Главное меню

Николай Клюев, поэма «Погорельщина»

Николай Клюев. Nikolai Klyuev

Биография и стихотворения Н. Клюева

Другие поэмы:

«Деревня»

«Плач о Есенине»

«Погорельщина»

Пояснитель к «Погорельщине»

Погорельщина

Наша деревня - Сиговый Лоб 
Стоит у лесных и озёрных троп… 
Где губы морские, олень да остяк, 
На тысячу вёрст ягелёвый желтяк. 
Сиговец же ярь и сосновая зель, 
Где слушают зори медвежью свирель, 
Как рыбья чешуйка свирель та легка,
Баюкает сказку и сны рыбака. 
За неводом сон - лебединый затон, 
Там яйца в пуху и кувшинковый звон… 
Лосиная шерсть у совихи в дупле, 
Туда не плыву я на певчем весле! 

Порато баско весной в Сиговце, 
По белым избам, на рыбьем солнце! 
А рыбье солнце - налимья майка, 
Его заманит в чулан хозяйка, 
Лишь дверью стукнет, - оно на прялке 
И с веретёнцем играет в салки. 
Арина баба на пряжу дюжа, 
Соткёт из солнца порты для мужа, 
По ткани свёкор, чтоб песне длиться, 
Доской резною набьёт копытца, 
Опосле репки, следцы гагарьи… 
Набойки хватит Олёхе, Дарье, 
На новоселье и на поминки… 
У наших девок пестры ширинки, 
У Степаниды, весёлой Насти 
В коклюшках кони живых брыкастей, 
Золотогривы, огнекопытны 
Пьют дым плетёный и зоблют ситный. 
У Прони скатерть синей Онега, - 
По зыби едет луны телега, 
Кит-рыба плещет и яро в нём 
Пророк Иона грозит крестом. 

Резчик Олёха - лесное чудо, 
Глаза - два гуся, надгубье рудо, 
Повысек птицу с лицом девичьим, 
Уста закляты потайным кличем. 
Когда Олёха тесал долотцем 
Сосцы у птицы, прошёл Сиговцем 
Медведь матёрый, на шее гривна, 
В зубах же книга злата и дивна. - 
Заполовели у древа щёки, 
И голос хлябкий, как плеск осоки, 
Резчик учуял: «Я - Алконост, 
Из глаз гусиных напьюся слёз!» 
Иконник Павел - насельник давний 
Из Мстер великих, отец Дубравне, 
Так кличет радость язык рыбачий… 
У Павла ощупь и глаз нерпячий: - 
Как нерпе сельди во мгле солёной, 
Так духовидцу обряд иконный. 
Бакан и умбра, лазорь с синелью 
Сорочьей лапкой цветут под елью, 
Червлец, зарянку, огонь купинный 
По косогорам прядут рябины. 
Доска от сердца сосны кондовой - 
Иконописцу, как сот медовый, 
Кадит фиалкой, и дух лесной 
В сосновых жилах гудит пчелой. 

Явленье Иконы - прилёт журавля, - 
Едва прозвенит жаворонком земля, 
Смиренному Павлу в персты и в зрачки 
Слетятся с павлинами радуг полки, 
Чтоб в роще ресниц, в лукоморьях ногтей, 
Повывесть птенцов - голубых лебедей, - 
Их плески и трубы с лазурным пером 
Слывут по Сиговцу «доличным письмом». 
«Виденье Лица» богомазы берут 
То с хвойных потёмок, где теплится трут, 
То с глуби озёр, где ткачиха-луна 
За кросном янтарным грустит у окна. 
Егорию с селезня пишется конь, 
Миколе - с крещатого клёна фелонь, 
Успение - с пёрышек горлиц в дупле, 
Когда молотьба и покой на селе. 
Распятие - с редьки: как гвозди креста, 
Так редечный сок опаляет уста. 
Но краше и трепетней зографу зреть 
На птичьих загонах гусиную сеть, 
Лукавые мёрды и петли ремней 
Для тысячи белых кувшинковых шей. 
То Образ Суда, и метелица крыл - 
Тень мира сего от сосцов до могил. 
Студёная Кола, Поволжье и Дон 
Тверды не железом, а воском икон. 

Гончарное дело прехитро зело. 
Им славится Вятка, Опошня село; - 
Цветёт Украина румяным горшком, 
А Вятка кунганом, ребячьим коньком, 
Сиговец же Андому знает реку, 
Там в крынках кукушка ку-ку да ку-ку, 
Журавль-рукомойник курлы да курлы, 
И по сту годов доможирят котлы… 
Сиговому Лбу похвала - Силивёрст, 
Он вылепил Спаса на Лопский погост, 
Украсил сурьмой и в печище обжёг, - 
Суров и прекрасен глазуревый Бог. 
На Лопский погост (лопари, а не чудь) 
Укажут куницы да рябчики путь: - 
Не ешь лососины и с бабой не спи, 
Берестяный пестер молитв накопи, 
Волвянок-Варвар, Богородиц-груздей, 
Пройдут в синих саванах девять ночей, 
Десятые звёзды пойдут на-потух, 
И Лопский погост - многоглавый петух 
На кедровом гребне воздынет кресты: 
Есть Спасову печень сподобишься ты. 
О, русская сладость - разбойника вопь -
Идти к красоте через дебри и топь. 
И пестер болячек, заноз, волдырей 
Со стоном свалить у Христовых лаптей! 
О, мёд нестерпимый - колодовый гроб, 
Где лебедя сон - изголовице сноп, 
Под крылышком грамота: «чадца мои, 
Не ешьте себя ни в нощи, ни во дни!» 

*

Порато баско зимой в Сиговце! 
Снега, как шапка на устьсысольце, 
Леса - тулупы, предлесья - ноги, 
Где пар медвежий да лосьи логи. 
По шапке вьются пути-сузёмки, 
По ним лишь душу нести в котомке 
От мхов оленьих до кипарисов… 
Отец «Ответов» Андрей Денисов, 
И трость живая Иван Филипов
Сузёмок пили, как пчёлы липы. 
Их чёрным мёдом пьяны доселе 
По холмогорским лугам свирели, 
По сизой Выге, по Енисею 
Седые кедры их дымом веют… 
Но вспять сказанье! Зимой в Сиговце 
Помор за сетью, ткея за донцем, 
Петух на жёрдке дозорит беса, 
И снежный ангел кадит у леса, 
То киноварный, то можжевельный, 
Лучась в потёмках свечой радельной. 
И длится сказка… Часы иль годы. 
Могучей жизни цветисты всходы. - 
За бородищей незрим Васятка, - 
Сегодня в зыбке, а завтра - надь-ка! - 
Кудрявый парень, как пена зубы, 
Плечистым дядям племянник любый! 
Изба - криница без дна и выси 
Семью питает сосцами рыси: 
Поёт ли бахарь, орда ли мчится, 
Звериным пойлом полна криница, - 
Извечно-мерно скрипит черпуга… 
Душа кукует, иль ноет вьюга, 
Но сладко, сладко к сосцам родимым 
Припасть и плакать по долгим зимам! 

«Не белы снеги да сугробы 
Замели пути до зазнобы, 
Ни проехать, ни пройти по просёлку 
Во Настасьину хрустальную светёлку! 
Как у Настеньки женихов 
Было сорок сороков, 
У Романовны сарафанов 
Сколько у моря туманов!.. 

Виноградье моё со клиною, 
Выпускай из рукава стаю лебединую! 

Уж как лебеди на Дунай-реке, 
А свет Настенька на белой доске, 
Не оструганной, не отёсанной, 
Наготу свою застит косами! 
Виноградье моё, виноградьице, 
Где зазнобино цветно платьице? 

Цветно платьице с аксамитами 
Ковылём шумит под ракитами!

На раките зозулит зозуля: 
«Как при батыре-есауле»… 
Ты зозуля, не щеми печёнки 
У гнусавой каторжной девчонки! 
Я без чести, без креста, без мамы, 
В Звенигороде иль у Камы 
Напилась с поганого копытца. 
Мне во злат шатёр не воротиться! 
Ни при батыре-есауле, 
Ни по осени, ни в июле, 
Ни на Мезени, ни в Коломне, 
А и где, с опитухи не помню, 
А звалася свет - Анастасией!»… 

Вот так песня, словеса лихие, 
Кто пропел её в голубый вечер 
На дремотном веретённом вече!? 

И сказал Олёха: это ели 
Стать смолистым срубом захотели, 
Или сосны у лесной часовни 
Запряглися в ледяные дровни, 
Чтоб бежать от самоедской стужи, 
Заглядеться в водопой верблюжий! 
Нет, сказала кружевница Проня, 
Это кони в петельной погоне 
Расплескали бубенцы в коклюшках, 
Или в рукомойнике кукушка 
Нагадала свадьбу Дорофею! 
Знать, прогукал филин к снеговею, 
Молвил свёкор, или гусь с набойки 
Посулил леща глазастой сойке! 
Силивёрст пробаял: то в гончарной 
Стало рябому котлу угарно, 
Он и стонет, прасол нетверёзый!.. 
Светлый Павел, утирая слёзы, 
Обронил из уст словесный бисер: 
Чадца, теля не от нашей рыси; - 
Стала ялова праматерь на удои, 
Завывают избы волчьим воем, 
И с иконы ускакал Егорий, - 
На божнице змий да сине море!.. 

Неусыпающую в молитвах Богородицу 
Кличьте, детушки, за застолицу! 

«Обрадованное Небо - 
К Тебе озёра с потребой, 
Сладкое Лобзание - 
До Тебя их рыдание! 
Неопалимая Купина - 
В чём народная вина? 
Утоли Моя Печали - 
Стань берёзкой на протале! 
Умягчение Злых Сердец - 
Сядь за тёплый колобец! 
Споручница Грешных - 
Спаси от мук кромешных!» 

Гляньте, детушки, за стол - 
Он стоит чумаз и гол; 
Нету Богородицы 
У пустой застолицы! 

Вы покличьте-ка, домочадцы, 
На Сиговец к студёному долу 
Парусов и рыбарей братца - 
Святителя тёплого - Миколу! 
Он, кормилец, в ризе сермяжной, 
Ради песни, младеня в зыбке, 
Откушает некуражно 
Янтарной ухи да рыбки! 

«Парусов погонщик Миколае, 
Объявился змий в родимом крае, 
Вороти Егорья на икону - 
Избяного рая оборону!
Красной ложкой похлебай ушицы, 
Мы тебе подарим рукавицы, 
И на ноженьки оленьи пимы… 
Свете Тихий, Свет Незаходимый! 
Русский сад - мужики да бабы, 
От Норвеги и до смуглой Лабы 
Принесём тебе морошки, яблок… 
Ты воспой, наш сладковейный зяблик. 

Правило веры и образ кротости,
Не забудь соборной волости!
В зимы у нас баско, -
Деды бают сказки,
Как потёмок скрыни
Сарафаны сини,
Шубы долгоклинны,
Лестовицы чинны!
По молённым нашим
Чирин да Парамшин,
И персты Рублёва
Словно цвет вербовый!
По зелёным вёснам
Прилетает к соснам
На отцов могилы
Сирин песнокрылый.
Он, что юный розан,
По Сиговцу прозван
Братцем виноградным,
В горестях усладным! 

Ти-ли, ти-ли - 
Плывут корабли - 
Голубые паруса 
Напрямки во небеса. 
У реки животной 
Берег позолотный, 
Воды-маргариты 
Праведным открыты.
Кто во гробик ляжет 
Бледной, лунной пряжей, 
Тот спрядётся Богом 
Радости залогом! 
Гробик, ты мой гробик, 
Вековечный домик, 
А песок желтяный - 
Суженый желанный!»
Гляньте, детушки, на стол - 
Змий хвостом ушицу смёл!.. 
Адский пламень по углам: - 
Не пришёл Микола к нам! 

*

Увы, увы, раю прекрасный!.. 
Февраль рассыпал бисер рясный, 
Когда в Сиговец, златно-бел, 
Двуликий Сирин прилетел. 
Он сел на кедровой вершине, 
Она заплакана поныне, 
И долго, долго озирал 
Лесов дремучий перевал. 
Истаевая, сладко он 
Воспел: Кирие елейсон! 
Напружилось лесное недро, 
И как на блюде, вместе с кедром, 
В сапфир, черёмуху и лён 
Певец чудесный вознесён. 

В тот год уснул навеки Павел, - 
Он сердце в краски переплавил, 
И написал икону нам: 
Тысячестолпный дивный храм, 
И на престоле из смарагда, 
Как гроздь в точиле винограда, 
Усекновенная глава. 
Вдали же никлые берёзы, 
И журавлиные обозы, 
Ромашка и плакун-трава. 

Ещё не гукала сова, 
И тетерев по талой зорьке 
Клевал пестрец да ягель горький, 
Ещё медведь на водопое 
Гляделся в зеркальце лесное 
И прихорашивался втай, - 
Стоял лопарский сизый май, 
Когда на рыбьем перегоне, 
В лучах озёрных, легче соний, 
Как в чаше запоны опал, 
Олёха старцев увидал. - 
Их было двое светлых братий, 
Один Зосим, другой Савватий, 
В перстах златые копеи… 
Стал огнен парус у ладьи, 
И невода многоочиты, 
Когда сиянием повиты 
В неё вошли озёр Отцы. 
«Мы покидаем Соловцы, 
О, человече Алексие! 
Вези нас в горнюю Россию, 
Где Богородица и Спас 
Чертог украсили для нас!» 
Не стало резчика Олёхи… 
Едва забрезжили сполохи, 
Пошла гагара на утёк, 
Заржал в коклюшках горбунок, 
Как будто годовалый волк 
Прокрался в лён и нежный шёлк. 
Лампадка теплилась в светёлке, 
И за мудрёною иголкой 
Приснился Проне смертный сон: 
Сиговец змием полонён, 
И нет подойника, ушата, 
Где б не гнездилися змеята. 
На бабьих шеях, люто злы, 
Шипят змеиные узлы, 
Повсюду посвисты и жала, 
И на погосте кровью алой 
Заплакал глиняный Христос… 
Отколе взялся Алконост,
Что хитро вырезан Алёшей, - 
«Я за тобою по пороше! 
Летим, сестрица, налегке 
К льняной и шёлковой реке!» 
Не стало кружевницы Прони… 
С коклюшек ускакали кони, 
Лишь златогривый горбунок, 
За печкой выискав клубок, 
Его брыкает в сутемёнки… 
А в горенке по самогонке 
Тальянка гиблая орёт - 
Хозяев новых обиход. 

*

Степенный свёкор с Силивёрстом 
Срубили келью за погостом, 
Где храм о двадцати главах, 
В нём Спас в глазуревых лаптях. 
Который месяц точит глина, 
Как иней ягодный крушина, 
Из голубой поливы глаз 
Кровавый бисер и топаз. 
Чудно, болезно мужичью 
За жизнь суровую свою, 
Как землянику в кузовок, 
Сбирать слезинки с Божьих щёк! 

Так жили братья. Всякий день, 
Едва раскинет сутемень 
Свой чум у таежных полян, 
В лесную келью, сквозь туман, 
Сорока грамотку носила: 
Была она четверокрыла, 
И, полюбив налимье сало, 
У свёкра в бороде искала. 
Уж не один полёт воочью 
Сильвёрст за пазухой сорочьей 
Худые вести находил, - 
Писал их столпник, старец Нил: 
Он на прибрежии Онега 
Построил столп из льда и снега,
Покрыл его дерном, берестой,
И тридцать лет стоит невестой
Пустынных чаек, облаков
И серых беличьих лесов; -
Их немота роила были,
Что белки столпника кормили.
Он по мирскому стольный князь,
Как чешуёй озёрный язь,
Так ослеплял служилым златом
Любимец царские палаты.
Но сгибло всё: Нил на столпе -
Свеча на таежной тропе,
В своё дупло, как хризопраз,
Его укрыл звериный Спас! 

*

Однажды птица прилетела 
Понурою, отяжелелой, 
И не клевала творожку. 
Сильвёрст желанную строку 
У ней под крылышком сыскал: 
«Готовьтесь к смерти», Нил писал. 
Ударили в било поспешно… 
И как опалый цвет черешни, 
На новоселье двух смертей 
Слетелись выводки гусей; 
Тетерева и куропатки, 
Свистя крылами, без оглядки, 
На звон завихрились из пущ… 
И молвил свёкор: «Всемогущ, 
Кто плачет кровию за тварь! 
Отменно знатной будет гарь; 
Недаром лоси ломят роги, 
Медведи, кинувши берлоги, 
С котятами рябая рысь, 
Вкруг нашей церкви собрались… 
Простите, детушки, убогих! 
Мы в невозвратные дороги 
Одели новое рядно… 
Глядят в небесное окно 
На нас Аввакум, Феодосий…
Мы вас, болезные, не бросим, 
С докукою пойдём ко Власу, 
Чтоб дал лебёдушкам атласу 
А рыси выбойки рябой!… 
Живите ладно меж собой: 
Вы, лоси, не бодайтесь больно, 
Медведихе-княгине стольной 
От нас в особицу поклон - 
Ей на помин овса суслон, 
Стоит он миленький в сторонке… 
Тетёркам пёстрым по иконке, - 
На них кровоточивый Спас, - 
Пускай помолятся за нас!» 

«Ныне отпущаеши раба Твоего, Владыко»
Воспела в горести великой
На человечьем языке
Вся тварь, вблизи и вдалеке.
Когда же церковь-купина
Заполыхала до вершины,
Настала в дебрях тишина,
И затаили плеск осины.
Но вот разверзлись купола,
И въявь из маковицы главной,
На облак белизны купавной
Честная двоица взошла
За нею трудница сорока
С хвостом лазоревым, в тороках…
Все трое метятся писцом
Горящей птицей и крестом. 

Не стало деда с Силивёрстом… 
С зарёй над сгибнувшим погостом 
Рыдая, солнышко взошло, 
И по надречью, по-над логом, 
Оленем сивым, хромоногим 
Заковыляло на село. 
Несло валежником от суши, 
Глухою хмарой от болот, 
По горенкам и повалушам 
Слонялся человечий сброд.
И на лугу перед моленной, 
Сияя славою нетленной, 
Икон горящая скирда: - 
В окне Мокробородый Спас, 
Успение, коровий Влас… 
Се предреченная звезда, 
Что в карих сумерках всегда 
Кукушкой окликала нас! 

Да молчит всякая плоть человеча: 
Уснул, аки лев, 
Великий Сиг!
Икон же души, с поля сечи, 
Как белый гречневый посев, 
И видимы на долгий миг, 
Вздымались в горнюю Софию… 
Нерукотворную Россию 
Я - песнописец Николай, 
Свидетельствую, братья, вам. 
В сороковой полесный май, 
Когда линяет пёстрый дятел, 
И лось рога на скид отпятил, 
Я шёл по Унженским горам. 
Плескали лососи в потоках, 
И меткой лапою с наскока 
Ловила выдра лососят. 
Был яр, одушевлён закат, 
Когда безвестный перевал 
Передо мной китом взыграл. 
Прибоем пихт и пеной кедров 
Кипели плоскогорий недра, 
И ветер, как крыло орла, 
Студил мне грудь и жар чела. 
Оледенелыми губами, 
Над россомашьими тропами, 
Я бормотал: «Святая Русь, 
Тебе и каторжной молюсь!.. 
Ау, мой ангел пестрядинный, 
Явися хоть на миг единый!» 
И чудо! Прыснули глаза 
С козиц моих, как бирюза,
Потом, как горные медведи,
Сошлись у врат из тяжкой меди.
И постучался левый глаз,
Как носом в лужицу бекас, -
Стена осталась безответной.
И око правое - медведь -
Сломало челюсти о медь,
Но не откликнулась верея, -
Лишь страж, кольчугой пламенея,
Сиял на башне самоцветной.
Сластолюбивый мой язык,
Покинув рта глухие пади,
Веприцей ринулся к ограде,
Но у столпов, рыча, поник.
С нашеста рёбер, в свой черёд,
Вспорхнуло сердце - голубь рябый,
Чтобы с воздушного ухаба
Разбиться о сапфирный свод.
Как прыснуть векше, - голубок
В крови у медного порога!..
И растворились на восток
Врата запретного чертога.
Из мрака всплыли острова,
В девичьих бусах заозерья,
С морозным Устюгом Москва,
Валдай - ямщик в павлиньих перьях,
Звенигород, где на стенах
Клюют пшено струфокамилы,
И Вологда, вся в кружевах,
С Переяславлем белокрылым.
За ними Новгород и Псков -
Зятья в кафтанах атлабасных,
Два лебедя на водах ясных -
С седою Ладогой Ростов.
Изба резная - Кострома,
И Киев - тур золоторогий
На цареградские дороги
Глядит с Перунова холма!
Упав лицом в кремни и гальки,
Заплакал я, как плачут чайки
Перед отплытьем корабля: -
«Моя родимая земля, 
Не сетуй горько о невере, 
Я затворюсь в глухой пещере, 
Отрощу бороду до рук, - 
Узнает изумлённый внук, 
Что дед недаром клад копил, 
И короб песенный зарыл, 
Когда дуванили дуван!.. 
Но прошлое, как синь туман: 
Не мыслит вешний жаворонок 
Как мертвен снег и ветер звонок. 

Се предречённая звезда, 
Что тёмным бором иногда 
Совою окликала нас!.. 
Грызёт лесной иконостас 
Октябрь - поджарая волчица, 
Тоскуют печи по ковригам 
И шарит оторопь по ригам 
Щепоть кормилицы-мучицы. 
Ушли из озера налимы, 
Поедены гужи и пимы, 
Кора и кожа с хомутов, 
Не насыщая животов. 
Покойной Прони в руку сон: 
Сиговец змием полонён, 
И синеглазого Васятку 
Напредки посолили в кадку. 
Ах, синепёрый селезень!.. 
Чирикал воробьями день, 
Когда, как по грибной дозор, 
Малютку кликнули на двор. 
За кус говядины с печёнкой 
Сосед освежевал мальчонка, 
И серой солью посолил 
Вдоль птичьих рёбрышек и жил. 
Старуха же с бревна под балкой 
Замыла кровушку мочалкой. 
Опосле, - как лиса в капкане, 
Излилась лаем на чулане. 
И страшен был старуший лай,
Похожий то на баю-бай, 
То на сорочье стрекотанье. 
Ополночь бабкино страданье 
Взошло над бедною избой 
Васяткиною головой. 
Стеклися мужики и бабы: 
«Да, те ж вихры и носик рябый!» 
И вдруг за гиблую вину 
Громада взвыла на луну. 
Завыл Парфён, худой Егорка, 
Им на обглоданных задворках 
Откликнулся матёрый волк… 
И народился тёмный толк: 
Старух и баб сорокалеток 
Захоронить живьём в подклеток, 
С обрядой, с жалкой плачеей 
И с тёплою мирской свечей; 
Над ними избу запалить, 
Чтоб не достались волку в сыть! 

*

Так погибал Великий Сиг. 
Заставкою из древних книг, 
Где Стратилатом на коне 
Душа России, вся в огне, 
Летит ко граду, чьи врата 
Под знаком чаши и креста! 
Иная видится заставка: - 
В светлице девушка-чернавка 
Змею под створчатым окном 
Своим питает молоком: 
Горыныч с запада ползёт 
По горбылям железных вод! 
И третья восстаёт малюнка: 
Меж колок золотая струнка, 
В лазури солнце и луна 
Внимают как поёт струна. 
Меж ними костромской мужик 
Дивится на звериный лик, 
Им, как усладой, манит бес 
Митяя в непролазный лес! 

Так погибал Великий Сиг, 
Сдирая чешую и плавни!.. 
Год девятнадцатый, недавний, 
Но горше каторжных вериг! 
Ах, пусть полголовы обрито, 
Прикован к тачке рыбогон, 
Лишь только бы шелками шиты 
Дремали сосны у окон, 
Да родина нас овевала 
Черёмуховыим крылом, 
Дымился ужин рыбьим салом, 
И ночь пушистым глухарём 
Слетала с крашеных полатей 
На осьмерых кудрявых братий, 
На становитых зятевей, 
Золовок, внуков-голубей, 
На плешь берестяную деда 
И на мурлыку-тайноведа: 
Он знает, что в тяжёлой скрыне, 
Сладимым родником в пустыне, 
Бьют матери тепло и ласки… 
Родная, не твои ль салазки, 
В крови, изгрызены пургой, 
Лежат под Чёртовой Горой?! 

Загибла тройка удалая, 
С уздой татарская шлея, 
И бубенцы - дары Валдая, 
Дуга моздокская лихая, - 
Утеха светлая твоя! 

«Твоя краса меня сгубила» - 
Певал касимовский ямщик, 
«Пусть одинокая могила 
В степи ненастной и унылой 
Сокроет ненаглядный лик! 

Калужской старою дорогой, 
В глухих олонецких лесах, 
Сложилось тайн и песен много 
От Сахалинского острога 
До звёзд в глубоких небесах». 

Но не было напева краше 
Твоих метельных бубенцов!.. 
Пахнуло молодостью нашей, 
Крещенским вечером с Парашей, 
От ярославских милых слов! 

Ах, неспроста душа в ознобе, 
Матёрой стаи чуя вой! - 
Не ты ли, Пашенька, в сугробе, 
Как в неотпетом белом гробе, 
Лежишь под Чёртовой Горой?! 

Разбиты писаные сани, 
Издох ретивый коренник, 
И только ворон на-заране, 
Ширяя клювом в мёртвой ране, 
Гнусавый испускает крик! 

Лишь бубенцы - дары Валдая 
Не устают в пурговом сне 
Рыдать о солнце, птичьей стае, 
И о черёмуховом мае 
В родной далёкой стороне! 

*

Кто вы - лопарские пимы 
На асфальтовой мостовой? 
«Мы сосновые херувимы, 
Слетели в камень и дымы 
От синих озёр и хвой. 
Поведайте, добрые люди, 
Жалея лесной народ, - 
Здесь ли с главой на блюде, 
Хлебая железный студень, 
Иродова дщерь живёт? 
До неё мы в кошеле рысьём 
Мирской гостинец несём: 
Спаса рублёвских писем, 
Ему молился Анисим 
Сорок лет в затворе лесном! 
Чай, перед Светлым Спасом
Блудница не устоит, 
Пожалует нас атласом, 
Архангельским тарантасом, 
Пузатым, как рыба кит! 
Да ещё мы ладили гостинец: - 
Птицу-песню пером в зарю, 
Чтобы русских высоких крылец, 
Как околиц да позатылиц, 
Не минуть и богатырю! 
Чай, на песню Иродиада 
Склонит милостиво сосцы, 
Поднесёт нам с перлами ладан, 
А из вымени винограда 
Даст удой вина в погребцы!» 

Выла улица каменным воем, 
Глотая двуногие пальто. - 
«Оставьте нас, пожалста, в покое!»… 
«Такого треста здесь не знает никто!.. 
Граждане херувимы, прикажете авто?!». 
«Позвольте, я актив из КИМ'а!»… 
«Это экспонаты из губздрава!»… 
«Мильционер, поймали херувима!»… 
«Реклама на тёплые джимы?»… 
«А!.. Да!.. Вот… Так, право!!»… - 
А из вымени винограда 
Даст удой вина в погребцы!!. 

Это последняя Лада, 
Купава из русского сада, 
Замирающих строк бубенцы! 
Это последняя липа 
С песенным сладким дуплом; 
Знаю, что слышатся хрипы, 
Дрожь и тяжёлые всхлипы 
Под милым когда-то пером! 
Знаю, что вечной весною 
Веет берёзы душа, 
Но борода с сединою, 
Молодость с песней иною, 
Слёзного стоят гроша!
Вы же, кого я обидел 
Крепкой кириллицей слов, 
Как на моей панихиде, 
Слушайте повесть о Лидде, 
Городе белых цветов! - 

Как на славном Индийском помории, 
При ласковом князе Онории, 
Воды были тихие, стерляжие, 
Расстилались шелковою пряжею. 
Берега - всё ониксы с лалами, 
Кутались бухарскими шалями, 
Ещё пухом чаиц с гагарятами, 
Тафтяными лёгкими закатами. 
Кедры-ливаны семерым в обойм, 
Мудро вышиты паруса у сойм, 
Гнали паруса гуси махами, 
Селезни с чирятами кряками, 
Солнышко в снастях бородой трясло, 
Месяц кормовое прямил весло, 
Серебряным салом смазывал - 
Поморянам пути указывал. 
Срубил князь Онорий Лидду-град, 
На синих лугах меж белых стад. 
Стена у города кипарисова, 
Врата же из скатного бисера. 
Избы во Лидде - яхонты, 
Не знают мужики туги-пахоты. 
Любовал Онорий высь нагорную 
Повыстроить церковь соборную. - 
Тесали каменья брусьями, 
Узорили налепами да бусами, 
Лемехом свинчатым крыли кровлища, 
Закомары, лазы, переходища, 
Маковки, кресты басменили, 
Арабской синелью синелили, 
На вратах чеканили Митрия, 
На столпе писали Одигитрию. 
Чаицы, гагары встрепыхалися,
На морское дно опускалися, 
Доставали жемчугу с искрицей - 
На высокий кокошник Владычице. 

А и всем пригоже у Онория,
На славном Индийском помории,
Только нету в лугах мала цветика,
Колокольчика, курослепика,
По лядинам ушка медвежьего,
Кашки, ландыша белоснежного.
Во садах не алело розана,
Цветником только книга прозвана.
Закручинилась Лидда стольная:
«Сиротинка я подневольная!
Не гулять сироте по цветикам,
По лазоревым курослепикам,
На Купалу мне не завить венка,
Средь пустых лугов протекут века…
Ой, верба, где ты сросла? -
Твои листыньки вода снесла!»…
Откуль взялась орда на выгоне, -
Обложили град сарацыняне.
Приужахнулся Онорий с горожанами,
С тихими стадами да полянами:
«Ты, Владычица Одигитрия,
На помогу нам вышли Митрия,
На нём ратная сбруна чеканена, -
Одолеет он половчанина!»
Прослезилася Богородица:
«К Моему столпу мчится конница!..
Заградили Меня целой сотнею,
Раздирают хламиду золотную,
И высокий кокошник со искрицей…
Рубят саблями лик Владычице!!»
Сорок дней и ночей сарацыняне 
Столп рубили, пылили на выгоне, 
Краски, киноварь с Богородицы 
Прахом веяли у околицы.
Только лик пригож и под саблями, 
Горемычными слёзками бабьими,
Бровью волжскою синеватою, 
Да улыбкою скорбно сжатою. 
А где сеяли сита разбойные 
Живописные вапы иконные, 
До колен и по оси тележные 
Выростали цветы белоснежные. 
Стала Лидда, как чайка, белёшенька, 
Сарацынами мглится дороженька, 
Их могилы цветы приукрасили 
На Онорья святых да Протасия! 

Лидда с храмом белым, 
Страстотерпным телом 
Не войти в тебя! 
С кровью на ланитах, 
Сгибнувших, убитых, 
Не исчесть любя. 

Только нежный розан, 
Из слезинок создан, 
На твоей груди. 
Бровью синеватой, 
Да улыбкой сжатой 
Гибель упреди! 

Радонеж, Самара, 
Пьяная гитара, 
Свилися в одно… 
Мы на четвереньках, 
Нам мычать да тренькать 
В мутное окно! 

За окном рябина, 
Словно мать без сына 
Тянет рук сучьё. 
И скулит трезором 
Мглица под забором - 
Тёмное зверьё. 

Где ты, город-розан, - 
Волжская берёза, 
Лебединый крик, 
И ордой иссечен 
Осиянно вечен 
Материнский Лик?! 

Цветик мой дитячий, 
Над тобой поплачет 
Темень да трезор. 
Может им под тыном 
И пахнёт жасмином 
От Саронских гор! 

1926, Полтава, день Покрова Пресвятыя Богородицы


Пояснитель к «Погорельщине»
(Словарик, составленный и переданный автором профессору Этторе Ло-Гатто, Рим)

Порато баско - весьма прекрасно.
Майка - рыбьи молоки.
Коклюшки - палочки с головками, употребляемые при плетении кружев.
Набойка - ткань, набитая в узор резной доской, смоченной жидким раствором растительной краски того или иного цвета.
Заполовели - вспыхнули румянцем или зарёвым огнём (яблоня в цвету, розан, мак и всякий цвет малиновой нежной окраски).
Доличное письмо - у иконописцев всё, что раньше пишется лица, - палаты, древеса, горы, тварь… После же всего пишется Виденье лица.
Пестер - род сумы - сплетённой из полосок особо вылощенной бересты - носится за спиной на лямках-помочах. То же что и кошель.
Мёрды - конусообразные плетушки для загона рыбы. Приготовляются из ивовых тонких прутьев.
Дюжий - преисполненный крепости, силы и исключительных качеств.
Кросна - ткацкий станок, непременно украшенный резьбой и раскраской, иногда золочёный.
Парамшин, Рублёв и Чирин - древние русские зографы-иконописцы. Их иконы необычной гармонии, глубины и нежности. Почти все чудотворные.
Аввакум - борец за древлее православие и за церковно народную красоту. Сожжён на костре в Пустозёрске, при царе Феодоре Алексеевиче.
Феодосий - инок-основатель особого феодосьевского согласия со строгим аскетическим уставом и воздержанием от вступления в брак, породивший бесчисленные самосжигательства в северном Помории.
Денисов Андрей - основатель знаменитой Выговской обители на реке Выге, в нынешнем Повенецком уезде. Пламенный борец против новин патриарха Никона, написавший удивительную книгу, неоспоримо доказывающую непорочность древнего православия. Книга носит название «Поморские ответы».
Иван Филипов - бытописатель Выговской обители. Его книга - «Виноград россшеский» - потрясающей словесной силы и похвал самосожжению.
Выбойка - то же, что и набойка, только по бумажной ткани, в отличие от набойки, обыкновенно льняной.
Нерпа - тюлень пятнистый, средней величины.
Кондовый - выросший на песчаном сухом грунте, подобный сплаву красной меди.
Волвянка - рыжик нежно телесной окраски, покрытый пушком - делающим его похожим на ухо молодой девушки или юноши блондина.
Зозуля - кукушка - птица.
Обрадованное Небо, Сладкое Лобзание, Неопалимая Купина, Утоли Моя Печали, Умягчение Злых Сердец, Споручница Грешных - названия православных икон Пресвятыя Богородицы, различно изображаемых.
Ягель - мох белый, которым питаются олени.
Сутемень - лёгкие сумерки сизо-лилового цвета.
Мстеры - знаменитое по иконописанию село Владимирской губернии Вязниковского уезда.
Ялова - недойная, переставшая обильно давать молоко корова.
Суслон - десять снопов овса, из которых девять ставятся в кружок, соединяясь зерновыми метелками в один пук, десятый же служит им как бы покровом, - образуя род крыши, предохраняющей нижние снопы от дождя.