Главное меню

Антиох Кантемир

Антиох Кантемир. Antioh Kantemir

Кантемир Антиох Дмитриевич [10 (21) сентября 1708, Константинополь - 31 марта (11 апреля) 1744, Париж], князь, русский поэт, дипломат. Сын Д. К. Кантемира. Просветитель-рационалист, один из основоположников русского классицизма в жанре стихотворной сатиры.

Подробнее

Фотогалерея (7)

Стихи (8):

Огонь и восковой болван
Баснь I

Искусный в деле своём восколей, прилежно 
Трудился, излил болван, все выразив нежно 
В нём уды, части, власы, так что живо тело 
Болванчика того быть всяк бы сказал смело. 
Окончав всё, неумно забыл отдалити 
Болван от огня, где воск случилось топити. 
Осягл жар пламени воск, расползлося тело 
Болванчика; пропал труд, пропало всё дело. 

Кто, дело своё вершив, утвердить желает 
В долги веки, должен всё, что тому мешает, 
Отдалять и, что вредит, искоренять скоро; 
Без того дело его не может быть споро. 

1731, Москва


К своей книге
Письмо ХХ

К Вертумну, книга моя, кажешься и к Яну 
Смотреть, хочется тебе, сиречь, показаться 
Чиста и украшена у Сосиев в лавке, 
Ненавидишь ты замок и печати, кои 
Смирным приятны детям. Скучаешь немногим 
Быть показана, и над всем площадь почитаешь. 
Не к таким воспитана от меня ты нравам; 
Ин пойди, беги, куды тянет тебя воля, - 
Выпущенной, уж тебе возврату не будет. 
«Что я, бедна, сделала? что, - скажешь, - желала?», 
Когда кто подосадит тебе; а ты знаешь, 
Как я сам, любовник твой, когда мне наскучишь, 
Тебя, сжимая, верчу. Если меня ярость, 
Котору вина твоя вспалила, не нудит 
Слепо прорекать твой рок: любима ты Риму 
Будешь, пока новости твоей не падет цвет, 
Когда ж, измята в руках черни, впадать станешь 
В презрение, или моль, праздна, молчалива, 
Кормить станешь, иль, сальна, сошлешься в Илерду, 
Иль в Утику побежишь, - тогда твой презренный 
Советник станет тебе со всех сил смеяться, 
Как тот, что упрямого, прогневався, в пропасть 
Сам спихнул осла своего; кто бо против воли 
Собственной кого спасти трудиться похочет? 
И то станется тебе, что, когда уж старость 
Достигнет заиклива, детей учить станешь 
Первым основаниям учения в дальных 
Улицах. Когда же зной солнца приумножит 
Слушателей, скажи им, что был свобожденник 
И скуден родитель мой; я большие крылья, 
Чем гнездо было мое, протянул, и тем ты 
Добродетели придашь, что роду отымешь; 
Скажи, что я нравен был римским так в военных, 
Как и в гражданских делах начальнейшим мужем, 
Мал телом измолоду, сед, снося зной солнца 
Без трудности, к гневу скор, но скор же смириться; 
Если кто по случаю спросит мои лета, 
Скажи, что исполнилось сорок и четыре 
Декабрей в самой тот год, когда консул Лоллий 
Товарищем себе быть Лепида доставил. 

?


***

Почитаю здесь закон, повинуясь прАвам; 
Впрочем, волен я живу по своим уставам: 
Дух спокоен, ныне жизнь идет без напасти, 
Всякий день искоренять учась мои страсти 
И взирая на предел, так жизнь учреждаю, 
Безмятежно свои дни к концу направляю. 
Не скучаю никому, нужды нет взысканий, 
Счастлив тем, что сократил дней моих желаний. 
Тленность века моего ныне познаваю, 
Не желаю, не боюсь, смерти ожидаю. 
Когда вы милость свою ко мне неотменно 
Явите, то я счастлив буду совершенно 

?


К стихам своим
Письмо II

Скучен вам, стихи мои, ящик, десять целых 
Где вы лет тоскуете в тени за ключами! 
Жадно воли просите, льстите себе сами, 
Что примет весело вас всяк, гостей веселых, 
И взлюбит, свою ища пользу и забаву, 
Что многу и вам и мне достанете славу. 
Жадно волю просите, и ваши докуки 
Нудят меня дозволять то, что вредно, знаю, 
Нам будет; и, не хотя, вот уж дозволяю 
Свободу. Когда из рук пойдете уж в руки, 
Скоро вы раскаетесь, что сносить не знали 
Темноту и что себе лишно вы ласкали. 
Славы жадность, знаю я, многим нос разбила; 
Пока в вас цвет новости лестной не увянет, 
Народ, всегда к новости лаком, честь нас станет, 
И умным понравится голой правды сила. 
Пал ли тот цвет? больша часть чтецов уж присудит, 
Что предерзостный мой ум в вас беспутно блудит. 
Бесстройным злословием назовут вас смело, 
Хоть гораздо разнится злословие гнусно 
От стихов, кои злой нрав пятнают искусно, 
Злонравного охраня имя весьма цело. 
Меня меж бодливыми причислят быками: 
Мало кто склонен смотреть чистыми глазами. 
Другие, что в таком я труде упражнялся, 
Ни возрасту своему приличном, ни чину, 
Хулить станут; годен всяк к похулке причину 
Сыскать, и не пощадят того, кто старался 
Прочих похулки открыть. Станете напрасно 
Вы внушать и доводить слогом своим ясно, 
Что молодых лет плоды вы не ущербили, 
Ни малый мне к делам час важнейшим и нужным; 
Что должность моя всегда нашла мя досужным; 
Что полезны иногда подобные были 
Людям стихи. Лишной час, скажут, иметь трудно, 
И стихи писать всегда дело безрассудно. 
Зависть, вас пошевеля, найдет, что я новых 
И древних окрал творцов и что вру по-русски 
То, что по-римски давно уж и по-французски 
Сказано красивее. Не чудно с готовых 
Стихов, чает, здравого согласно с законом 
Смысла, мерны две строки кончить тем же звоном. 
Когда уж иссаленным время ваше пройдет, 
Под пылью, мольям на корм кинуты, забыты 
Гнусно лежать станете, в один сверток свиты 
Иль с Бовою, иль с Ершом; и наконец дойдет 
(Буде пророчества дух служит мне хоть мало) 
Вам рок обвертеть собой иль икру, иль сало. 
Узнаете вы тогда, что поздно уж сети 
Боится рыбка, когда в сеть уже попалась; 
Что, сколь ни сладка своя воля им казалась, 
Не без вреда своего презирают дети 
Советы отцовские. В речах вы признайте 
Последних моих любовь к вам мою. Прощайте. 

?


На бесстыдную нахальчивость
Сатира VIII

Счастлив тот, кто, на одной ноге стоя, двести 
Стихов пишет в час один и что день полдести 
Так наполнит, не смотря ничто, как ни пишет, 
Мало суетясь, какой ветр на дворе дышит. 
Меня рок мой осудил писать осторожно, 
И писать с трудом стихи, кои бы честь можно. 
Когда за перо примусь, совесть испытаю: 
Не с страсти ли я какой творцом стать желаю, 
Не похвал ли, что я жду от тех трудов, жадность, 
Не гнев ли, не зависть ли, иль к ближним бесщадность 
Волю ту мне взносит в ум? Действо бы никое, 
Сколь бы ни добро собой, не может не злое 
Быть, когда намеренье и повод неправы. 
Если совесть не ворчит, людей уже нравы 
Пред собой в смотр выведу и, сколь лучше знаю, 
От вредных полезные чисто различаю, 
Готовя одним хвалу, другим - смех беззлобный. 
Избрав силам своим труд равный и способный, 
Пущу перо, но в узде; херить не ленюся; 
Много ль, мало ль напишу стишков, не пекуся, 
Но смотрю, чтоб здравому смыслу речь служила, 
Не нужда меры слова беспутно лепила; 
Чтоб всякое, на своем месте стоя, слово 
Не слабо казалося, ни столь лишно ново, 
Чтоб в бесплодном звуке ум не мог понять дело. 
Во всем между тем смотрю, не чресчур ли смело, 
Не досадна ли кому речь, что с пера сплыла, 
Стрегучись, чтоб, хуля злы нравы, не открыла 
Злонравного ясная чрезмеру примета. 
Видал ли искусного когда рудомета, 
В жирном теле кровь пущать больному в отраду? 
Руку сего обвязав, долго, часто, сряду 
Напруженну щупает жилу сверху, сбоку 
И, сталь впустив, смотрит, чтоб не весьма глубоку, 
Ни узку, ни широку распороть в ней рану, 
Чтоб не проткнуть, чтоб под ней не нанесть изъяну. 
Того осторожности точно подражаю, 
И когда стихи пишу, мню, что кровь пущаю. 
Кончав дело, надолго тетрадь в ящик спрячу; 
Пилю и чищу потом, и хотя истрачу 
Большу часть прежних трудов, новых не жалею; 
Со всем тем стихи свои я казать не смею. 
Стыдливым, боязливым и всегда собою 
Недовольным быть во мне природы рукою 
Втиснено, иль отческим советом из детства. 
Здравый смысл часто пОтом и труды и бедства 
Грозил мне, если б я стал смел и стыд оставил, 
И с тех пор я туды шел, куды он направил. 
Верил всегда, что лицо, на коем садится 
Часто красный цвет стыда, вдвое становится 
Красивее и дает знаки неоспорны 
Внутренния доброты; что язык проворный, 
Когда бежит без узды, должен спотыкаться; 
Что смелость только тогда хвальна может зваться, 
Когда нудимся прогнать злобу нашей воли 
Иль законно рвем венцы с вражиих рук в поли, 
Когда клеветников ложь гнусну обличаем 
Иль невинность слабую право защищаем; 
Что кто, над всеми себя, - ценя, повышает 
Достойным похвал, себя сам не почитает. 
Теперь те свойства мои чувствую, умилен, 
Сколь вредны мне, и уже избыть их не силен. 
Вредны не в одном лишь том, что мешают смело 
Стихи писать и казать, и, как многи, дело 
Свое в люди выводить, сам то выхваляя. 
Часто счастливый случай, что у пальцев края 
Моих лежал, упустил, не посмев вжать в руку; 
Часто бесконечных врак тяжку снес я скуку, 
Потея, сжимаяся и немее клуши, 
Стыдясь сказать: пощади, дружок, мои уши. 
Между тем другой, кому боги благосклонны 
Дали медное лицо, дабы все законны 
Стыда чувства презирать, не рдясь, не бледнея, 
У всяких стучит дверей, пред всяким и шея 
И спина гнется ему; в отказе зазору 
Не знает, скучая всем, дерзок без разбору. 
Сотью прогнан - сотью он воротится сряду, 
Ни слуг, ни господскую помня он досаду. 
И так с степени в степень счастье его взносит; 
Чтоб избыть его, дают ему, что ни просит. 
Пока я даром пять лет, вздыхая, истрачу 
При красавицах - один смелому удачу 
День доставит и его надежды венчает. 
Заслуги свои, род, ум с уст он не спускает, 
Чужие щиплет дела, о всем дерзко судит, 
Себя слушать и неметь всех в беседе нудит, 
И дивиться наконец себе заставляет. 
Редко кто речи людей право весить знает 
И склонен, испытав слов силу всех подробно, 
Судить потом, каков мозг, кой родить удобно 
Мог те слова: больша часть в нас по числу мерит 
Слов разум и глупцами молчаливых верит. 
Часто слышу - говорит: Арист мужик честный, 
Тих, учтив и может быть другу друг нелестный, 
Да в час слОва у него не можно добиться, 
Сотью жеванная речь с уст его тащится 
И недолга и тиха; век я с ним зеваю 
И, как льзя умным его звать, не понимаю. 
С древле добродетели средину держали 
Меж двумя крайми, где злы нравы заседали; 
В наших веках тот уже чин дел отменился: 
Кто, умеренный доход имея, не тщился, 
Правдой и неправдою золота приметны 
Копя кучи, накопить богатства бессчетны - 
Ленивец он и живет в презрении скудно. 
Кто к делу лишь говорит, в меру и рассудно - 
Угрюм, скучлив; кто свои дела смыслом правит - 
Малодушен, над собой смеяться заставит. 
Гоним за славой путем, дерзки и бесстыдны, 
На коем славы следы ни малы не видны, 
И кажемся нагонять сами себе любы. 
Когда облак с наших мы прогоним глаз грубый 
И наш увидим обман, что в пропасть нас вводит? 
Ужли для нас истины солнце уж не всходит? 
Напрасно мы льстим себе; сколь нам ни любезен, 
Сколь ни нравен порок наш мнится и полезен - 
Хулы достоин всегда и достоин смеха, 
Долгого в нем ожидать не можно успеха. 
Следует тому всегда зазор, страх и скука, 
Долга малой сладости и тяжкая мука. 
Что пользует множество людей безрассудно 
Привесть в удивление, когда в одном трудно 
Час они могут стоять, и что теперь хвалят, 
Величают - спустя час хулят уж и малят? 
Когда честный, мудрый муж, сколь часто случится 
Ему на нас вскинуть глаз, от дел наших рдится? 
Над всем, добродетели кто изменил истой, 
Пусть не приближается престола, нечистой, 
На коем лучший ея друг нас управляет. 
Нераздельна от нея, Анна в лицо знает 
Верных добродетели слуг и тем обильны 
Дары сыплет; лучи снесть глаз ея не сильны 
Злонравные, коих вся надежда в обмане, 
Как из рук ея перун - скифы, агаряне. 

?


О истинном блаженстве
Сатира VI

Тот в сей жизни лишь блажен, кто малым доволен, 
В тишине знает прожить, от суетных волен 
Мыслей, что мучат других, и топчет надежну 
Стезю добродетели к концу неизбежну. 
Малый свой дом, на своем построенный поле, 
Кое дает нужное умеренной воле: 
Не скудный, не лишний корм и средню забаву - 
Где б с другом с другим я мог, по моему нраву 
Выбранным, в лишны часы прогнать скуки бремя, 
Где б, от шуму отдален, прочее все время 
Провожать меж мертвыми греки и латины, 
Исследуя всех вещей действа и причины, 
Учася знать образцом других, что полезно, 
Что вредно в нравах, что в них гнусно иль любезно, - 
Желания все мои крайни составляет. 
Богатство, высокий чин, что в очах блистает 
Люду неискусному, многие печали 
Наносит и ищущим и тем, что достали. 
Кто б не смеялся тому, что стежку жестоку 
Топчет, лезя весь в поту на гору высоку, 
Коей вершина остра так, что, осторожно 
Сколь стопы ни утверждать, с покоем не можно 
Устоять, и всякий ветр, что дышит, опасный: 
Грозит бедному падеж в стремнины ужасны; 
Любочестный, однак, муж на него походит. 
Редко счастье на своих крылах кого взводит 
На высоку вдруг степень, и если бывает 
Столько ласково к кому, долго в том ее знает 
Устоять, но в малый час копком его спихнет 
Одним, что, стремглав летя, не один член свихнет; 
А без помочи того труды бесконечны 
Нужны и терпение, хоть плоды ж не вечны. 
С петухами пробудясь, нужно потащиться 
Из дому в дом на поклон, в переднях томиться, 
Утро все торча в ногах с холопы в беседе, 
Ни сморкнуть, ни кашлянуть смея. По обеде 
Та же жизнь до вечера; ночь вся беспокойно 
Пройдет, думая, к кому поутру пристойно 
Еще бежать, перед кем гнуть шею и спину, 
Что слуге в подарок, что понесть господину. 
Нужно часто полыгать, небылицу верить 
Болыпу, чем что скорлупой можно море смерить; 
Господскую сносить спесь, признавать, что родом 
Моложе Владимира одним только годом, 
Хоть ты помнишь, как отец носил кафтан серой; 
Кривую жену его называть Венерой 
И в шальных детях хвалить остроту природну; 
Не зевать, когда он сам несет сумасбродну. 
Нужно добродетелей звать того, другого, 
От кого век не видал добра никакого, 
И средь зимы провожать, сам без шапки, в сани, 
Притворяясь не слыхать за плечми слух брани. 
Нужно еще одолеть и препятства многи, 
Что зависть кладет на всяк час тебе под ноги, - 
Все ж те труды наконец в надежде оставят, 
Иль в удачу тебе чин маленький доставят. 
Тогда должность поведет тебя в поле вялить, 
Увечиться и против смерти груди пялить; 
Иль с пером в руках сносить шум и смрад приказный, 
Боясь всегда не проспать час к делам указный, 
И с страхом всегда крепить в суду приговоры, 
Чтоб тебя не довели с сильнейшим до ссоры; 
Или торчать при дворе с утра до полночи 
С отвесом в руках и сплошь напяливши очи, 
Чтоб с веревки не скользнуть; а между тем свищет 
Славолюбие в ушах, что, кто славу ищет, 
В первой степени тому стыд остановиться; 
Убо, повторяя труд, лет с тридцать нуриться, 
Лет с тридцать бедную жизнь еще продолжати 
Станешь, чтоб к цели твоей весь дряхл добежати. 
Вот уж достиг, царскую лишь власть над собою 
Знаешь; человеческ род весь уж под тобою 
Как червяк ползет; одним взглядом ты наводишь 
Мрачну печаль и одним - радости свет вводишь. 
Все тебя, как бы божка, кадить и чтить тщатся, 
Все больше, чем чучела - вороны, боятся. 
Искусство само твой дом создало пространный, 
Где все, что Италия, Франция и странный 
Китайск ум произвели, зрящих удивляет. 
Всякий твой член в золоте и в камнях блистает, 
Которы шлет Индия и Перу обильны, 
Так, что лучи от тебя глаза снесть не сильны. 
Спишь в золоте, золото на золоте всходит 
Тебе на стол, и холоп твой в золоте ходит, 
И сам Аполлон, тебя как в улице видит, 
Свите твоей и возку твоему завидит. 
Ужли покоен? - Никак! Покой отымает 
Дом пышный, и сладк сон с глаз того убегает, 
Кто на нежной под парчой постели ложится. 
Сильна тревога в сердцах богатых таится - 
Не столько волнуется море, когда с сАма 
Дна движет воды его зло буря упряма. 
Зависть шепчет, буде вслух говорить не смеет, 
Беспрестанно на тебя, и хоть одолеет 
Десятью достоинство твое, погибаешь 
Наконец, хотя вину сам свою не знаешь. 
С властию славы любовь в тебе возрастая, 
Крушится, где твой предел уставить не зная; 
Меньше ж пользует, чем песнь сладкая глухому, 
Чем нега и пАренье подагрой больному, 
Вышня честь - сокровище тому несказанно, 
Кого надежда и страх мучит беспрестанно. 
Еще если б наша жизнь на два, на три веки 
Тянулась, не столько бы глупы человеки 
Казалися, мнению служа безрассудну, 
Меньшу в пользу большия времени часть трудну 
Снося и довольно дней поправить имея 
Себя, когда прежние прожили шалея, 
Да лих человек, родясь, имеет насилу 
Время оглядеться вокруг и полезть в могилу; 
И столь короткий живот еще ущербляют 
Младенство, старость, болезнь; а дни так летают, 
Что напрасно будешь ждать себе их возврату. 
Что ж столь тяжкий сносить труд за столь малу плату 
Я имею? и терять золотое время, 
Отставляя из дня в день злонравия семя 
Из сердца искоренять? и ища степЕни 
Пышны и сокровища за пустые тени, 
Как пес басенный кусок с зуб опустил мяса? 
Добродетель лучшая есть наша украса, 
Тишина ума под ней и своя мне воля 
Всего драгоценнее. Кому богатств доля 
Пала и славы, тех трех благ может лишиться, 
Хоть бы крайней гибели и мог ущититься. 
Глупо из младенчества звыкли мы бояться 
Нищеты, презрения, и те всего мнятся 
Зла горчае, потому бежим мы в другую 
Крайность, не зная в вещах меру никакую; 
Всяко, однако ж, предел свой дело имеет: 
Кто пройдет, кто не дойдет - подобно шалеет. 
Грешит пестун Неронов, что тьмы накопляет 
Сокровищ с бедством житья, да и тот, что чает 
В бочке имя мудреца достать, часто голод 
И мраз терпя, не умен: в шестьдесят лет молод, 
Еще дитя, под начал отдать можно дядьки, 
Чтоб лозою злые в нем исправил повадки. 
Сильвий, масло продая, не хуже кормился 
И от досад нищеты не хуже щитился 
Малым мешком, чем теперь, что, все края света 
Сквозь огнь, сквозь мраз пробежав и изнурив лета 
В беспокойстве сладкие, сундуки, палаты 
Огромны сокровищу его тесноваты. 
Можно скудость не терпеть, богатств не имея 
Лишних, и в тихом углу, покоен седея, 
Можно славу получить, хоть бы за собою 
Полк людей ты не водил, хоть бы пред тобою 
Народ шапки не сымал, хоть бы ты таскался 
Пешком, и один слуга тебя лишь боялся. 
Мудрая малым прожить природа нас учит 
В довольстве, коль лакомство разум наш не мучит, 
Достать нетрудно доход невелик и сходен 
С состоянием твоим, и потом свободен 
Желаний и зависти там остановися. 
В степенях блистающих имен не дивися 
И богатств больших; живи тих, ища, что честно, 
Что и тебе и другим пользует нелестно 
К нравов исправлению; слава твоя вечно 
Между добрыми людьми жить будет, конечно. 
Да хоть бы неведом дни скончал и по смерти 
Свету остался забыт, силен ты был стерти 
Зуб зависти, ни трудов твоих мзда пропала: 
Добрым быть - собою мзда есть уже немала. 

?


На зависть и гордость дворян злонравных
Филарет и Евгений
Сатира II

Филарет

Что так смутен, дружок мой? Щеки внутрь опали, 
Бледен, и глаза красны, как бы ночь не спали? 
Задумчив, как тот, что, чин патриарш достати 
Ища, конный свой завод раздарил некстати? 
Цугом ли запрещено ездить, иль богато 
Платье носить, иль твоих слуг пеленать в злато? 
Карт ли не стало в рядах, вина ль дорогого? 
Матерь, знаю, и родня твоя вся здорова; 
Обильство сыплет тебе дары полным рогом; 
Ничто тебе не претит жить в покое многом. 
Что ж молчишь? Ужли твои уста косны стали? 
Не знаешь ли, сколь нам друг полезен в печали? 
Сколь много здравый совет полезен бывает, 
Когда тому следовать страсть не запрещает? 
А, а! дознаюсь я сам, что тому причина: 
Дамон на сих днях достал перемену чина, 
Трифону лента дана, Туллий деревнями 
Награжден - ты с пышными презрен именами. 
Забыта крови твоей и слава и древность, 
Предков к общества добру многотрудна ревность 
И преимуществ твоих толпа неоспорных, - 
А зависти в тебе нет, как в попах соборных. 

Евгений

Часть ты прямо отгадал; хоть мне не завидно, 
Чувствую, сколь знатным всем и стыд и обидно, 
Что кто не все еще стер с грубых рук мозоли, 
Кто недавно продавал в рядах мешок соли, 
Кто глушил нас: «Сальные, - крича, - ясно свечи 
Горят», кто с подовыми горшком истер плечи, - 
Тот, на высоку степень вспрыгнувши, блистает, 
А благородство мое во мне унывает 
И не сильно принести мне никакой польги. 
Знатны уж предки мои были в царство Ольги 
И с тех времен по сих пор в углу не сидели - 
Государства лучшими чинами владели. 
Рассмотри гербовники, грамот виды раэны, 
Книгу родословную, записки приказны: 
С прадедова прадеда, чтоб начать поближе, 
Думного, наместника никто не был ниже; 
Искусны в миру, в войне рассудно и смело 
Вершили ружьем, умом не одно те дело. 
Взгляни на пространные стены нашей салы - 
Увидишь, как рвали строй, как ломали валы. 
В суде чисты руки их: помнит челобитчик 
Милость их, и помнит злу остуду обидчик. 
А батюшка уж всем верх; как его не стало, 
Государства правое плечо с ним отпало. 
Когда было выедет - всяк долой с дороги, 
И, шапочку сняв, ему головою - в ноги. 
Всегда за ним выборна таскалася свита, 
Что ни день рано с утра крестова набита 
Теми, которых теперь народ почитает 
И от которых наш брат милость ожидает. 
Сколько раз, не смея те приступать к нам сами, 
Дворецкому кланялись с полными руками. 
И когда батюшка к ним промолвит хоть слово - 
Заторопев, онемев, слезы у иного 
Потекли с глаз с радости; иной, не спокоен, 
Всем наскучил, хвастая, что был он достоен 
С временщиком говорить, и весь веселился 
Дом его, как бы им клад богатый явился. 
Сам уж суди, как легко мне должно казаться, 
Столь славны предки имев, забытым остаться, 
Последним видеть себя, куды глаз ни вскину. 

Филарет

Слышав я важну твоей печали причину, 
Позволь уж мне мою мысль открыть и советы; 
А ведай притом, что я лукавых приметы - 
Лесть, похлебство - не люблю, но сердце согласно 
С языком: что мыслит то, сей вымолвит ясно. 
Благородство, будучи заслуг мзда, я знаю, 
Сколь важно, и много в нем пользы признаваю. 
Почесть та к добрым делам многих ободряет, 
Когда награду в себе вершенных являет. 
(Сыщешь в людях таковых, которым не дивны 
Куча золота, ни дом огромный, ни льстивный 
На пуху покой, ни жизнь, сколь бы ни прохладна, - 
К титлам, к славе до одной всяка душа жадна.) 
Но тщетно имя оно, ничего собою 
Не значит в том, кто себе своею рукою 
Не присвоит почесть ту, добыту трудами 
Предков своих. Грамота, плеснью и червями 
Изгрызена, знатных нас детьми есть свидетель - 
Благородными явит одна добродетель. 
Презрев покой, снес ли ты сам труды военны? 
Разогнал ли пред собой враги устрашенны? 
К безопаству общества расширил ли власти 
Нашей рубеж? Суд судя, забыл ли ты страсти? 
Облегчил ли тяжкие подати народу? 
Приложил ли к царскому что ни есть доходу? 
Примером, словом твоим ободрены ль люди 
Хоть мало очистить злых нравов темны груди? 
Иль, буде случай, младость в то не допустила. 
Есть ли показаться в том впредь воля и сила? 
Знаешь ли чисты хранить и совесть и руки? 
Бедных жалки ли тебе слезы и докуки? 
Не завистлив, ласков, прав, не гневлив, беззлобен, 
Веришь ли, что всяк тебе человек подобен? 
Изрядно можешь сказать, что ты благороден, 
Можешь счесться Ектору или Ахиллу сроден; 
Иулий и Александр, и все мужи славны 
Могут быть предки твои, лишь бы тебе нравны. 
Мало ж пользует тебя звать хоть сыном царским, 
Буде в нравах с гнусным ты не разнишься псарским. 
Спросись хоть у Нейбуша, таковы ли дрожжи 
Любы, как пиво, ему, - отречется трожжи; 
Знает он, что с пива те славные остатки, 
Да плюет на то, когда не, как пиво, сладки. 
Разнится - потомком быть предков благородных, 
Или благородным быть. Та же и в свободных 
И в холопях течет кровь, та же плоть, те ж кости. 
Буквы, к нашим именам приданные, злости 
Наши не могут прикрыть; а худые нравы 
Истребят вдруг древния в умных память славы, 
И, чужих обнажена красных перьев, галка 
Будет им, с стыдом своим, и смешна и жалка. 
Знаю, что неправедно забыта бывает 
Дедов служба, когда внук в нравах успевает, 
Но бедно блудит наш ум, буде опираться 
Станем мы на них одних. Столбы сокрушатся 
Под лишним те бременем, если сами в силу 
Нужную не приведем ту подпору хвилу. 
Светлой воды их труды ключ тебе открыли, 
И черпать вольно тебе, но нужно, чтоб были 
И чаши чисты твои, и нужно сгорбиться 
К ключу: сама вода в рот твой не станет литься. 
Ты сам, праотцев твоих исчисляя славу, 
Признал, что пала она и делам и нраву: 
Иной в войнах претерпел нужду, страх и раны, 
Иным в море недруги и валы попраны, 
Иной правду весил тих, бегая обиды, - 
Всех были различные достоинства виды. 
Если б ты им подражал, право б мог роптати, 
Что за другими тебя и в пару не знати. 
Потрись на оселку, друг, покажи в чем славу 
Крови собой - и твою жалобу быть праву. 
Пел петух, встала заря, лучи осветили 
Солнца верхи гор - тогда войско выводили 
На поле предки твои, а ты под парчою, 
Углублен мягко в пуху телом и душою, 
Грозно соплешь, пока дня пробегут две доли; 
Зевнул, растворил глаза, выспался до воли, 
Тянешься уж час-другой, нежишься, сжидая 
Пойло, что шлет Индия иль везут с Китая; 
Из постели к зеркалу одним спрыгнешь скоком, 
Там уж в попечении и труде глубоком, 
Женских достойную плеч завеску на спину 
Вскинув, волос с волосом прибираешь к чину: 
Часть над лоским лбом торчать будут сановиты, 
По румяным часть щекам, в колечки завиты, 
Свободно станет играть, часть уйдет за темя 
В мешок. Дивится тому строению племя 
Тебе подобных; ты сам, новый Нарцисс, жадно 
Глотаешь очми себя. Нога жмется складно 
В тесном башмаке твоя, пот с слуги валится, 
В две мозоли и тебе краса становится; 
Избит пол, и под башмак стерто много мелу. 
Деревню взденешь потом на себя ты целу. 
Не столько стало народ римлянов пристойно 
Основать, как выбрать цвет и парчу и стройно 
Сшить кафтан по правилам щегольства и моды: 
Пора, место и твои рассмотрены годы, 
Чтоб летам сходен был цвет, чтоб, тебе в образу, 
Нежну зелень в городе не досажал глазу, 
Чтоб бархат не отягчал в летню пору тело, 
Чтоб тафта не хвастала среди зимы смело, 
Но знал бы всяк свой предел, право и законы, 
Как искусные попы всякого дни звоны. 
Долголетнего пути в краях чужестранных, 
Иждивений и трудов тяжких и пространных 
Дивный плод ты произнес. Ущербя пожитки, 
Понял, что фалды должны тверды быть, не жидки, 
В пол-аршина глубоки и ситой подшиты, 
Согнув кафтан, не были б станом все покрыты; 
Каков рукав должен быть, где клинья уставить, 
Где карман, и сколько грудь окружа прибавить; 
В лето или осенью, в зиму и весною 
Какую парчу подбить пристойно какою; 
Что приличнее нашить: сребро или злато, 
И Рексу лучше тебя знать уж трудновато. 
В обед и на ужине частенько двоится 
Свеча в глазах, часто пол под тобой вертится, 
И обжирство тебе в рот куски управляет. 
Гнусных тогда полк друзей тебя окружает, 
И, глодая до костей самых, нрав веселый, 
Тщиву душу и в тебе хвалит разум спелый. 
Сладко щекотят тебе ухо красны речи, 
Вздутым поднят пузырем, чаешь, что под плечи 
Не дойдет тебе людей все прочее племя. 
Оглянись, наместников царских чисто семя, 
Тот же полк, лишь с глаз твоих - тебе уж смеется, 
Скоро станет и в глаза: притворство минется, 
Как скоро сойдут твоих пожитков остатки. 
(Боюсь я уст, что в лицо точат слова сладки.) 
Ты сам неотступно то время ускоряешь: 
Из рук ты пестрых пучки бумаг не спускаешь 
И мечешь горстью твоих мозольми и пОтом 
Предков скопленно добро. Деревня за скОтом 
Не первая уж пошла в бережную руку 
Того, кто мало пред сим кормился от стуку 
Молота по жаркому в кузнице железу. 
Приложился сильный жар к понОсному резу, 
Часто любишь опирать щеки на грудь белу, 
В том проводишь прочий день и ночь почти целу. 
Но те, что стенах твоей на пространной салы 
Видишь надписи, прочесть труд тебе немалый; 
Чужой глаз нужен тебе и помощь чужая 
Нужнее, чтоб знать назвать черту, что, копая, 
Воин пред собой ведет, укрываясь, к валу; 
Чтоб различить, где стены часть одна помалу 
Частым быстро-пагубных пуль ударом пала, 
Где, грозно расседшися, земля вдруг пожрала; 
К чему тут войска одна часть в четверобочник 
Строится; где более нужен уж спомочник 
Редким полкам и где уж отмененны силы 
Оплошного недруга надежду прельстили. 
Много вышних требует свойств чин воеводы 
И много разных искусств: и вход, и исходы, 
И место, годно к бою, видит одним взглядом; 
Лишной безопасности не опоен ядом, 
Остр, проницает врагов тайные советы, 
Временно предупреждать удобен наветы; 
О обильности в своем таборе печется 
Недремительно; любовь ему предпочтется 
Войска, чем страшным им быть и вдруг ненавидим; 
Отцом невинный народ зовет, не обидим 
Его жадностью, - врагам одним лишь ужасен; 
Тихим нравом и умом и храбростью красен; 
Не спешит дело начать; начав, производит 
Смело и скоро - не столь бегло Перун сходит, 
Страшно гремя; в счастии умерен быть знает, 
Терпелив в нужде, в бедстве тверд, не унывает. 
Ты тех добродетелей, тех чуть имя знаний 
Слыхал ли? Самых числу дивишься ты званий, 
И в один все мозг вместить смертных столь мнишь трудно, 
Сколь дворецкому не красть иль судье - жить скудно. 
Как тебе вверить корабль? ты лодкой не правил, 
И хотя в пруду твоем лишь берег оставил, 
Тотчас к берегу спешишь: гладких испугался 
Ты вод. Кто пространному морю первый вдался, 
Медное сердце имел; смерть там обступает 
Снизу, сверху и с боков; одна отделяет 
От нея доска, толста пальца лишь в четыре, - 
Твоя душа требует грань с нею пошире; 
И писана смерть тебя дрожать заставляет, 
Один холоп лишь твою храбрость искушает, 
Что один он отвечать тебе не посмеет. 
Нужно ж много и тому, кто рулем владеет, 
Искусств и свойств, с самого укрепленных детства, 
И столь нужней те ему, сколь вящи суть бедства 
На море, чем на земле. Твари господь чудну 
Мудрость свою оказал, во всех неоскудну 
Меру поставя частях мира и меж ними 
Взаимно согласие; лучами своими 
Светила небесные, железце, немногу 
От дивного камня взяв силу, нам дорогу 
Надежную в бездне вод показать удобны; 
Небес положение на земле способный 
Бывает нам проводник и, когда страх мучит 
Грубых пловцов, кормчего искусного учит 
Скрытый камень миновать иль берег опасный, 
И в пристань достичь, где час кончится ужасный. 
Недруга догнать, над ним занять ветр способный 
И победу исхитить, вступя в бой удобный, - 
Труд немалый. На море, как на земле, те же 
Прочи вождев должности: тебе еще реже 
Снилась трубка и компас, чем строй и осада. 
За красным судить сукном Адамлевы чада 
Иль править достоин тот, кому совесть чиста, 
Сердце к сожалению склонно и речиста 
Кого деньга одолеть, ни страх, ни надежда 
Не сильны; пред кем всегда мудрец и невежда, 
Богач и нищий с сумой, гнусна бабья рожа 
И красного цвет лица, пахарь и вельможа 
Равны в суде, и одна правда превосходна; 
Кого не могут прельстить в хитростях всеплодна 
Ябеда и ее друг - дьяк или подьячий; 
Чтоб, чрез руки их прошед, слепым не стал зрячий, 
Стречись должен, и сам знать и лист и страницу, 
Что от нападения сильного вдовицу 
Соперника может спасть и сирот покойну 
Уставить жизнь, предписав плутам казнь достойну. 
Наизусть он знает все естественны прАва, 
Из нашего высосал весь он сок устава, 
Мудры не спускает с рук указы Петровы, 
Коими стали мы вдруг народ уже новый, 
Не меньше стройный других, не меньше обильный, 
Завидим врагу и в нем злобу унять сильный. 
Можешь ли что обещать народу подобно? 
Бедных слезы пред тобой льются, пока злобно 
Ты смеешься нищете; каменный душою, 
Бьешь холопа до крови, что махнул рукою 
Вместо правой - левою (зверям лишь прилична 
Жадность крови; плоть в слуге твоей однолична). 
Мало, правда, ты копишь денег, но к ним жаден: 
Мот почти всегда живет сребролюбьем смраден, 
И все законно он мнит, что уж истощенной 
Может дополнить мешок; нужды совершенной 
Стала ему золота куча, без которой 
Прохладам должен своим видеть конец скорой. 
Арапского языка - права и законы 
Мнятся тебе, дикие русску уху звоны. 
Если в те чины негож, скажешь мне, я, чаю, 
Не хуже Клита носить ключ золотой знаю; 
Какие свойства его, какая заслуга 
Лучшим могли показать из нашего круга? 
Клита в постели застать не может день новой, 
Неотступен сохнет он, зевая в крестовой, 
Спины своей не жалел, кланяясь и мухам, 
Коим доступ дозволен к временщичьим ухам. 
Клит осторожен - свои слова точно мерит, 
Льстит всякому, никому почти он не верит, 
С холопом новых людей дружбу весть не рдится, 
Истинная мысль его прилежно таится 
В делах его. О трудах своих он не тужит, 
Идучи упрямо в цель: Клиту счастье служит, - 
Иных свойств не требует, кому счастье дружно; 
A y Клита без того нечто занять нужно 
Тому, кто в царском прожить доме жизнь уставил, 
Чтоб крылья, к солнцу подшед, мягки не расплавил: 
Короткий язык, лицо и радость удобно 
И печаль изображать - как больше способно 
К пользе себе, по других лицу применяясь; 
Честнее будет он друг, всем дружен являясь; 
И много смирение, и рассудность многу 
Советую при дворе. Лучшую дорогу 
Избрал, кто правду всегда говорить принялся, 
Но и кто правду молчит - виновен не стался, 
Буде ложью утаить правду не посмеет; 
Счастлив, кто средины той держаться умеет. 
Ум светлый нужен к тому, разговор приятный, 
ззо Учтивость приличная, что дает род знатный; 
Ползать не советую, хоть спеси гнушаюсь; - 
Всего того я в тебе искать опасаюсь. 
Словом, много о вещах тщетных беспокойство, 
Ни одно не вижу я в тебе хвально свойство. 
Исправь себя, и тогда жди, дружок, награду; 
По тех пор забытым быть не считай в досаду: 
Пороки, кои теперь прикрывают тени 
Стен твоих, укрыть нельзя на высшей степЕни. 
Чист быть должен, кто туды не побледнев всходит, 
Куды зоркие глаза весь народ наводит. 
Но поставим, что твои заслуги и нравы 
Достойным являют тя лучшей мзды и славы; 
Те, кои оной тебя неправо лишают, 
Жалки, что пользу свою в тебе презирают; 
А ты не должен судить, судят ли те здраво, 
Или сам многим себя предпочтешь неправо. 
Над всем же тому, кто род с древнего начала 
Ведет, зависть, как свинье - узда, не пристала; 
Еще б можно извинить, если знатный тужит, 
Видя, что счастье во всем слепо тому служит, 
Кого сколько темен род, столь нравы развратны. 
Ни отечеству добры, ни в людях приятны; 
Но когда противное видит в человеке, 
Веселиться должен уж, что есть в его веке 
Муж таков, кой добрыми род свой возвышает 
Делами и полезен всем быть начинает. 
Что ж в Дамоде, в Трифоне и Туллие гнусно? 
Что, как награждают их, тебе насмерть грустно? 
Благонравны те, умны, верность их немала, 
Слава наша с трудов их нечто восприяла. 
Правда, в царство Ольгино предков их не знали, 
Думяым и наместником деды не бывали, 
И дворянства старостью считаться с тобою 
Им нельзя; да что с того? Они ведь собою 
Начинают знатный род, как твой род начали 
Твои предки, когда Русь греки крестить стали. 
И твой род не все таков был, как потом стался, 
Но первый с предков твоих, что дворянин звался, 
Имел отца, славою гораздо поуже, 
Каков Трифон, Туллий был, или и похуже. 
Адам дворян не родил, но одно с двух чадо 
Его сад копал, другой пас блеюще стадо; 
Ное в ковчеге с собой спас все себе равных 
Простых земледетелей, нравами лишь славных; 
От них мы все сплошь пошли, один поранее 
Оставя дудку, соху, другой - попозднее. 

?


На хулящих учения
К уму своему
Сатира I

     Уме недозрелый, плод недолгой науки! 
Покойся, не понуждай к перу мои руки: 
Не писав летящи дни века проводити 
Можно, и славу достать, хоть творцом не слыти. 
Ведут к ней нетрудные в наш век пути многи, 
На которых смелые не запнутся ноги; 
Всех неприятнее тот, что босы проклали 
Девять сестр. Многи на нём силу потеряли, 
Не дошед; нужно на нём потеть и томиться, 
И в тех трудах всяк тебя как мору чужится, 
Смеётся, гнушается. Кто над столом гнётся, 
Пяля на книгу глаза, больших не добьётся 
Палат, ни расцвеченна марморами саду; 
Овцу не прибавит он к отцовскому стаду. 
     Правда, в нашем молодом монархе надежда 
Всходит музам немала; со стыдом невежда 
Бежит его. Аполлин славы в нём защиту 
Своей не слабу почул, чтяща свою свиту 
Видел его самого, и во всём обильно 
Тщится множить жителей парнасских он сильно. 
Но та беда: многие в царе похваляют 
За страх то, что в подданном дерзко осуждают. 
     «Расколы и ереси науки суть дети; 
Больше врёт, кому далось больше разумети; 
Приходит в безбожие, кто над книгой тает, - 
Критон с чётками в руках ворчит и вздыхает, 
И просит, свята душа, с горькими слезами 
Смотреть, сколь семя наук вредно между нами; 
Дети наши, что пред тем, тихи и покорны, 
Праотческим шли следом к божией проворны 
Службе, с страхом слушая, что сами не знали, 
Теперь, к церкви соблазну, библию честь стали; 
Толкуют, всему хотят знать повод, причину, 
Мало веры подая священному чину; 
Потеряли добрый нрав, забыли пить квасу, 
Не прибьёшь их палкою к солёному мясу; 
Уже свечек не кладут, постных дней не знают; 
Мирскую в церковных власть руках лишну чают, 
Шепча, что тем, что мирской жизни уж отстали, 
Поместья и вотчины весьма не пристали». 
     Силван другую вину наукам находит. 
«Учение, - говорит, - нам голод наводит; 
Живали мы преж сего, не зная латыне, 
Гораздо обильнее, чем мы живём ныне; 
Гораздо в невежестве больше хлеба жали; 
Переняв чужой язык, свой хлеб потеряли. 
Буде речь моя слаба, буде нет в ней чину, 
Ни связи, - должно ль о том тужить дворянину? 
Довод, порядок в словах - подлых то есть дело, 
Знатным полно подтверждать иль отрицать смело. 
С ума сошёл, кто души силу и пределы 
Испытает; кто в поту томится дни целы, 
Чтоб строй мира и вещей выведать премену 
Иль причину, - глупо он лепит горох в стену. 
Прирастёт ли мне с того день к жизни, иль в ящик 
Хотя грош? могу ль чрез то узнать, что приказчик, 
Что дворецкий крадёт в год? как прибавить воду 
В мой пруд? как бочек число с винного заводу? 
Не умнее, кто глаза, полон беспокойства, 
Коптит, печась при огне, чтоб вызнать руд свойства, 
Ведь не теперь мы твердим, что буки, что веди - 
Можно знать различие злата, сребра, меди. 
Трав, болезней знание - голы всё то враки; 
Глава ль болит - тому врач ищет в руке знаки; 
Всему в нас виновна кровь, буде ему веру 
Дать хочешь. Слабеем ли - кровь тихо чрезмеру 
Течёт; если спешно - жар в теле; ответ смело 
Даёт, хотя внутрь никто видел живо тело. 
А пока в баснях таких время он проводит, 
Лучший сок из нашего мешка в его входит. 
К чему звёзд течение числить, и ни к делу, 
Ни кстати за одним ночь пятном не спать целу, 
За любопытством одним лишиться покою, 
Ища, солнце ль движется, или мы с землёю? 
В часовнике можно честь на всякий день года 
Число месяца и час солнечного всхода. 
Землю в четверти делить без Евклида смыслим, 
Сколько копеек в рубле - без алгебры счислим». 
Силван одно знание слично людям хвалит: 
Что учит множить доход и расходы малит; 
Трудиться в том, с чего вдруг карман не толстеет, 
Гражданству вредным весьма безумством звать смеет. 
     Румяный, трожды рыгнув, Лука подпевает: 
«Наука содружество людей разрушает; 
Люди мы к сообществу божия тварь стали, 
Не в нашу пользу одну смысла дар прияли. 
Что же пользы иному, когда я запруся 
В чулан, для мёртвых друзей - живущих лишуся, 
Когда всё содружество, вся моя ватага 
Будет чернило, перо, песок да бумага? 
В веселье, в пирах мы жизнь должны провождати: 
И так она недолга - на что коротати, 
Крушиться над книгою и повреждать очи? 
Не лучше ли с кубком дни прогулять и ночи? 
Вино - дар божественный, много в нём провору: 
Дружит людей, подаёт повод к разговору, 
Веселит, все тяжкие мысли отымает, 
Скудость знает облегчать, слабых ободряет, 
Жестоких мягчит сердца, угрюмость отводит, 
Любовник легче вином в цель свою доходит. 
Когда по небу сохой бразды водить станут, 
А с поверхности земли звёзды уж проглянут, 
Когда будут течь к ключам своим быстры реки 
И возвратятся назад минувшие веки, 
Когда в пост чернец одну есть станет вязигу, - 
Тогда, оставя стакан, примуся за книгу». 
     Медор тужит, что чресчур бумаги исходит 
На письмо, на печать книг, а ему приходит, 
Что не в чем уж завертеть завитые кудри; 
Не сменит на Сенеку он фунт доброй пудры; 
Пред Егором двух денег Виргилий не стоит; 
Рексу - не Цицерону похвала достоит. 
Вот часть речей, что на всяк день звенят мне в уши; 
Вот для чего я, уме, немее быть клуши 
Советую. Когда нет пользы, ободряет 
К трудам хвала, - без того сердце унывает. 
Сколько ж больше вместо хвал да хулы терпети! 
Трудней то, неж пьянице вина не имети, 
Нежли не славить попу святую неделю, 
Нежли купцу пиво пить не в три пуда хмелю. 
     Знаю, что можешь, уме, смело мне представить, 
Что трудно злонравному добродетель славить, 
Что щеголь, скупец, ханжа и таким подобны 
Науку должны хулить, - да речи их злобны 
Умным людям не устав, плюнуть на них можно; 
Изряден, хвален твой суд; так бы то быть должно, 
Да в наш век злобных слова умными владеют. 
А к тому ж не только тех науки имеют 
Недрузей, которых я, краткости радея, 
Исчёл иль, правду сказать, мог исчесть смелея. 
Полно ль того? Райских врат ключари святые, 
И им же Фемис вески вверила златые, 
Мало любят, чуть не все, истинну украсу. 
     Епископом хочешь быть - уберися в рясу, 
Сверх той тело с гордостью риза полосата 
Пусть прикроет; повесь цепь на шею от злата, 
Клобуком покрой главу, брюхо - бородою, 
Клюку пышно повели везти пред тобою; 
В карете раздувшися, когда сердце с гневу 
Трещит, всех благословлять нудь праву и леву. 
Должен архипастырем всяк тя в сих познати 
Знаках, благоговейно отцом называти. 
Что в науке? что с неё пользы церкви будет? 
Иной, пиша проповедь, выпись позабудет, 
Отчего доходам вред; а в них церкви права 
Лучшие основаны, и вся церкви слава. 
     Хочешь ли судьёю стать - вздень перук с узлами, 
Брани того, кто просит с пустыми руками, 
Твёрдо сердце бедных пусть слёзы презирает, 
Спи на стуле, когда дьяк выписку читает. 
Если ж кто вспомнит тебе граждански уставы, 
Иль естественный закон, иль народны правы - 
Плюнь ему в рожу, скажи, что врёт околёсну, 
Налагая на судей ту тягость несносну, 
Что подьячим должно лезть на бумажны горы, 
А судье довольно знать крепить приговоры. 
     К нам не дошло время то, в коем председала 
Над всём мудрость и венцы одна разделяла, 
Будучи способ одна к высшему восходу. 
Златой век до нашего не дотянул роду; 
Гордость, леность, богатство - мудрость одолело, 
Науку невежество местам уж посело, 
Под митрой гордится то, в шитом платье ходит, 
Судит за красным сукном, смело полки водит. 
Наука ободрана, в лоскутах обшита, 
Изо всех почти домов с ругательством сбита; 
Знаться с нею не хотят, бегут ея дружбы, 
Как, страдавши на море, корабельной службы. 
Все кричат: «Никакой плод не видим с науки, 
Учёных хоть голова полна - пусты руки». 
Коли кто карты мешать, разных вин вкус знает, 
Танцует, на дудочке песни три играет, 
Смыслит искусно прибрать в своём платье цветы, 
Тому уж и в самые молодые леты 
Всякая высша степень - мзда уж невелика, 
Семи мудрецов себя достойным мнит лика. 
«Нет правды в людях, - кричит безмозглый церковник, - 
Ещё не епископ я, а знаю часовник, 
Псалтырь и послания бегло честь умею, 
В Златоусте не запнусь, хоть не разумею». 
Воин ропщет, что своим полком не владеет, 
Когда уж имя своё подписать умеет. 
Писец тужит, за сукном что не сидит красным, 
Смысля дело набело списать письмом ясным. 
Обидно себе быть, мнит, в незнати старети, 
Кому в роде семь бояр случилось имети 
И две тысячи дворов за собой считает, 
Хотя в прочем ни читать, ни писать не знает. 
     Таковы слыша слова и примеры видя, 
Молчи, уме, не скучай, в незнатности сидя. 
Бесстрашно того житье, хоть и тяжко мнится, 
Кто в тихом своём углу молчалив таится; 
Коли что дала ти знать мудрость всеблагая, 
Весели тайно себя, в себе рассуждая 
Пользу наук; не ищи, изъясняя тую, 
Вместо похвал, что ты ждёшь, достать хулу злую. 

1729


[Часть примечаний А. Кантемира]

[5] Девять сестр - музы, богини и изобретательницы наук, Юпитера и Памяти дочери. Имена их: Клио, Урания, Евтерпе, Ератон, Фалия, Мелпомене, Терпсихоре, Каллиопе и Полимния. Босы, сиречь убогие, для того, что редко учёные люди богаты.

[8] О Петре Втором говорит, который вступал тогда в пятое на десять лето своего возраста, рожден быв 12 октября 1715 года.

[11] В Аполлиновой свите находятся музы. Пётр II собою показал образ почитания наук, понеже сам, пока не был обременён правлением государства, обучался приличным такой высочайшей особе наукам.

[28] Четверть есть часть земли или пашни в 20 сажен ширины и 80 длины.

[32] То есть для книг.

[44] Церковные пастыри, епископы.

[45] То есть судьи. Фемис - богиня правосудия, дочь Земли и Неба, пишется с весками в руках.

[46] Истинною украсою называет стихотворец науку; и подлинно, невежество голо и срамно.

[47] Епанча из шелковой парчи безрукавна, сшита на подоле и разных цветов полосами поперёк расшита, которую сверх всего платья архиереи надевают. Обыкновенно мантиею называют.

[50] То есть патерицу. Когда архиерей выезжает с двора, один из его певцов верхом везёт патерицу епископскую в знак его церковной власти.

[52] Выпись есть письмо приказное, которым судья удостоверяет, что товар какой чист и что с него в государственную казну пошлина взята, или подтверждает владение земли, деревни, двора и проч.

[60] Во всех приказах стол, за которым судьи заседают, покрыт обычайно красным сукном.

[65] В Златоустовом толковании на Евангелие, которое переведено с греческого весьма неясно.

Биография

Кантемир Антиох Дмитриевич [10 (21) сентября 1708, Константинополь - 31 марта (11 апреля) 1744, Париж], русский поэт-сатирик, дипломат. Сын молдавского господаря Д. К. Кантемира.

Был широко образован: в совершенстве владел несколькими языками, изучал точные и гуманитарные науки, историю русской культуры.

Литературную деятельность начал в 1725 с переводов. В политических эпиграммах и оригинальных сатирах (1729-31) выступил как смелый защитник реформ Петра I.

С 1732 посол в Великобритании, в 1738-44 - во Франции. Будучи за границей, продолжал писать сатиры, переводил Горация, Анакреонта, тщетно добиваясь печатания своих произведений в Петербурге. Сторонник теории естественного права, распространял идеи Просвещения, резко критиковал церковь и духовенство.

В 1730 Кантемир перевёл на русский язык трактат физика Б. Фонтенеля «Разговоры о множестве миров». В 1742 написал к трактату примечания, многие из которых вошли в письма «О природе и человеке», явившиеся первой попыткой создания русской философской терминологии и материалистического объяснения важнейших философских понятий.

Ввёл в оборот русские речи такие слова, как «идея», «депутат», «материя», «природа» и др.

В 1756 Синод конфисковал перевод трактата.

Прочитав трактат В. К. Тредиаковского «Новый и краткий способ к сложению российских стихов» (1735), Кантемир выступил в защиту силлабического стихосложения.

Произведения Кантемира и его переводы, а также его связи с Монтескье, Вольтером и другими обострили в начале 40-х годов его отношения с царским правительством. Однако авторитет Кантемира в европейских столицах, глубокое знание международных отношений, умение действовать в сложной обстановке войны за Австрийское наследство (1740-48) заставляли русское правительство терпеть Кантемира на ответственных дипломатических постах.

Реляции и дипломатическая переписка Кантемира содержат серьёзный анализ внешней и внутренней политики европейских государств. Большая часть их не опубликована, хранится в архивах СССР. Кантемир - один из основоположников русского классицизма и новой сатирической поэзии.

Соч.: Сочинения, письма и избр. переводы, т. 1-2, СПБ, 1867-68; [Письма], в кн.: Майков Л. Н. (сост.). Материалы для биографии Кантемира, СПБ, 1903; Собр. стихотворений, [Вступительная статья Ф. Я. Приймы], Л., 1956.

Лит.: Тимофеев Л. И., Кантемир и развитие силлабического стиха, в его кн.: Очерки теории и истории русского стиха, М., 1958; Благой Д. Д., История русской литературы XVIII в., 4 изд., М., 1960; Плеханов Г. В., «Учёная дружина» и самодержавие. 3 раздел - А. Д. Кантемир, Соч., т. 21, М. - Л., 1925; его же, Общественная мысль в изящной литературе, там же; История философии в СССР, т. 1, М., 1968, с. 293-98.

Е. Е. Юровская, И. З. Серман


КАНТЕМИР, Антиох Дмитриевич [10(21).IX.1708-31.III(11.IV).1744, Париж] - русский поэт. Сын молдавского князя Д. Кантемира. Получил прекрасное домашнее образование. Литературную деятельность начал с переводов в прозе: с латинского языка «Хроники» Манассии (1725), с французского языка «Перевод некоего итальянского письма» (1726); позднее (1727-29) Кантемир перевёл стихами четыре сатиры Буало, несколько русифицируя их сюжеты и характеры персонажей. Переводы из Буало, так же как изучение древнеримских сатириков Ювенала и Горация, помогли Кантемиру выработать свою сатирическую манеру. Начав с политических эпиграмм (1727-28), он перешёл к оригинальным сатирам (1729-31), которые расходились во множестве списков; выступая как смелый защитник наследия Петра I в политике и культуре, он осмеивал реакционных церковников-обскурантов («Сатира» I), развивал идею естественного равенства людей и преимущества личных заслуг перед «породой» («Сатиры» II, V).

В 1730 Кантемир принял деятельное участие в борьбе против попытки старой знати ограничить в свою пользу самодержавные права Анны Иоанновны, опиравшейся на дворянство. В том же году он перевёл антиклерикальную книгу Фонтенеля «Разговор о множестве миров» (опубликована 1740). В 1731 правительство Анны Иоанновны, по-видимому, недовольное политической и литературной активностью Кантемира, назначило его русским послом в Лондон, а в 1738 - в Париж, где он и умер.

За границей Кантемир переделал пять сатир, написанных в России, создал новые (VI-IX сатиры), переводил Горация, Анакреонта, добиваясь, хотя и безуспешно, печатания своих стихов в Петербурге. Он следил за развитием поэзии в России и, прочитав трактат В. К. Тредиаковского «Новый и краткий способ к сложению российских стихов» (1735), ответил на него статьёй «Письмо Харитона Макентина» (1743), в которой защищал силлабический стих от критики Тредиаковского - сторонника тонического стиха. В Париже Кантемир сблизился с Ш. Л. Монтескьё; переводил его «Персидские письма» (перевод утрачен). Сатирические произведения Кантемира, не напечатанные при жизни, расходились в России во множестве списков и после его смерти. Просветитель-рационалист, Кантемир был одним из основоположников русского классицизма и новой сатирической поэзии. Созданные им образы знатных невежд, богатых бездельников, клеветников и «ласкателей» оказали плодотворное влияние на формирование сатирического направления в русской литературе; его смелое обращение к просторечию, народным пословицам и поговоркам во многом определило стиль русской сатирической поэзии 2-й половины 18 века.

Соч.: Соч., письма и избр. переводы, т. 1-2, СПБ, 1867-1868; Собр. стихотворений. [Вступ. ст. Ф. Я. Приймы. Подгот. текста и прим. З. И. Гершкович], Л., 1956.

Лит.: Плеханов Г. В., «Учёная дружина» и самодержавие. 3 - А. Д. Кантемир, Соч., т. 21, М. - Л., 1925; его же, Обществ. мысль в изящной лит-ре, там же; Алексеев М. П., Монтескьё и Кантемир, «Вестн. ЛГУ. Сер. обществ. наук», 1955, № 6, в. 2; Тимофеев Л. И., Кантемир и развитие силлабич. стиха, в его кн.: Очерки теории и истории рус. стиха, М., 1958; Берков П. Н., Первые годы лит. деятельности А. Кантемира (1726-1729), в кн.:Проблемы рус. просвещения в лит-ре XVIII в., М. - Л., 1961; Гершкович З. И., Об идейно-худож. эволюции А. Д. Кантемира, там же; Берков П. Н. и Степанов В. П., Материалы для библиографии изданий А. Д. и Д. К. Кантемиров и лит-ры о них (1917-1959), там же; Шкляр И. В., Приписываемые А. Д. Кантемиру переводы сатир Буало и оригинальные сатиры Кантемира, там же; его же, Формирование мировоззрения А. Кантемира, в кн.: XVIII век, сб. 5, М. - Л., 1962.

И. З. Серман

Краткая литературная энциклопедия: В 9 т. - Т. 3. - М.: Советская энциклопедия, 1966


КАНТЕМИР Антиох Дмитриевич, князь [1708-1744] - русский сатирик XVIII в., сын молдавского господаря, переселившегося в Россию из Турции. Получил блестящее по своему времени образование, принимал живое участие в политической борьбе, отстаивая интересы служилого дворянства («шляхетства») против «верховников». Позднее был дипломатическим представителем России за границей - резидентом в Лондоне и полномочным министром в Париже, где и умер.

Кантемир является выразителем настроений той зарождавшейся дворянской интеллигенции, «учёной дружины» (Плеханов), которая создавалась в эпоху петровских реформ и чрезвычайно живо ощущала наступившую после смерти Петра реакцию. В творчестве этой интеллигенции (Прокопович, Татищев, Кантемир и др.) оформляется идеология служилого класса - европеизовавшегося дворянства, - которая придаёт стилю ранней дворянской литературы резкий публицистический отпечаток. В творчестве Кантемира с особой силой проявляются элементы «просветительства», выражающиеся как в проповеди просвещения, так и в нападках на тёмные стороны жизни тогдашнего дворянства.

Отсюда - влечение Кантемира к сатире. Кантемир написал 9 сатир, которые составляют основу оставленного им литературного наследства; остальные его произведения - поэма «Петрида», басни и др. - мало интересны. Каждая из его сатир ставит ту или иную серьёзную общественную проблему и разрабатывает её с большой яркостью для своего времени (недаром сочинения Кантемира, не напечатанные при его жизни, расходились в большом числе рукописных списков). Помимо своих тем - «На хулящих учение», «На зависть и гордость дворян злонравных», «На бесстыдную нахальчивость», «О воспитании», «На человеческие злонравия» и т. п. - сатиры Кантемира интересны ещё своим ярким бытовым колоритом. Невежество, низкопоклонство, жадность, лицемерие, сплетни и т. п. - все эти пороки «казнятся» Кантемиром с большой едкостью, и в этом отношении он является интересным предшественником сатирических журналов Новикова и др.

В характерных для настроения тогдашнего дворянства настойчивых указаниях Кантемира на то, что главное в человеке - не «порода», а «выслуга», сказалось наступление среднего служилого дворянства на старые боярские роды. Однако в 30-х годах XVIII века это политическое наступление замедлилось, возникла реакция, отразившаяся в творчестве Кантемира пропагандой «златой умеренности» и «малых дел». Кантемир оставил также ряд переводов в прозе (Фонтенель, Монтескье) и в стихах (Гораций, Анакреонт). В последних он первый в русской литературе дал образцы безрифменного стиха.

Кантемир сыграл некоторую роль и в развитии русского литературного языка (им, например, введены такие слова, как «центр», «понятие», «средоточие» и др.) и стиха (он значительно приблизил силлабический стих к его переходу в силлабо-тонический, осуществлённому Тредьяковским. Специальная его работа, посвящённая стиху: «Письмо Харитона Макентина к приятелю о сложении стихов русских»). Сочинения его «весьма много похвалялись современниками». Столетием позднее Белинский отметил, что Кантемир «своими стихами воздвиг себе маленький, скромный, но тем не менее бессмертный памятник».

Библиография: I. Впервые сатиры Кантемира были напечатаны после его смерти, в 1762, в значительно искажённом виде. Лучшее изд. сочин., писем и избранных перев. Кантемира, под ред. П. А. Ефремова, со вступ. ст. В. Я. Стоюнина, в 2 тт., СПБ., 1867-1868; Полн. собр. оригинальных стихотворений, со вступ. ст. В. Я. Стоюнина, в «Русской поэзии XVIII в.», под ред. С. А. Венгерова, вып. I, СПБ., 1893. См. также вып. VI (стр. 146-210), где помещены подробные библиографические указания и статьи о Кантемире В. Тредьяковского, Венути, И. Баркова, Домашнева, Штелина, Новикова, Сумарокова, Карамзина, Белинского, Полевого и мн. др. Здесь же перечень изд. и пояснения к его сатирам и стихотворениям.

II. Кроме ст. о Кантемире В. Я. Стоюнина см. еще: Шимко И., Новые данные к биографии кн. А. Д. Кантемира, СПБ., 1891; Майков Л. П., Материалы для биографии кн. А. Д. Кантемира, СПБ., 1903; Глаголева Т. М., Материалы для полн. собр. сочин. кн. А. Д. Кантемира, «Изв. Отд. русск. яз. и словесн. Академии наук», т. XI, 1906, кн. 1 и 2; Её же, К литературной истории сатир кн. А. Д. Кантемира. Влияние Буало и Лабрюйера, там же, т. XVIII, 1913, кн. 2; Плеханов В. Г., Собр. сочин., т. XXI, М., 1925.

III. Мезьер А. В., Русская словесность с XI по XIX ст. включительно, ч. 2, СПБ., 1902; Венгеров С. А., Источники словаря русских писателей, т. II, СПБ., 1910.

Л. Тимофеев

Литературная энциклопедия: В 11 т. - [М.], 1929-1939