Хворым младенчиком, всхлипнув над кочкою, 
Звон оголосил пролесок и лог. 

Схожа я с мшистой, заплаканной ивою, 
Мне ли крутиться в янтарь-бахрому… 
Зой-невидимка узывней, дремливее, 
Белые вербы в кадильном дыму. 

[1912]


***

Я молился бы лику заката, 
Тёмной роще, туману, ручьям, 
Да тяжёлая дверь каземата 
Не пускает к родимым полям - 

Наглядеться на бора опушку, 
Листопадом, смолой подышать, 
Постучаться в лесную избушку, 
Где за пряжею старится мать… 

Не она ли за пряслом решётки 
Ветровою свирелью поёт… 
Вечер нижет янтарные чётки, 
Красит золотом треснувший свод. 

[1912]


***

Я обещаю вам сады… 
К. Бальмонт 
Вы обещали нам сады 
В краю улыбчиво-далёком, 
Где снедь - волшебные плоды, 
Живым питающие соком. 

Вещали вы: «Далёких зла, 
Мы вас от горестей укроем, 
И прокажённые тела 
В ручьях целительных омоем». 

На зов пошли: Чума, Увечье, 
Убийство, Голод и Разврат, 
С лица - вампиры, по наречью - 
В глухом ущелье водопад. 

За ними следом Страх тлетворный 
С дырявой Бедностью пошли, - 
И облетел ваш сад узорный, 
Ручьи отравой потекли. 

За пришлецами напоследок 
Идём неведомые Мы, - 
Наш аромат смолист и едок, 
Мы освежительней зимы. 

Вскормили нас ущелий недра, 
Вспоил дождями небосклон, 
Мы - валуны, седые кедры, 
Лесных ключей и сосен звон. 

[1912]


Лес

Как сладостный орган, десницею небесной 
Ты вызван из земли, чтоб бури утишать, 
Живым дарить покой, жильцам могилы тесной 
Несбыточные сны дыханьем навевать. 

Твоих зелёных волн прибой тысячеустный, 
Под сводами души рождает смутный звон, 
Как будто моряку, тоскующий и грустный, 
С родимых берегов доносится поклон. 

Как будто в зыбях хвой рыдают серафимы, 
И тяжки вздохи их и гул скорбящих крыл, 
О том, что Саваоф бронёй неуязвимой 
От хищности людской тебя не оградил. 

[1912]


Пахарь

Вы на себя плетёте петли 
И навостряете мечи. 
Ищу вотще: меж вами нет ли 
Рассвета алчущих в ночи? 

На мне убогая сермяга, 
Худая обувь на ногах, 
Но сколько радости и блага 
Сквозит в поруганных чертах. 

В мой хлеб мешаете вы пепел, 
Отраву горькую в вино, 
Но я, как небо, мудро-светел 
И неразгадан, как оно. 

Вы обошли моря и сушу, 
К созвездьям взвили корабли, 
И лишь меня - мирскую душу, 
Как жалкий сор, пренебрегли. 

Работник родины свободной 
На ниве жизни и труда, 
Могу ль я вас, как терн негодный, 
Не вырвать с корнем навсегда? 

[1911, 1918]


Голос из народа

Вы - отгул глухой, гремучей, 
Обессилевшей волны, 
Мы - предутренние тучи, 
Зори росные весны. 

Ваши помыслы - ненастье, 
Дрожь и тени вечеров, 
Наши - мерное согласье 
Тяжких времени шагов. 

Прозревается лишь в книге 
Вами мудрости конец, - 
В каждом облике и миге 
Наш взыскующий Отец. 

Ласка Матери-природы 
Вас забвеньем не дарит, - 
Чародейны наши воды 
И огонь многоочит. 

За слиянье нет поруки, 
Перевал скалист и крут, 
Но бесплодно ваши стуки 
В лабиринте не замрут. 

Мы, как рек подземных струи, 
К вам незримо притечём 
И в безбрежном поцелуе 
Души братские сольём. 

1910


Александру Блоку

1

Верить ли песням твоим - 
Птицам морского рассвета, - 
Будто туманом глухим 
Водная зыбь не одета? 

Вышли из хижины мы, 
Смотрим в морозные дали: 
Духи метели и тьмы 
Взморье снегами сковали. 

Тщетно тоскующий взгляд 
Скал испытует граниты, - 
В них лишь родимый фрегат 
Грудью зияет разбитой. 

Долго ль обветренный флаг 
Будет трепаться так жалко?.. 
Есть у нас зимний очаг, 
Матери мерная прялка. 

В снежности синих ночей 
Будем под прялки жужжанье 
Слушать пролёт журавлей, 
Моря глухое дыханье. 

Радость незримо придёт, 
И над вечерними нами 
Тонкой рукою зажжёт 
Зорь незакатное пламя. 

2

Я болен сладостным недугом - 
Осенней, рдяною тоской. 
Нерасторжимым полукругом 
Сомкнулось небо надо мной. 

Она везде, неуловима, 
Трепещет, дышит и живёт: 
В рыбачьей песне, в свитках дыма, 
В жужжанье ос и блеске вод. 

В шуршанье трав - её походка, 
В нагорном эхо - всплески рук, 
И казематная решётка - 
Лишь символ смерти и разлук. 

Её ли косы смоляные, 
Как ветер - смех, мгновенный взгляд… 
О, кто Ты: Женщина? Россия? 
В годину чёрную собрат! 

Поведай: тайное сомненье 
Какою казнью искупить, 
Чтоб на единое мгновенье 
Твой лик прекрасный уловить? 

1910


Отверженной

Если б ведать судьбину твою, 
Не кручинить бы сердца разлукой 
И любовь не считать бы свою 
За тебя нерушимой порукой. 

Не гадалося ставшее мне, 
Что, по чувству сестра и подруга, 
По своей отдалилась вине 
Ты от братьев сурового круга. 

Оттого, как под ветром ковыль, 
И разлучная песня уныла, 
Что тебе побирушки костыль 
За измену судьба подарила. 

И неведомо: я ли не прав 
Или сердце к тому безучастно, 
Что, отверженный облик приняв, 
Ты, как прежде, нетленно прекрасна? 

1910


***

Прошли те времена, когда нелицемерно 
Мы верили с тобой в божественность небес, 
На звёздную лазурь взирая суеверно 
В предчувствии святых несбыточных чудес. 

Без чуда небеса, поблёкнув, отсияли, 
Души не озарил полночный звездопад, 
Украшенный чертог безумно мы искали, 
А обрели тюрьму и мрачный каземат. 

Безвинною четой, подвергнуты изгнанью, 
В краю, где гаснет жизнь в пустынной тишине, 
Не верим больше мы обманному сиянью 
Созвездий золотых, горящих в вышине. 

Сосновый дымный сруб, занесенный метелью, 
Для нас стал алтарём таинственно-святым, 
Где зажигает сны над снежною постелью, 
Как звёзды в небесах, незримый херувим. 

1908


***

Я надену чёрную рубаху 
И вослед за мутным фонарём 
По камням двора пройду на плаху 
С молчаливо-ласковым лицом. 

Вспомню маму, крашеную прялку, 
Синий вечер, дрёму паутин, 
За окном ночующую галку, 
На окне любимый бальзамин, 

Луговин поёмные просторы, 
Тишину обкошенной межи, 
Облаков жемчужные узоры 
И девичью песенку во ржи: 

   Узкая полосынька 
   Клинышком сошлась - 
   Не вовремя косынька 
   На две расплелась! 

   Развилась по спинушке, 
   Как льняная плеть, - 
   Нe тебе, детинушке, 
   Девушкой владеть! 

   Деревца вилавого 
   С маху не срубить - 
   Парня разудалого 
   Силой не любить! 

   Белая берёзонька 
   Клонится к дождю… 
   Не кукуй, загозынька, 
   Про судьбу мою!.. 

Но прервут куранты крепостные 
Песню-думу боем роковым… 
Бред души! То заводи речные 
С тростником поют береговым. 

Сердца сон, кромешный, как могила! 
Опустил свой парус рыбарь-день. 
И слезятся жалостно и хило 
Огоньки прибрежных деревень. 

[1908]


***

Любви начало было летом, 
Конец - осенним сентябрём. 
Ты подошла ко мне с приветом 
В наряде девичьи простом. 

Вручила красное яичко 
Как символ крови и любви: 
Не торопись на север, птичка, 
Весну на юге обожди! 

Синеют дымно перелески, 
Насторожённы и немы, 
За узорочьем занавески 
Не видно тающей зимы. 

Но сердце чует: есть туманы, 
Движенье смутное лесов, 
Неотвратимые обманы 
Лилово-сизых вечеров. 

О, не лети в туманы пташкой! 
Года уйдут в седую мглу - 
Ты будешь нищею монашкой 
Стоять на паперти в углу. 

И, может быть, пройду я мимо, 
Такой же нищий и худой… 
О, дай мне крылья херувима 
Лететь незримо за тобой! 

Не обойти тебя приветом, 
И не раскаяться потом… 
Любви начало было летом, 
Конец - осенним сентябрём. 

[1908]


Прогулка

Двор, как дно огромной бочки, 
Как замкнутое кольцо; 
За решёткой одиночки 
Чьё-то бледное лицо. 

Тёмной кофточки полоски, 
Как ударов давних след, 
И девической причёски 
В полумраке силуэт. 

После памятной прогулки, 
Образ светлый и родной, 
В келье каменной и гулкой 
Буду грезить я тобой. 

Вспомню вечер безмятежный, 
В бликах радужных балкон 
И поющий скрипкой нежной 
За оградой граммофон, 

Светлокрашеную шлюпку, 
Вёсел мерную молву, 
Рядом девушку-голубку - 
Белый призрак наяву… 

Я всё тот же - мощи жаркой 
Не сломил тяжёлый свод… 
Выйди, белая русалка, 
К лодке, дремлющей у вод! 

Поплывём мы… Сон нелепый! 
Двор, как ямы мрачной дно, 
За окном глухого склепа 
И зловеще и темно. 

1907


На часах

На часах у стен тюремных, 
У окованных ворот, 
Скучно в думах неизбежных 
Ночь унылая идёт. 
Вдалеке волшебный город, 
Весь сияющий в огнях, 
Здесь же плит гранитных холод 
Да засовы на дверях. 
Острый месяц в тучах тонет, 
Как обломок палаша; 
В каждом камне, мнится, стонет 
Заключённая душа. 
Стонут, бьются души в узах 
В безучастной тишине. 
Все в рабочих синих блузах, 
Земляки по крови мне. 
Закипает в сердце глухо 
Яд пережитых обид… 
Мать родимая старуха, 
Мнится, в сумраке стоит, 
К ранцу жалостно и тупо 
Припадает головой… 
Одиночки, как уступы, 
Громоздятся надо мной. 
Словно глаз лукаво-грубый, 
За спиной блестит ружьё, 
И не знаю я - кому бы 
Горе высказать своё. 
Жизнь безвинно-молодую 
Загубить в расцвете жаль, - 
Неотступно песню злую 
За спиною шепчет сталь. 
Шелестит зловеще дуло: 
«Не корись лихой судьбе. 
На исходе караула 
В сердце выстрели себе 
И умри безумно молод, 
Тяготенье кончи дней…» 
За тюрьмой волшебный город 
Светит тысячью огней. 
И огни, как бриллианты, 
Блёсток радужных поток… 
Бьют унылые куранты 
Череды унылой срок. 

1907


Казарма

Казарма мрачная с промёрзшими стенами, 
С недвижной полутьмой зияющих углов, 
Где зреют злые сны осенними ночами 
Под хриплый перезвон недремлющих часов, - 

Во сне и наяву встаёт из-за тумана 
Руиной мрачною из пропасти она, 
Как остров дикарей на глади океана, 
Полна зловещих чар и ужасов полна. 

Казарма дикая, подобная острогу, 
Кровавою мечтой мне в душу залегла, 
Ей молодость моя, как некоему богу, 
Вечерней жертвою принесена была. 

И часто в тишине полночи бездыханной 
Мерещится мне въявь военных плацев гладь, 
Глухой раскат шагов и рокот барабанный - 
Губительный сигнал: идти и убивать. 

Но рядом клик другой, могучее сторицей, 
Рассеивая сны, доносится из тьмы: 
«Сто раз убей себя, но не живи убийцей, 
Несчастное дитя казармы и тюрьмы!» 

1907


***

Где вы, порывы кипучие, 
Чувств безграничный простор, 
Речи проклятия жгучие, 
Гневный насилью укор? 

Где вы, невинные, чистые, 
Смелые духом борцы, 
Родины звёзды лучистые, 
Доли народной певцы? 

Родина, кровью облитая, 
Ждёт вас, как светлого дня, 
Тьмою кромешной покрытая, 
Ждёт - не дождётся огня! 

Этот огонь очистительный 
Факел свободы зажжёт 
Голос земли убедительный - 
Всёвыносящий народ. 

[1905]


***

«Безответным рабом 
Я в могилу сойду, 
Под сосновым крестом 
Свою долю найду». 

Эту песню певал 
Мой страдалец-отец 
И по смерть завещал 
Допевать мне конец. 

Но не стоном отцов 
Моя песнь прозвучит, 
А раскатом громов 
Над землёй пролетит. 

Не безгласным рабом, 
Проклиная житьё, 
А свободным орлом 
Допою я её. 

[1905]


***

Широко необъятное поле, 
А за ним чуть синеющий лес! 
Я опять на просторе, на воле 
И любуюсь красою небес. 

В этом царстве зелёном природы 
Не увидишь рыданий и слёз; 
Только в редкие дни непогоды 
Ветер стонет меж сучьев берёз. 

Не найдёшь здесь душой пресыщённой 
Пьяных оргий, продажной любви, 
Не увидишь толпы развращённой 
С затаённым проклятьем в груди. 

Здесь иной мир - покоя, отрады. 
Нет суетных волнений души; 
Жизнь тиха здесь, как пламя лампады, 
Не колеблемой ветром в тиши. 

[1904]


О Клюеве

Из крестьян-сектантов. Мать была сказительницей. В юности жил в Соловецком монастыре, ездил по поручению секты хлыстов в Индию, Персию.

Блок, с которым Клюев вступил в переписку в 1907, помог публикации его первых стихов. Первая книга «Сосен перезвон» вышла с предисловием Брюсова (1912). Подружился с Есениным, который затем считал его одним из своих учителей. Сблизился с неонароднической группой «Скифы» (Иванов-Разумник, Орешин, Белый, Клычков), которая ждала спасения крестьянства революцией и революции - крестьянством, однако в этих надеждах он вскоре разочаровался.

После самоубийства Есенина написал «Плач о Сергее Есенине» (1926), который был вскоре изъят из обращения. На Клюеве выжгли клеймо «кулацкий поэт», перестали печатать. В поэме «Погорельщина» он оплакал уже не Есенина, а всю крестьянскую Русь.

В 1933 году был арестован, сослан в Нарым, переведён по ходатайству Горького в Томск, но затем снова арестован. А вскоре был расстрелян.

Двадцать лет, до посмертной реабилитации в 1957 году, его имя не упоминалось в СССР, а первая посмертная книга вышла в 1982 году.

Во время гласности наконец опубликованы и другие считавшиеся утерянными произведения, в частности поэма «Погорельщина», переданная когда-то самим Клюевым итальянскому слависту Ло Гатто и изданная в 1950-х годах за границей. Эта поэма стала своего рода былиной об уничтожении крестьянства в России. Клюев пишет из ссылки своему другу С. Клычкову: «Я сгорел на своей «Погорельщине», как некогда сгорел мой прадед протопоп Аввакум на костре пустозерском. Кровь моя волей-неволей связует две эпохи - озарённую смолистыми кострами и запалами самосожжений эпоху царя Фёдора Алексеевича и нашу, такую юную и потому многого не знающую. Я сослан в Нарым, в посёлок Колпашев на верную и мучительную смерть».

В 1934-м на допросе он показал: «Осуществляемое при диктатуре пролетариата строительство социализма в СССР окончательно разрушило мою мечту о Древней Руси». Наверняка они заставляли его «закладывать» самого себя. Но в данном случае он был искренен. По иронии судьбы именно в архивах КГБ сохранилась «главная», хотя и неоконченная поэма Клюева - «Песнь о Великой Матери», которую и поэт, и современники считали безвозвратно утерянной.

Строфы века. Антология русской поэзии. Сост. Е. Евтушенко]


КЛЮЕВ, Николай Алексеевич (1887, Олонецкая губерния, - 1937, Сиб. ж. д.) - русский советский поэт. Родился в крестьянской семье. Получил домашнее образование. Странствовал по России, принимал участие в движении сектантов. Первые книги Клюева - «Сосен перезвон» (1912, с предисловием В. Брюсова), «Братские песни» (1912) и другие - выдержаны в стиле раскольничьих песнопений, духовных стихов, апокрифов. Вскоре Клюев сближается с кругом символистов и становится во главе т. н. ново-крестьянского направления (С. Есенин, С. Клычков, П. Орешин и др). В 1917-18 поэзия Клюева поддерживалась литературной группой «Скифы». В творчестве Клюева сказались приверженность к «избяной» старине, острая неприязнь к городу, к западной культуре, реакционно-утопические представления о будущем России («Не хочу Коммуны без лежанки…»). Клюев приветствовал некоторые завоевания революции и в то же время выступал охранителем «дедовской веры», консервативных порядков. Своей поэзией он пытался вмешаться в ход исторической жизни и преобразить на старинный, патриархально-религиозный лад явления революционной эпохи. Его художественная система, питавшаяся формами богослужебной обрядности, древнерусской книжности, фольклора, в условиях Октября насыщалась злободневной политической фразеологией, что приводило к стилевому эклектизму («Господи! Да будет воля Твоя лесная, фабричная, пулемётная…»). Для поэзии Клюева характерны пламенная проповедь и сентиментальная слащавость, сусальность, пристрастие к архаике, цветистая «изукрашенность» речи, словесная «вязь» и «пестрядь». Его образы зачастую превращались в широкие метафизические и космогонические построения, совмещающие мистическую символику с «земляным», «кондовым» бытом, «дремучую Русь» с Древним Востоком. Поэтика Клюева оказала влияние на раннее творчество Есенина и других крестьянских поэтов, в большинстве своём преодолевших воздействие «клюевщины», которая в истории советской поэзии стала синонимом идейной и эстетической реакционности. В начале 30-х годов Клюев был выслан в Нарым.

Соч.: Песнослов, кн. 1-2, П., 1919; Медный кит, П., 1919; Львиный хлеб, М., 1922; Четвёртый Рим, П., 1922; Ленин, 3 изд., П., 1924; Изба и поле, Л., 1928.

Лит.: Иванов-Разумник, Поэты и революция, в кн.: Скифы. Сб. 2-й, СПБ, 1918; Львов-Рогачевский В., Поэзия новой России. Поэты полей и гор. окраин, М., 1919; Абрамович Н. Я., Совр. лирика. Клюев. Кусиков. Ивнев. Шершеневич, [Рига], 1921; Гумилёв Н., Письма о рус. поэзии, П., 1923; Князев В., Ржаные апостолы (Клюев и клюевщина), П., 1924; Хомчук Н., Есенин и Клюев (по неопубл. материалам), «Рус. лит-ра», 1958, № 2; История рус. лит-ры конца XIX - нач. XX века. Библиографич. указатель, под ред. К. Д. Муратовой, М. - Л., 1963.

А. П. Ковалёв

Краткая литературная энциклопедия: В 9 т. - Т. 3. - М.: Советская энциклопедия, 1966


КЛЮЕВ Николай Алексеевич [1887-] - поэт. Родился в крестьянской семье; литературную деятельность начал в 1912. Клюев является одним из виднейших представителей кулацкого стиля в русской литературе, оформившегося перед войной 1914 на основе форсированного выделения «хозяйственных мужичков» (столыпинские отруба и хутора). Поэтические черты этого стиля - стремление отрицать классовую борьбу в деревне, представив её как патриархально-идиллическое единство; резкая вражда к городу, разрушающему эту идиллию, рисуемую в религиозно-мистических и фантастических тонах, и стремление конфликтом города и деревни (взятых вне их социального расслоения) подменить те классовые конфликты, которые развёртываются в подлинной деревне (это и ведёт к отрыву от реальности и фантастико-мистическому изображению несуществующей деревни); наконец заострённо-враждебное отношение к социалистической революции и социальной перестройке, которое она с собой принесла. В ряде стихотворений Клюев с особенным пафосом развёртывает идиллические сусальные картины своей деревни, поэтизируя каждую мелочь в ней и превращая её в совершенно особый мир: «В селе Красный Волок пригожий народ, / Лебёдушки-девки, а парни, как мёд, / В молённых рубахах, в белёных портах, / С малиновой речью на крепких губах».

Эта «Избяная Индия» и является единственной носительницей творческого начала для Клюева: «Осеняет словесное дерево, / Избяную дремучую Русь». В ней для Клюева заключается всё подлинное, ценное:

«Олений гусак сладкозвучнее Глинки,
Стерляжьи молоки Верлена нежней,
А бабкина пряжа, печные тропинки
Лучистее славы и неба святей». 

Понятно, что изменение этого уклада, те новые моменты в жизни деревни, которые связаны в деревне с процессами, протекающими в городе, вызывают у Клюева резкую вражду: город он трактует как носителя бесовского начала в противовес божественному началу деревни; город для Клюева - «ад электрический». «Книги-трупы, сердца папиросные, ненавистный творцу фимиам», «Город-дьявол копытами бил, устрашая нас каменным зевом».

Характерно, что в дни империалистической войны Клюев мотивировал патриотизм своих оборонческих стихов тем, что в лице Германии на Русь ополчился мир машинной техники и городской культуры.

Вся эта система отношений к действительности, чётко намечающаяся ещё до Октября, это прославление богатой, сытой, «божеской», деревни естественно определяет и его отношение к революции. Первоначально, поскольку окончательная ликвидация дворянства совпадала с интересами кулачества, Клюев приемлет революцию, но уже здесь у Клюева выступает совершенно специфическое её понимание:

«Обожимся же, братья, на яростной свадьбе
Всенародного сердца с Октябрьской грозой,
Пусть на полке Тургенев грустит об усадьбе,
Исходя потихоньку бумажной слезой». 

Революция с самого начала трактуется Клюевым в тех же религиозных и даже монархических тонах («Боже, свободу храни, Красного государя коммуны»), понимается только как революция мужицкая: «Пробудился народ-Святогор», «ставьте свечи мужицкому спасу» и т. д.

Даже образ Ленина даётся в религиозно-народнических тонах («Есть в Ленине керженский дух, игуменский окрик в декретах»).

Пролетарская революция и её вождь гримируются под кулака, происходит сусально-националистическое и византийски-церковное искажение лица революции, выраженное в максимально-реакционной форме.

Это своеобразное кулацкое «приятие» буржуазно-демократических завоеваний революции органически связано ещё со стихами Клюева о революции 1905, резко враждебными помещичьему строю, но расплывчатыми и религиозными, стилизованными под старинку.

Однако по мере развития революции Клюев резко начинает от неё отталкиваться, снова развивая мотивы той же «особой» деревни, идущей по своим, «высшими силами» начертанным путям. Революция идентифицируется с тем же дьявольским городом, она разрушает клюевскую сусальную деревню:

«Древо песни бурею разбито,
Не триодь, а Каутский в углу».
«Облетел цветок купальской веры,
Китеж-град - ужалил лютый гад». 

И Клюеву остаётся только обращаться с мольбой к «Егорью» - «страстотерпец, вызволь, цветик маков». Революция разрушает старый уклад и поэтому яростно «разоблачается»:

«Вы обещали нам сады
В краю улыбчиво далёком.
На зов пошли - чума, увечье,
Убийство, голод и разврат…
За ними следом страх тлетворный
С дырявой бедностью пошли, -
И облетел ваш сад узорный,
Ручьи отравой потекли».
«Не глухим бездушным словом
Мир связать в снопы овинные».
«И цвести над Русью новою
Будут гречневые гении». 

Эта враждебность к пролетарской революции, постепенно разрушающей базу кулачества в деревне и наконец ликвидирующей его как класс, и является доминантой послеоктябрьского творчества Клюева, она же и вызывает весь тот культ старой, красочной, патриархальной деревни, которую он даёт в своих исключительно изощрённых в изобразительном отношении стихах. Эту свою установку на «старину» он демонстративно подчёркивает например в своём предисловии к сборнику «Изба в поле» [1928], завляя, что «знак истинной поэзии - бирюза. Чем старее она, тем глубже её зелёно-голубые омуты…»

Поэмы «Деревня» и «Плач по Есенину» [1927] - совершенно откровенные антисоветские декларации озверелого кулака. Клюев открыто проклинает революцию за разоблачение мощей и т. д. и предрекает, что «мужик сметёт бородою» новое татарское иго. Так развёртывается социальная сущность клюевской «старорусской» эстетики.

Мироощущение вымирающего кулачества, цепляющегося за прошлое и отталкивающегося от революции, и выражено в творчестве Клюева как одного из наиболее ярких представителей кулацкого стиля, среди которых следует назвать Клычкова, Орешина, раннего Есенина и др.

Библиография: I. Песнослов, кн. I, изд. ЛИТО НКП, П., 1919; То же, кн. II, П., 1919; Медный Кит, изд. Петр. совдепа, П., 1919; Песнь солнценосца, Земля и железо, изд. «Скифы», Берлин, 1920; Избяные песни, изд. «Скифы», Берлин, 1920; Львиный хлеб, изд. «Наш путь», М., 1922; То же в изд. «Скифы», Берлин, 1922; Четвёртый Рим, изд. «Эпоха», П., 1923; Мать суббота, изд. «Полярная звезда», П., 1923; Ленин, Гиз, П., 1924; Изба и поле, М., 1928.

II. Каменев Ю., Литературные беседы, Н. Клюев, «Звезда», 1912, № 10; Троцкий Л., Литература и революция, изд. 2-е, М., 1924; Шапирштейн-Лерс Я., Общественный смысл русского футуризма, М., 1922; Лелевич Г., Окулаченный Ленин, сб. «На литературном посту», М., 1924; Его же, Литературный стиль военного коммунизма, «Литература и марксизм», 1928, II; Князев В., Ржаные апостолы (Клюев и клюевщина), изд. «Прибой», П., 1924; Безыменский А., О чём они плачут, «Комсомольская правда», 5/IV; Бескин О., Кулацкая художественная литература и оппортунистическая критика, Изд. Комакадемии, 1930.

III. Владиславлев И. В., Литература великого десятилетия (1917-1927), т. I, Гиз, М. - Л., 1928.

Л. Тимофеев

Литературная энциклопедия: В 11 т. - [М.], 1929-1939.


Стихотворения взяты из книги:

1. Клюев Н. А. Стихотворения. Поэмы. - Москва, Художественная литература, 1991. (Библиотека советской поэзии)