Главное меню

Михаил Голодный

Голодный (Эпштейн) Михаил Семенович [11 (24) декабря 1903, г. Бахмут (ныне Артёмовск) Донецкой губернии – 20 января 1949, Москва; похоронен на Новодевичьем кладбище], русский поэт.
Михаил Голодный. Mihael Golodnyi

В стихах, балладах, песнях («Песня о Щорсе», «Партизан Железняк», сборник «Лирика», 1936) - революционный пафос 1920-30-х гг. Сборник «Песни и баллады Отечественной войны» (1942).

Подробнее

Фотогалерея (5)

Стихи (19):

***

Время-пряха тянет нитку, 
И скрипит веретено. 
Выхожу я за калитку 
И стучу к тебе в окно. 

Гаснет свет на стук напрасный, 
Ты выходишь из ворот. 
И лицо, как месяц ясный, 
На меня сиянье льёт. 

И, от встречи замирая, 
Бродим улицей одни. 
Мутна-лунна высь без края, 
В хлопьях мутные огни. 

До рассвета бродим оба; 
Ветер снег шагов метёт 
От сугроба до сугроба, 
От ворот и до ворот… 

Где же ты? Приди, явися! 
Или всё, что было, - сон? 
Снова в лунных хлопьях выси 
И пурга со всех сторон. 

Или ты, как юность, где-то 
Затерялась, пронеслась 
Между ночью и рассветом 
Невидимкою для глаз. 

Только улицей знакомой, 
Где бродили до зари, 
Нет ни улицы, ни дома - 
Пустыри да пустыри. 

И напрасно за калитку 
Я хожу, ищу окно… 
Время-пряха тянет нитку, 
И скрипит веретено. 

1948


Не выйдет это, господа!

Давно ль мы грозною стеною 
Шли в бой за мир и честь труда? 
Опять пугают нас войною… 
О чём шумите, господа? 

Не вы ли русскую отвагу 
Расхваливали в дни, когда 
Кровь окропляла путь к рейхстагу?.. 
Долой цилиндры, господа! 

От слов хвалебных что осталось? 
От них ни звука, ни следа. 
Играет бомбой мистер Даллес… 
С огнём играет, господа! 

Мы этим шуткам знаем цену. 
От этих шуток иногда 
Бывало тяжко джентльмену… 
«Какому?» - «Многим, господа!» 

Не с тех времён ли спорим с вами 
И повторяем громко: «Да, 
В своей стране мы правим сами, 
Себе мы сами господа! 

Претит нам ярмарка свободы, 
Где продаются без стыда 
Любовь, и песни, и народы, 
И ваша совесть, господа!» 

И оттого кричу открыто: 
«Кровь павших в битве - не вода! 
Ничто народом не забыто: 
Поосторожней, господа! 

Он видит правду в дружбе с нами, 
Ей не изменит никогда, 
Он вам не даст играть словами… 
Не проиграйте, господа! 

А мы не слово - дело ценим. 
И воля, словно сталь, тверда… 
Нас не поставишь на колени, 
Не выйдет это, господа!» 

1947


В рейхстаге

Брожу среди руин рейхстага. 
Под щебнем в мусоре бумага, 
С гербом империи у края, 
Бесшумно тлеет, догорая. 

А туча над просветом крыши 
Бросает злую тень на ниши, 
Куда укрылись от потомка 
Четыре короля-обломка, 
Все безголовые (по моде). 
Как чучело на огороде! 

Стоит среди безвестных статуй 
За Карлом Первым Оттон Пятый, 
А рядом - Фридрих Барбаросса, 
С лицом расколотым, без носа; 

И тупо каменные очи 
Уставились из вечной ночи 
На незнакомого поэта, 
Пришедшего с другого света. 

Я говорю: «Ну что, вояка?» 
Но статуя молчит, однако. 
Читаю надписи на стенах 
О днях, для памяти священных: 
«Дошёл с боями из Ростова 
Иван Игнатьевич Подкова!» 
«В Берлине мы, ура, ребята! 
Рука Потапкина Игната». 

А дождик - странный гость в рейхстаге - 
Стучит по щебню, по бумаге, 
По мрамору, по ржавой жести, 
И звук - как шёпот дальней вести, 
Как матери-природы слово 
О безвозвратности былого. 

Брожу среди колонн тяжёлых, 
Дверей разбитых, статуй голых… 
Где вход, где выход - неизвестно. 
Пролом в стене выводит честно 
Меня на улицы Берлина. 

Туманно, сыро и пустынно. 
Ни голоса людей, ни света, 
Как мёртвый глаз луна-планета 
Скользит в тумане надо мною, 
Всё одевая пеленою. 

Плывёт осенних туч ватага 
Над зданьем бывшего рейхстага. 

1946


Детство

На память брату 
Всё вдаль уйдёт - пройдёт пора лихая, 
И, чудом сохранившись за селом, 
Степная мельница, одним крылом махая, 
Начнёт молоть легенды о былом. 

Мальчишка выйдет в степь с бумажным змеем, 
Похожий на меня - такой же взгляд и рост; 
Его курносый брат, товарищ по затеям, 
Расправит на земле у змея длинный хвост. 

«Пускай! Пускай!» - И в небо змей взовьётся 
И, еле видимый, уйдёт под облака. 
И братья лягут рядом у колодца 
На ясный день глядеть издалека. 

Глядеть на степь, на небо голубое, 
На мельницу, притихшую в тени. 
Она расскажет им о том, как мы с тобою 
Под этим небом коротали дни, 

Как в степь мы выходили на рассвете 
Томиться высотой, бумажный змей пускать. 
О вечной юности напомнят людям дети, 
И будут взрослые их к небу поднимать. 

Весь вдаль уйдёт - не канет мир нетленный, 
Он зло переживёт и встретит песней труд. 
И перед ним - там, на краю вселенной, 
С бумажным змеем мальчики пройдут. 

1943


Осенняя степь

В осенний тусклый свет рядится 
Дождливой осени рассвет. 
Стоит-летит на месте птица, 
Как будто ей пять тысяч лет. 

Идёшь, идёшь, и всё знакомо: 
Дорога, насыпи, овраг. 
И двести километров к дому 
Пройти без отдыха - пустяк! 

Но вот в тумане холм покатый 
И за оврагом перевал. 
И кажется, здесь был когда-то, 
И кажется, что не бывал. 

Как древний ящер, дачный поезд 
Ползёт от насыпи в Херсон. 
И, рыжим дымом в небе кроясь, 
Походит на забытый сон. 

Какой? - Не вспомнишь, не опишешь, 
Он тенью в памяти мелькнёт, 
И долго голос детства слышишь, 
Пока он в сердце не замрёт. 

1940


Волки

Под зимним небом воют волки, 
Окно заносит мокрый снег. 
Спят гении на книжной полке, 
Я книгу взял: я - человек! 

Как синий дым над водопадом, 
Мне снится в шуме жизнь моя; 
Долина детства где-то рядом, 
И к ней бегу без шапки я. 

Неслышная, легко и прямо, 
Уходит женщина в закат. 
Не ты ли это? Мама? Мама! 
Не уходи, вернись назад… 

Молчание, под свист метели 
Поёт сверчок, хрипят часы. 
И вижу: человек в шинели 
Кладёт два мира на весы. 

И, вихрем в комнату влетая, 
Заносит книги мокрый снег, 
Скребётся в двери волчья стая… 
Я взял ружьё: я - человек! 

1940


***

Долго дорогая 
Смотрит на меня, 
С книгой засыпая, 
Не гасит огня. 

Вздрогнет с полуслова, 
Взглянет в полусне, 
Засыпая снова, 
Улыбнётся мне. 

Улыбнётся сладко, 
Бросит взгляд тайком: 
Все ли там в порядке 
За моим столом? 

Пусть молчу часами, 
Пусть для всех - другой, 
Для неё я самый, 
Самый дорогой. 

Самый, самый славный, 
Лучших в мире нет. 
Для неё я главный 
На земле поэт. 

1939


[Приглашаю посмотреть мою пародию на эти стихи: «О чём думала дорогая»]

Поэтам-формалистам

Я мог бы тоже рифмой ловкой 
На вздохи снова отвечать, 
Я б тоже мог инструментовкой, 
Как музыка сама, звучать. 

Я б мог, как многие иные, 
Всю славу взявшие уже, 
Заставить строфы неживые 
Мычать на «мэ», жужжать на «жэ». 

Но миллионы ждут иного, - 
И яростно, день ото дня, 
Кую для них стальное слово 
У ненасытного огня. 

И вижу - с толпами, живая, 
Родится песня без прикрас, 
И сотни тысяч, распевая, 
Идут с улыбкой мимо вас, - 

За то, что вы, меняя кожу, 
В душе не расставались с ней, 
За то, что рифма вам дороже 
Всемирной родины моей. 

1936


Возвращение

Горбатая улица. Низенький дом. 
Кривые деревья стоят под окном. 

Кривая калитка. Кругом тишина. 
И мать, поджидая, сидит у окна. 

Ей снится - за городом кончился бой, 
И сын её снова вернулся домой. 

Иду как во сне я, ружьё за плечом. 
Горбатая улица. Низенький дом. 

Калитка всё та же, и дворик - всё тот. 
Сестра, задыхаясь, бежит из ворот. 

- Я плачу, прости мне, обнимемся, брат! 
Мы думали, ты не вернёшься назад. 

За годами годы бегут чередой. 
Знакомой дорогой иду я домой. 

Чего ж мне навстречу сестра не идёт? 
Чего ж меня мать из окна не зовёт? 

Забита калитка. Кругом - тишина. 
Высокое небо, большая луна. 

О детство, о юность! О бой за Днепром, 
Горбатая улица, низенький дом… 

1936


Партизан Железняк

В степи под Херсоном 
Высокие травы, 
В степи под Херсоном курган. 
Лежит под курганом, 
Заросшим бурьяном, 
Матрос Железняк - партизан. 

Он шёл на Одессу, 
А вышел к Херсону; 
В засаду попался отряд. 
Налево - застава, 
Махновцы - направо, 
И десять осталось гранат. 

«Ребята, - сказал, 
Обращаясь к отряду, 
Матрос-партизан Железняк, - 
Херсон перед нами, 
Пробьёмся штыками, 
И десять гранат - не пустяк!» 

Сказали ребята: 
«Пробьёмся штыками, 
И десять гранат - не пустяк!» 
Штыком и гранатой 
Пробились ребята… 
Остался в степи Железняк. 

Весёлые песни 
Поёт Украина, 
Счастливая юность цветёт. 
Подсолнух высокий, 
И в небе далёкий 
Над степью кружит самолёт. 

В степи под Херсоном - 
Высокие травы,
В степи под Херсоном - курган.
Лежит под курганом, 
Заросшим бурьяном, 
Матрос Железняк - партизан. 

1935


Музыка Матвея Блантера.

Песня о Щорсе

Шёл отряд по берегу, 
Шёл издалека, 
Шёл под красным знаменем 
Командир полка. 
Голова обвязана, 
Кровь на рукаве, 
След кровавый стелется 
По сырой траве.

«Хлопцы, чьи вы будете, 
Кто вас в бой ведёт? 
Кто под красным знаменем 
Раненый идёт?» -
«Мы сыны батрацкие, 
Мы за новый мир, 
Щорс идёт под знаменем - 
Красный командир. 

В голоде и холоде 
Жизнь его прошла, 
Но недаром пролита 
Кровь его была.
За кордон отбросили 
Лютого врага, 
Закалились смолоду, 
Честь нам дорога». 

Тишина у берега, 
Смолкли голоса, 
Солнце книзу клонится, 
Падает роса. 
Лихо мчится конница, 
Слышен стук копыт, 
Знамя Щорса красное 
На ветру шумит. 

1935


Музыка Матвея Блантера.

Баллада о дезертире Осоке Кудель и командире Тернике

Николаю Островскому 
Смушковая шапка, 
Серая шинель. 
По полю гуляет 
Снежная метель. 

А в тепле за чаем 
Два дружка сидят. 
Рыж один, как пламя, 
А другой щербат. 

Говорит щербатый: 
«Мне начхать на мир. 
Я Кудель Осока, 
Вольный дезертир. 

У меня в деревне 
Мельница и дом. 
Брат мой при хозяйстве. 
Хорошо живём. 

Ну, а ты, товарищ? 
Кто ты есть такой? 
Почему качаешь 
Рыжею башкой?..» 

Отвечает рыжий: 
«Не чихай на мир. 
Я товарищ Терник, 
Красный командир. 

У тебя в деревне 
Мой отряд стоит. 
За рекой у белых 
Брат в петле висит. 

Не растопишь бани, 
Не поспишь с женой, 
Скоро в снег уткнёшься 
Мёртвой головой. 

Ну, вставай, Осока, 
Выходи на двор! 
Кровью я отмою 
Чёрный твой позор…» 

По полю гуляет 
Снежная метель. 
Смушковая шапка, 
Серая шинель… 

1932


Поэтическая лихорадка

Три дня, как мой голос вернулся ко мне, - 
За песнею - песня другая… 
«Что с вами?.. Вы бродите точно во сне!» 
Не слышу. Не вижу. Не знаю. 

Москва зеленеет. И парит три дня. 
Присяду. Вон столик свободный, 
Но нет, не ослышался - кличут меня. 
Вот снова: «Голодный! Голодный!» 

Как стёкла цветные висят небеса. 
Кто мог их так низко повесить? 
И душно. Должно быть, четыре часа… 
А может быть, семь или десять?.. 

«Дружище, послушай, спешишь, ну куда? 
Минуту, минуту. Здорово!» 
«Спешу на Мясницкую… Ты не видал - 
Там мною утеряно слово?» 

«Не надо мне слова - я двадцать нашёл!..» 
Откуда - не помню, не знаю. 
Прислушался. Слышу. Пусть будет глагол - 
За рифмою рифма другая… 

Покровку, Покровку мне надо найти. 
Шумнее и гуще бульвары. 
Вот начало солнце за мною ползти… 
За городом где-то пожары. 

Качаюсь от блеска, от говора толп, - 
Что будет с моей головою? 
Ну, полно! Довольно! Как огненный столб 
Взлетают стихи надо мною! 

Три дня, как мой голос вернулся ко мне, 
И я всё забросил жестоко. 
И критик - мой друг - улыбается мне: 
Спокойней, исполнились сроки. 

1927


Сентиментальный монолог

Ветер. Дождик. Тьме конца не вижу. 
А Москву такой люблю я слёзно. 
Пёсик вон. Поди-ка, пёсик, ближе, 
Да не бойсь, я только с виду грозный. 

Это у меня как бы защита, 
Чтобы ближний не кусался больно. 
Я гляжу угрюмо, говорю сердито, 
Это, знаешь, пёсик мой, невольно. 

Ты слыхал, конечно, о поэтах? 
О весне они поют, о солнце; 
Все они обуты и одеты, 
У одних таланты, у других червонцы. 

Я хоть не одет, да сыт на диво. 
Вот сейчас смеялся сам с собою. 
Скажем: будь я женщиной красивой, 
Кое-где успел бы больше втрое. 

Труд каков мой? Труд мой невесёлый. 
Непонятному всю жизнь ищу названья. 
Ну, а ты? Всегдв ты ходишь голым? 
Дождик каплет, сыростно. Молчанье. 

Ты меня, мой пёсик, не обидишь. 
Говорят, я в убежденьях шаткий. 
Разве это верно? Это - видишь? 
У меня любовь сидит в лопатке! 

Да, да, женщина такая, значит, 
Там сидит она, в лопатке… Гложет. 
Умереть захочешь - горько плачет, 
Говорит: - Иди, а-а-а, ты не можешь?..

То-то. Так-то. Носик твой холодный. 
Дай-ка лапку. Хорошо. Похвально. 
А теперь скажи мне: Михаил Голодный, 
Ты мне не по вкусу. Ты оригинальный. 

Что ж, прощай, собачка. До свиданья! 
Говорить не хочешь, всё виляешь. 
Или, может, скажешь на прощанье: 
Отчего мы любим так? Не знаешь?.. 

1927


[Приглашаю посмотреть мою пародию на эти стихи: «Второй монолог М. Голодного»]

***

Люби до смерти. Мне в любви 
Конца не увидать. 
Ты оттолкни, и позови, 
И обними опять. 

С тобою просидим вдвоём 
С зари и до зари. 
Люби до смерти, а потом, 
Коль можно… повтори! 

1925


[Приглашаю посмотреть мою пародию на эти стихи: «Люби до…»]

Мой стих

Всегда во мне живёт мой стих. 
Пою ли я, иль не пою, -
Средь сотен голосов чужих 
Его я голос узнаю. 

Я бурею гражданских дел 
Его венчал, сзывая в бой, 
Чтоб он будил, чтоб он гремел
То лёгкой флейтой, то трубой.

Чтоб мог я с ним в одно сливать, 
Что ненавижу, что люблю.
Он будет для меня звучать,
Как я хочу, как я велю!

Я с ним брожу вдоль старых стен 
И жадно вглядываюсь в тьму, 
Он слышит запах перемен, 
Пока не слышных никому. 

Пространств высоких смутный гуд, 
Движенья вихрь и блеск огня, 
Отображаясь, в нём пройдут 
Через меня и от меня. 

И в час, когда весенний гром 
К победе призовёт живых, 
Паду я на землю бойцом 
И рядом - мой последний стих. 

1925


Призыв

Отцы уходят понемногу, 
Вожди седеют средь забот, 
Всё чаще их гнетёт тревога 
За тех, кому пылать черёд. 

И что ж, весёлые на диво, 
Беспечные до простоты, 
Глядим вокруг себя хвастливо, 
Павлиньи распустив хвосты. 

Века нам отданы в наследство, 
А мы над истиной одной 
Сидим, не в силах наглядеться, 
Глумясь гнусаво над другой!

Раздолье овладело нами, 
И, гогоча вослед всему, 
Мы можем лишь играть словами, 
И холодно от слов уму. 

Любовь, любовь, ты сладко пела, 
Но горько будет нас забыть, 
Давно успели мы умело 
Тебя распутством подменить! 

Раздумье мы несём как бремя, 
И оттого, - когда поймём, 
Что молчаливо наше время, 
Хоть барабанный бой кругом? 

Мы знали буйное веселье, - 
Что нам осталось от него? 
Восторг слепой, любовь с похмелья 
И спесь - и больше ничего? 

Мы нищие. Ликуя, чванство 
В нас охладило жар обид, 
А чудные кипят пространства, 
А сумерках полмира спит! 

Гляжу - обнявшись, деревнями 
Бредут невежество и мгла, 
Гляжу - война висит над нами, 
Два хищных развернув крыла… 

Не радуйся, не ты, сомненье, 
Вошло неслышно в грудь мою, - 
Призыв второго поколенья 
Я, услыхав, передаю… 

Герои, где вы? Встанем! Встанем! 
Кем путь наш прошлый не забыт, 
Чья кровь стучит не в барабане, 
Кто не одним восторгом сыт. 

Я вас зову. Под Перекопом 
Оставили вы славный след. 
В бою не расточали ропот, 
Не слепли жалко от побед. 

Я вас зову, родное племя! 
Нет лучшего, чем наш удел. 
Нам суждено увидеть время 
Не в шуме слов, а в блеске дел. 

И в нас, бичуемые страхом, 
Враги прочтут свой приговор: 
Наш век им приготовил плаху, 
Мы подадим ему топор. 

Сомкнёмся! Будут дни тревоги - 
Спокойно их переживём. 
Вожди седеют понемногу. 
Отцы уходят, мы - идём. 

1925


С каждым днём

С каждым днём 
Всё ближе дальний путь. 
Дай-ка, милая, 
Присядем отдохнуть. 

Небеса прозрачны 
И тихи, 
Видно, Лермонтов 
Читает им стихи. 

Пусть читает… 
Я хочу тебе сказать: 
Начал я 
Как будто уставать. 

Взгляд не тот, 
Да нет того огня, 
И товарищи 
Сторонятся меня. 

Да, по правде, 
Коль пошло на то, скажу - 
Не печалюсь я об этом, - 
Не тужу. 

Верь, усталости 
Не знает только тот, 
Кто не любит, 
Не жалеет и не ждёт. 

Ну и нам - 
Не раз с тобой в пути 
И любить, 
И вянуть, и цвести. 

Не устанешь - 
И на свете скучно жить, - 
А устанешь - 
Стоит ли тужить? 

Что ж, смелей! 
Прижмись к моей груди, 
Видишь - небо 
Размечталось впереди. 

Скоро свет его 
Застанет нас вдвоём. 
Отдохнём ещё немного - 
И пойдём. 

1924


Мир поющий

Мир поющий, полный звонов 
И огней, 
Я люблю тебя, зелёный, 
Всё нежней. 

Твой простор голубоватый - 
Сторож гор - 
Мне остался верным братом 
До сих пор. 

Не пахал твоих полей я, 
Не косил, 
Но в бою с врагом посеял 
Ряд могил, 

Чтобы кровь узнавший колос 
Выше рос, 
Чтобы пел весёлый голос 
Звонче кос. 

Вышина твоя живая 
В тишине 
Всё расскажет, остывая, 
Обо мне, - 

Как я шёл со смертью рядом 
По полям, 
Как мешали радость с ядом 
Пополам, 

Как любил тебя, зелёный, 
Всё нежней, 
Мир поющий, полный звонов 
И огней!.. 

1924


Биография

Голодный Михаил Семёнович (настоящая фамилия Эпштейн) родился в г. Бахмут (ныне Артёмовск) Донецкой губернии в семье чернорабочего, с двенадцати лет работавшего на гребёночной фабрике; - и сын тоже начинал с чернорабочего, потом стоял у станка на той же фабрике в Екатеринославе, куда семья переехала в 1906.

В 16 лет во время гражданской войны был бойцом отряда ЧОН в Екатеринославе (ныне Днепропетровск), позднее работал в коллегии Политпросвета ЦК КСМУ.

В 1920–23 сотрудничал в екатеринославских и харьковских газетах и журналах: «К труду!», «Молот», «Зори грядущего», «Молодой рабочий», «Наша неделя», «Рабочая Украина», «Грядущая смена», «Молодая кузница». Первые стихи опубликовал в журнале «Юный пролетарий» (Екатеринослав) в 1920.

В 1923 учился на рабфаке в Москве, затем в Высшем литературно-художественном институте им. В. Я. Брюсова, в дальнейшем продолжал образование в Московском университете.

Первые стихи напечатал в 1920 в московском журнале «Юный коммунист» и екатеринославском журнале «Юный пролетарий», первый сборник стихов «Сваи» вышел в 1922 в Харькове.

В Москве были изданы сборники: «Земное» (1924, 1926), «Дороги» (1925), «Новые стихотворения» (1928), «Стихи и песни» (1930), «Избранные стихи» (1934), «Слово пристрастных» (1934, 1936).

В стихах Голодного отразились пафос «комсомолии» начала 20-х гг., неприятие нэпманских нравов.

Входил в литературное объединение «Молодая гвардия», был одним из организаторов группы «Перевал»; занимался переводами. В годы Великой Отечественной войны был военным корреспондентом центральных и фронтовых газет.

Лучшие стихи написал в 30-е гг. - баллада «Партизан Железняк» и «Песня о Щорсе». В 1942 выпустил «Песни и баллады Отечественной войны» и «Стихи об Украине».

Умер 20 января 1949 в Москве (был сбит автомобилем).


ГОЛОДНЫЙ, Михаил [псевдоним; настоящее имя - Михаил Семёнович Эпштейн; 11(24).XII.1903, г. Бахмут (ныне Артёмовск), - 20.I.1949, Москва] - русский советский поэт. Член Коммунистической партии с 1939. С 12 лет работал на гребёночной фабрике. Первые стихи опубликовал в журнале «Юный пролетарий» (Екатеринослав) в 1920. Учился в Высшем литературно-художественом институте им. В. Я. Брюсова. Входил в литературное объединение «Молодая гвардия». Первые книги стихов Голодного «Сваи» (1922) и «Земное» (1924), ещё незрелые и подражательные, отразили задор и пафос «комсомолии» начала 20-х годов. В «Новых стихотворениях» (1928) и «Стихах и песнях» (1930) Голодный остро реагировал на нэпманские, мещанские нравы, порой предпочитая строительным будням «божественный ад» гражданской войны (стихотворения «Будни», «Степь», «Призыв»). Голодный испытал влияние эстетических теорий «Перевала». В 30-е годы он написал свои лучшие баллады и песни: «Песня о Щорсе» и «Партизан Железняк» (положенные на музыку), «Судья ревтрибунала», «Казнь коммуниста в Берлине», «Волки» и другие, напечатанные в сборниках «Стихи о гражданской войне» (1932), «Слово пристрастных» (1934) и др. В 1942 Голодный выпустил «Песни и баллады Отечественной войны» и «Стихи об Украине». Пронизанная революционной романтикой, патетическая поэзия Голодного сыграла свою роль в идейном воспитании молодежи 20-30-х годов. Голодный переводил польских, украинских, белорусских поэтов.

Соч.: Избранное. [Вступ. ст. И. Гринберга], М., 1956; Стихотворения. Баллады. Песни. [Вступ. ст. И. Гринберга], М., 1959.

Лит.: Усиевич Е., К спорам о политич. поэзии, «Лит. критик», 1937, № 5; Тарасенков А., Страсть и разум, в кн.: Статьи о лит-ре, т. 1, М., 1958; Беккер М., Поэзия классового пристрастия, в его кн.: О поэтах, М., 1961.

А. М. Турков

Краткая литературная энциклопедия: В 9 т. - Т. 2. - М.: Советская энциклопедия, 1964


ГОЛОДНЫЙ Михаил (псевдоним Михаила Семёновича Эпштейна) [1903-] - современный поэт. Родился Голодный в Артёмовске, в бедной еврейской семье, с 1915 работал на фабрике. До 1928 - член ВЛКСМ. Пишет с 1919, печататься начал с 1921. Несколько лет состоял в литературной группе «Перевал».

Первые стихи Голодного - перепевы мотивов, характерных для пролетарской поэзии начала революции. Это - пафосно-отвлечённое воспевание труда, революции, стали. В последующем творчестве Голодного преобладает лирика раздумий. Не мало места занимают и любовно-лирические мотивы. В последнее время (стихи 1927-1929) Голодным овладели явно упадочнические настроения. Наша действительность представляется ему чрезвычайно серой и будничной («иду - и будни надо мной знамёна вяло развернули»). «Будничности» и «вялости» Голодный противопоставляет время гражданской войны, когда «пушки музыкой звучали».

Чувство ненависти к классовому врагу сочетается у Голодного зачастую с большим социальным пессимизмом. Когда Голодный берётся за «разрешение» каких-нибудь этических, моральных проблем, он говорит не словами нового человека, строителя-борца, а словами усталого человека прошлого.

Тематика Голодного за последнее время значительно снизилась в её общественной ценности. Мотивы «чистой» - любовной и пейзажной - лирики начинают занимать в его творчестве доминирующее место.

Как мастер Голодный далеко ещё не определился. Стиль его эклектичен (можно найти примеры влияния и Пушкина, и Асеева, и Тютчева).

Библиография: I. Сваи (стихи), изд. ЦК КСМУ, Харьков, 1922; 2-е изд., там же, 1922; Васька с Александровской улицы, Харьков, 1923; Стихи, изд. «Молодая гвардия», М., 1924; Земное (стихи), изд. «Пролетарий», Харьков, 1924; изд. 2-е, дополн., «Молодая гвардия», М., 1926; Дороги (стихи), изд. «Новая Москва», М., 1925; Избранные стихотворения, «Огонёк», М., 1927; Новые стихотворения, изд. «Молодая гвардия», М., 1928.

II. Малахов С., Трое, «На посту», 1923, IV; Воронский А., О группе писателей «Молодая гвардия» и «Октябрь», «Красная новь», 1924, II; Лелевич Г., Литературные итоги, «На посту», 1924, I; Его же, О пролетарской лирике, «Октябрь», 1925, III-IV; Гербстман А., Михаил Голодный, «Комсомолия», 1926, IV; Лежнев А., Голодный, «Прожектор», 1928, I; Малахов С., «На лит-ом посту», 1928, № 11-12.

III. Владиславлев И. В., Литература великого десятилетия, т. I, Гиз, М., 1928.

Ан. Т.

Литературная энциклопедия: В 11 т. - [М.], 1929-1939.