Главное меню

Сергей Есенин, поэма «Анна Снегина»

Сергей Есенин. Sergey Esenin

Биография и стихотворения С. Есенина

Другие поэмы:

«Чёрный человек»

«Мой путь»

«Баллада о двадцати шести»

«Песнь о великом походе»

«Страна негодяев»

«Пугачёв»

«Исповедь хулигана»

«Иорданская голубица»

«Анна Снегина»

Анна Снегина

А. Воронскому 
1

«Село, значит, наше - Радово, 
Дворов, почитай, два ста. 
Тому, кто его оглядывал, 
Приятственны наши места. 
Богаты мы лесом и водью, 
Есть пастбища, есть поля. 
И по всему угодью 
Рассажены тополя. 

Мы в важные очень не лезем,  
Но всё же нам счастье дано. 
Дворы у нас крыты железом, 
У каждого сад и гумно. 
У каждого крашены ставни, 
По праздникам мясо и квас. 
Недаром когда-то исправник 
Любил погостить у нас. 

Оброки платили мы к сроку, 
Но - грозный судья - старшина 
Всегда прибавлял к оброку 
По мере муки и пшена. 
И чтоб избежать напасти, 
Излишек нам был без тягот. 
Раз - власти, на то они власти, 
А мы лишь простой народ. 

Но люди - все грешные души. 
У многих глаза - что клыки. 
С соседней деревни Криуши 
Косились на нас мужики. 
Житьё у них было плохое - 
Почти вся деревня вскачь 
Пахала одной сохою 
На паре заезженных кляч. 

Каких уж тут ждать обилий, - 
Была бы душа жива. 
Украдкой они рубили 
Из нашего леса дрова. 
Однажды мы их застали… 
Они в топоры, мы тож. 
От звона и скрежета стали 
По телу катилась дрожь. 

В скандале убийством пахнет. 
И в нашу и в их вину 
Вдруг кто-то из них как ахнет! - 
И сразу убил старшину. 
На нашей быдластой сходке 
Мы делу условили ширь. 
Судили. Забили в колодки 
И десять услали в Сибирь. 
С тех пор и у нас неуряды. 
Скатилась со счастья вожжа. 
Почти что три года кряду 
У нас то падёж, то пожар». 

*

Такие печальные вести 
Возница мне пел весь путь. 
Я в радовские предместья 
Ехал тогда отдохнуть. 

Война мне всю душу изъела. 
За чей-то чужой интерес 
Стрелял я в мне близкое тело 
И грудью на брата лез. 
Я понял, что я - игрушка, 
В тылу же купцы да знать, 
И, твёрдо простившись с пушками, 
Решил лишь в стихах воевать. 
Я бросил мою винтовку, 
Купил себе «липу», и вот 
С такою-то подготовкой 
Я встретил 17-ый год.       

Свобода взметнулась неистово. 
И в розово-смрадном огне 
Тогда над страною калифствовал 
Керенский на белом коне. 
Война «до конца», «до победы». 
И ту же сермяжную рать 
Прохвосты и дармоеды 
Сгоняли на фронт умирать. 
Но всё же не взял я шпагу… 
Под грохот и рёв мортир 
Другую явил я отвагу - 
Был первый в стране дезертир. 

*

Дорога довольно хорошая, 
Приятная хладная звень. 
Луна золотою порошею 
Осыпала даль деревень. 
«Ну, вот оно, наше Радово, - 
Промолвил возница, - Здесь! 
Недаром я лошади вкладывал 
За норов её и спесь. 
Позволь, гражданин, на чаишко. 
Вам к мельнику надо? Так вон!.. 
Я требую с вас без излишка 
За дальний такой прогон». 

……………………
Даю сороковку. «Мало!»
Даю ещё двадцать. «Нет!»
Такой отвратительный малый. 
А малому тридцать лет. 
«Да что ж ты? Имеешь ли душу? 
За что ты с меня гребёшь?» 
И мне отвечает туша: 
«Сегодня плохая рожь. 
Давайте ещё незвонких 
Десяток иль штучек шесть - 
Я выпью в шинке самогонки 
За ваше здоровье и честь…» 

*

И вот я на мельнице… Ельник 
Осыпан свечьми светляков. 
От радости старый мельник 
Не может сказать двух слов: 
«Голубчик! Да ты ли? Сергуха! 
Озяб, чай? Поди продрог? 
Да ставь ты скорее, старуха, 
На стол самовар и пирог!» 

В апреле прозябнуть трудно, 
Особенно так в конце. 
Был вечер задумчиво чудный, 
Как дружья улыбка в лице. 
Объятья мельника круты, 
От них заревёт и медведь, 
Но всё же в плохие минуты 
Приятно друзей иметь. 

«Откуда? Надолго ли?» «На год». 
«Ну, значит, дружище, гуляй! 
Сим летом грибов и ягод 
У нас хоть в Москву отбавляй. 
И дичи здесь, братец, до чёрта, 
Сама так под порох и прёт. 
Подумай ведь только… Четвёртый 
Тебя не видали мы год…» 
…………………….
…………………….
Беседа окончена… Чинно 
Мы выпили весь самовар. 
По-старому с шубой овчинной 
Иду я на свой сеновал. 
Иду я разросшимся садом, 
Лицо задевает сирень. 
Так мил моим вспыхнувшим взглядам 
Состарившийся плетень. 
Когда-то у той вон калитки 
Мне было шестнадцать лет, 
И девушка в белой накидке 
Сказала мне ласково: «Нет!» 
Далёкие, милые были. 
Тот образ во мне не угас… 
Мы все в эти годы любили, 
Но мало любили нас. 

2

«Ну что же! Вставай, Сергуша! 
Ещё и заря не текла, 
Старуха за милую душу 
Оладьев тебе напекла. 
Я сам-то сейчас уеду 
К помещице Снегиной… Ей 
Вчера настрелял я к обеду 
Прекраснейших дупелей». 

Привет тебе, жизни денница! 
Встаю, одеваюсь, иду. 
Дымком отдаёт росяница 
На яблонях белых в саду. 
Я думаю: Как прекрасна 
Земля и на ней человек.  
И сколько с войной несчастных 
Уродов теперь и калек! 
И сколько зарыто в ямах! 
И сколько зароют ещё! 
И чувствую в скулах упрямых 
Жестокую судоргу щёк. 

Нет, нет! Не пойду навеки! 
За то, что какая-то мразь 
Бросает солдату-калеке 
Пятак или гривенник в грязь. 

«Ну, доброе утро, старуха! 
Ты что-то немного сдала…» 
И слышу сквозь кашель глухо: 
«Дела одолели, дела. 
У нас здесь теперь неспокойно. 
Испариной всё зацвело. 
Сплошные мужицкие войны - 
Дерутся селом на село. 
Сама я своими ушами 
Слыхала от прихожан: 
То радовцев бьют криушане, 
То радовцы бьют криушан. 
А всё это, значит, безвластье. 
Прогнали царя… Так вот… 
Посыпались все напасти 
На наш неразумный народ. 
Открыли зачем-то остроги, 
Злодеев пустили лихих. 
Теперь на большой дороге 
Покою не знай от них. 
Вот тоже, допустим… с Криуши… 
Их нужно б в тюрьму за тюрьмой, 
Они ж, воровские души, 
Вернулись опять домой. 
У них там есть Прон Оглоблин, 
Булдыжник, драчун, грубиян. 
Он вечно на всех озлоблен, 
С утра по неделям пьян. 
И нагло в третьёвом годе, 
Когда объявили войну, 
При всём честном народе 
Убил топором старшину. 
Таких теперь тысячи стало 
Творить на свободе гнусь. 
Пропала Расея, пропала… 
Погибла кормилица Русь…» 

Я вспомнил рассказ возницы 
И, взяв свою шляпу и трость, 
Пошёл мужикам поклониться, 
Как старый знакомый и гость. 

*

Иду голубою дорожкой 
И вижу - навстречу мне 
Несётся мой мельник на дрожках 
По рыхлой ещё целине. 
«Сергуха! За милую душу! 
Постой, я тебе расскажу! 
Сейчас! Дай поправить вожжу, 
Потом и тебя оглоушу. 
Чего ж ты мне утром ни слова? 
Я Снегиным так и бряк: 
Приехал ко мне, мол, весёлый 
Один молодой чудак. 
(Они ко мне очень желанны, 
Я знаю их десять лет.) 
А дочь их замужняя Анна 
Спросила: - Не тот ли, поэт? 
- Ну, да, - говорю, - он самый. 
- Блондин? - Ну, конечно, блондин! 
- С кудрявыми волосами? 
- Забавный такой господин? 
- Когда он приехал? - Недавно. 
- Ах, мамочка, это он! 
Ты знаешь, он был забавно 
Когда-то в меня влюблён. 
Был скромный такой мальчишка, 
А нынче… Поди ж ты… Вот… 
Писатель… Известная шишка… 
Без просьбы уж к нам не придёт». 

И мельник, как будто с победы, 
Лукаво прищурил глаз: 
«Ну, ладно! Прощай до обеда! 
Другое сдержу про запас». 

Я шёл по дороге в Криушу 
И тростью сшибал зеленя. 
Ничто не пробилось мне в душу, 
Ничто не смутило меня. 
Струилися запахи сладко, 
И в мыслях был пьяный туман… 
Теперь бы с красивой солдаткой 
Завесть хорошо роман. 

*

Но вот и Криуша… Три года 
Не зрел я знакомых крыш. 
Сиреневая погода 
Сиренью обрызгала тишь. 
Не слышно собачьего лая, 
Здесь нечего, видно, стеречь - 
У каждого хата гнилая, 
А в хате ухваты да печь. 
Гляжу, на крыльце у Прона 
Горластый мужицкий галдёж. 
Толкуют о новых законах, 
О ценах на скот и рожь. 
«Здорово, друзья!» «Э, охотник! 
Здорово, здорово! Садись! 
Послушай-ка ты, беззаботник, 
Про нашу крестьянскую жнсть. 
Что нового в Питере слышно? 
С министрами, чай, ведь знаком? 
Недаром, едрит твою в дышло, 
Воспитан ты был кулаком. 
Но всё ж мы тебя не порочим. 
Ты - свойский, мужицкий, наш, 
Бахвалишься славой не очень 
И сердце своё не продашь. 
Бывал ты к нам зорким и рьяным, 
Себя вынимал на испод… 
Скажи: Отойдут ли крестьянам 
Без выкупа пашни господ? 
Кричат нам, что землю не троньте, 
Ещё не настал, мол, миг. 
За что же тогда на фронте 
Мы губим себя и других?». 

И каждый с улыбкой угрюмой 
Смотрел мне в лицо и в глаза, 
А я, отягчённый думой, 
Не мог ничего сказать. 
Дрожали, качались ступени, 
Но помню под звон головы: 
«Скажи, кто такое Ленин?» 
Я тихо ответил: «Он - вы». 

3

На корточках ползали слухи, 
Судили, решали, шепча. 
И я от моей старухи 
Достаточно их получал. 

Однажды, вернувшись с тяги, 
Я лёг подремать на диван. 
Разносчик болотной влаги, 
Меня прознобил туман. 
Трясло меня, как в лихорадке, 
Бросало то в холод, то в жар, 
И в этом проклятом припадке 
Четыре я дня пролежал. 
Мой мельник с ума, знать, спятил. 
Поехал, кого-то привёз… 
Я видел лишь белое платье 
Да чей-то привздёрнутый нос. 
Потом, когда стало легче, 
Когда прекратилась трясь, 
На пятые сутки под вечер 
Простуда моя улеглась. 
Я встал. И лишь только пола 
Коснулся дрожащей ногой, 
Услышал я голос весёлый: 
«А! Здравствуйте, мой дорогой! 
Давненько я вас не видала. 
Теперь из ребяческих лет 
Я важная дама стала, 
А вы - знаменитый поэт. 
…………………..
Ну, сядем. Прошла лихорадка? 
Какой вы теперь не такой! 
Я даже вздохнула украдкой, 
Коснувшись до вас рукой. 
Да… Не вернуть, что было. 
Все годы бегут в водоём. 
Когда-то я очень любила 
Сидеть у калитки вдвоём. 
Мы вместе мечтали о славе… 
И вы угодили в прицел, 
Меня же про это заставил 
Забыть молодой офицер…» 

Я слушал её и невольно 
Оглядывал стройный лик. 
Хотелось сказать: «Довольно! 
Найдёмте другой язык!»
 
Но почему-то, не знаю, 
Смущённо сказал невпопад: 
«Да.. Да… Я сейчас вспоминаю… 
Садитесь. Я очень рад. 
Я вам прочитаю немного 
Стихи про кабацкую Русь… 
Отделано чётко и строго. 
По чувству - цыганская грусть». 
Сергей! Вы такой нехороший. 
Мне жалко, обидно мне, 
Что пьяные ваши дебоши 
Известны по всей стране. 
Скажите: Что с вами случилось?» 
«Не знаю». «Кому же знать?» 
«Наверно, в осеннюю сырость 
Меня родила моя мать». 
«Шутник вы…» «Вы тоже, Анна». 
«Кого-нибудь любите?» «Нет». 
«Тогда ещё более странно 
Губить себя с этих лет: 
Пред вами такая дорога…» 

Сгущалась, туманилась даль… 
Не знаю, зачем я трогал 
Перчатки её и шаль. 
……………….
Луна хохотала, как клоун. 
И в сердце хоть прежнего нет, 
По-странному был я полон 
Наплывом шестнадцати лет. 
Расстались мы с ней на рассвете 
С загадкой движений и глаз… 

Есть что-то прекрасное в лете, 
А с летом прекрасное в нас. 

*

Мой мельник… Ох, этот мельник! 
С ума меня сводит он. 
Устроил волынку, бездельник, 
И бегает как почтальон. 
Сегодня опять с запиской, 
Как будто бы кто-то влюблён: 
«Придите. Вы самый близкий. 
С любовью Оглоблин Прон». 

Иду. Прихожу в Криушу. 
Оглоблин стоит у ворот 
И с пьяну в печёнки и в душу 
Костит обнищалый народ: 
«Эй, вы! Тараканье отродье! 
Все к Снегиной!.. Р-раз и квас! 
Даёшь, мол, твои угодья 
Без всякого выкупа с нас!» 
И тут же, меня завидя, 
Снижая сварливую прыть, 
Сказал в неподдельной обиде: 
«Крестьян ещё нужно варить». 

«Зачем ты позвал меня, Проша?» 
«Конечно, ни жать, ни косить. 
Сейчас я достану лошадь 
И к Снегиной… вместе… просить…» 
И вот запрягли нам клячу. 
В оглоблях мосластая шкеть - 
Таких отдают с придачей, 
Чтоб только самим не иметь. 
Мы ехали мелким шагом, 
И путь нас смешил и злил: 
В подъёмах по всем оврагам 
Телегу мы сами везли. 

Приехали. Дом с мезонином 
Немного присел на фасад. 
Волнующе пахнет жасмином 
Плетнёвый его палисад. 
Слезаем. Подходим к террасе 
И, пыль отряхая с плеч, 
О чьём-то последнем часе 
Из горницы слышим речь: 
„Рыдай - не рыдай, - не помога… 
Теперь он холодный труп… 
Там кто-то стучит у порога. 
Припудрись… Пойду отопру…» 
Дебелая грустная дама 
Откинула добрый засов. 
И Прон мой ей брякнул прямо 
Про землю, без всяких слов. 
«Отдай!.. - Повторял он глухо. - 
Не ноги ж тебе целовать!» 

Как будто без мысли и слуха 
Она принимала слова. 
Потом в разговорную очередь 
Спросила меня сквозь жуть: 
«А вы, вероятно, к дочери? 
Присядьте… Сейчас доложу…» 

Теперь я отчётливо помню 
Тех дней роковое кольцо. 
Но было совсем не легко мне 
Увидеть её лицо. 
Я понял - случилось горе, 
И молча хотел помочь. 
«Убили… Убили Борю… 
Оставьте! Уйдите прочь! 
Вы - жалкий и низкий трусишка. 
Он умер… А вы вот здесь…» 

Нет, это уж было слишком. 
Не всякий рождён перенесть. 
Как язвы, стыдясь оплеухи, 
Я Прону ответил так: 
«Сегодня они не в духе… 
Поедем-ка, Прон, в кабак…» 

4

Всё лето провёл я в охоте. 
Забыл её имя и лик. 
Обиду мою на болоте 
Оплакал рыдальщик-кулик. 

Бедна наша родина кроткая 
В древесную цветень и сочь, 
И лето такое короткое, 
Как майская теплая ночь. 
Заря холодней и багровей. 
Туман припадает ниц. 
Уже в облетевшей дуброве 
Разносится звон синиц. 

Мой мельник вовсю улыбается, 
Какая-то веселость в нём. 
«Теперь мы, Сергуха, по зайцам 
За милую душу пальнём!» 
Я рад и охоте… Коль нечем 
Развеять тоску и сон. 
Сегодня ко мне под вечер, 
Как месяц, вкатился Прон. 
«Дружище! С великим счастьем! 
Настал ожидаемый час! 
Приветствую с новой властью! 
Теперь мы всех р-раз - и квас! 
Без всякого выкупа с лета 
Мы пашни берём и леса. 
В России теперь Советы 
И Ленин - старшой комиссар. 
Дружище! Вот это номер! 
Вот это почин так почин. 
Я с радости чуть не помер, 
А брат мой в штаны намочил. 
Едри ж твою в бабушку плюнуть! 
Гляди, голубарь, веселей! 
Я первый сейчас же коммуну 
Устрою в своём селе». 

У Прона был брат Лабутя, 
Мужик - что твой пятый туз: 
При всякой опасной минуте 
Хвальбишка и дьявольский трус. 
Таких вы, конечно, видали. 
Их рок болтовнёй наградил. 
Носил он две белых медали 
С японской войны на груди. 
И голосом хриплым и пьяным 
Тянул, заходя в кабак: 
«Прославленному под Ляояном 
Ссудите на четвертак…» 
Потом, насосавшись до дури, 
Взволнованно и горячо 
О сдавшемся Порт-Артуре 
Соседу слезил на плечо. 
«Голубчик! - Кричал он. - Петя! 
Мне больно… Не думай, что пьян. 
Отвагу мою на свете 
Лишь знает один Ляоян». 

Такие всегда на примете. 
Живут, не мозоля рук. 
И вот он, конечно, в Совете, 
Медали запрятал в сундук. 
Но с тою же важной осанкой, 
Как некий седой ветеран, 
Хрипел под сивушной банкой 
Про Нерчинск и Турухан: 
«Да, братец! Мы горе видали, 
Но нас не запугивал страх…» 

Медали, медали, медали 
Звенели в его словах. 
Он Прону вытягивал нервы, 
И Прон материл не судом. 
Но всё ж тот поехал первый 
Описывать снегинскии дом. 

В захвате всегда есть скорость: 
- Даёшь! Разберём потом! 
Весь хутор забрали в волость 
С хозяйками и со скотом. 

А мельник… Мой старый мельник 
Хозяек привёз к себе, 
Заставил меня, бездельник, 
В чужой ковыряться судьбе. 
И снова нахлынуло что-то… 
Тогда я всю ночь напролёт 
Смотрел на скривлённый заботой 
Красивый и чувственный рот. 

Я помню - она говорила: 
«Простите… Была не права… 
Я мужа безумно любила. 
Как вспомню… болит голова… 
Но вас оскорбила случайно… 
Жестокость была мой суд… 
Была в том печальная тайна, 
Что страстью преступной зовут. 
Конечно, до этой осени 
Я знала б счастливую быль… 
Потом бы меня вы бросили, 
Как выпитую бутыль… 
Поэтому было не надо… 
Ни встреч… ни вобще продолжать… 
Тем более с старыми взглядами 
Могла я обидеть мать». 

Но я перевёл на другое, 
Уставясь в её глаза, 
И тело её тугое 
Немного качнулось назад. 
«Скажите, вам больно, Анна, 
За ваш хуторской разор?» 
Но как-то печально и странно 
Она опустила свой взор. 
…………………..
«Смотрите… Уже светает. 
Заря как пожар на снегу… 
Мне что-то напоминает… 
Но что?.. Я понять не могу…
Ах!.. Да… Это было в детстве… 
Другой… Не осенний рассвет… 
Мы с вами сидели вместе… 
Нам по шестнадцать лет…»

Потом, оглядев меня нежно 
И лебедя выгнув рукой, 
Сказала как будто небрежно: 
«Ну, ладно… Пора на покой…» 
………………………
Под вечер они уехали. 
Куда? Я не знаю куда. 
В равнине, проложенной вехами, 
Дорогу найдёшь без труда. 

Не помню тогдашних событий, 
Не знаю, что сделал Прон. 
Я быстро умчался в Питер 
Развеять тоску и сон. 

5

Суровые, грозные годы! 
Но разве всего описать? 
Слыхали дворцовые своды 
Солдатскую крепкую «мать». 

Эх, удаль! Цветение в далях! 
Недаром чумазый сброд 
Играл по дворам на роялях 
Коровам тамбовский фокстрот. 
За хлеб, за овёс, за картошку 
Мужик залучил граммофон, - 
Слюнявя козлиную ножку, 
Танго себе слушает он. 
Сжимая от прибыли руки, 
Ругаясь на всякий налог, 
Он мыслит до дури о штуке, 
Катающейся между ног. 

Шли годы размашисто, пылко… 
Удел хлебороба гас. 
Немало попрело в бутылках 
«Керенок» и «ходей» у нас. 
Фефела! Кормилец! Касатик! 
Владелец землёй и скотом, 
За пару измызганных «катек» 
Он даст себя выдрать кнутом. 

Ну, ладно. Довольно стонов! 
Не нужно насмешек и слов! 
Сегодня про участь Прона 
Мне мельник прислал письмо: 
«Сергуха! За милую душу! 
Привет тебе, братец! Привет! 
Ты что-то опять в Криушу 
Не кажешься целых шесть лет! 
Утешь! Соберись, на милость! 
Прижваривай по весне! 

У нас здесь такое случилось, 
Чего не расскажешь в письме. 
Теперь стал спокой в народе, 
И буря пришла в угомон. 
Узнай, что в двадцатом годе 
Расстрелян Оглоблин Прон. 

Расея… Дуровая зыкь она. 
Хошь верь, хошь не верь ушам - 
Однажды отряд Деникина 
Нагрянул на криушан. 
Вот тут и пошла потеха… 
С потехи такой - околеть. 
Со скрежетом и со смехом 
Гульнула казацкая плеть. 
Тогда вот и чикнули Проню, 
Лабутя ж в солому залез 
И вылез, лишь только кони 
Казацкие скрылись в лес. 
Теперь он по пьяной морде 
Ещё не устал голосить: 
«Мне нужно бы красный орден 
За храбрость мою носить». 
Совсем прокатились тучи… 
И хоть мы живём не в раю, 
Ты всё ж приезжай, голубчик, 
Утешить судьбину мою…» 

*

И вот я опять в дороге. 
Ночная июньская хмарь. 
Бегут говорливые дроги 
Ни шатко ни валко, как встарь. 
Дорога довольно хорошая, 
Равнинная тихая звень. 
Луна золотою порошею 
Осыпала даль деревень. 
Мелькают часовни, колодцы, 
Околицы и плетни. 
И сердце по-старому бьётся, 
Как билось в далёкие дни. 

Я снова на мельнице… Ельник 
Усыпан свечьми светляков. 
По-старому старый мельник 
Не может связать двух слов: 
«Голубчик! Вот радость! Cepгyха! 
Озяб, чай? Поди продрог? 
Да ставь ты скорее, старуха, 
На стол самовар и пирог. 
Сергунь! Золотой! Послушай! 

……………………..
И ты уж старик по годам… 
Сейчас я за милую душу 
Подарок тебе передам». 
«Подарок?» «Нет… Просто письмишко. 
Да ты не спеши, голубок! 
Почти что два месяца с лишком 
Я с почты его приволок». 

Вскрываю… читаю… Конечно! 
Откуда же больше и ждать! 
И почерк такой беспечный, 
И лондонская печать. 
«Вы живы?.. Я очень рада… 
Я тоже, как вы, жива. 
Так часто мне снится ограда, 
Калитка и ваши слова. 
Теперь я от вас далёко… 
В России теперь апрель. 
И синею заволокой 
Покрыта берёза и ель. 
Сейчас вот, когда бумаге 
Вверяю я грусть моих слов, 
Вы с мельником, может, на тяге 
Подслушиваете тетеревов. 
Я часто хожу на пристань 
И, то ли на радость, то ль в страх, 
Гляжу средь судов всё пристальней 
На красный советский флаг. 
Теперь там достигли силы. 
Дорога моя ясна… 
Но вы мне по-прежнему милы, 
Как родина и как весна». 
……………………

Письмо как письмо. Беспричинно. 
Я в жисть бы таких не писал. 
 
По-прежнему с шубой овчинной 
Иду я на свой сеновал. 
Иду я разросшимся садом, 
Лицо задевает сирень. 
Так мил моим вспыхнувшим взглядам 
Погорбившийся плетень. 
Когда-то у той вон калитки 
Мне было шестнадцать лет. 
И девушка в белой накидке 
Сказала мне ласково: «Нет!»
Далёкие милые были!.. 
Тот образ во мне не угас. 

Мы все в эти годы любили, 
Но, значит, любили и нас. 

Январь 1925, Батум