Главное меню

Феликс Чуев

Чуев Феликс Иванович (4 апреля 1941, г. Свободный, Амурская область - 2 апреля 1999, Москва; похоронен на Троекуровском кладбище) - советский поэт, писатель, публицист.
Феликс Чуев. Felix Chuyev

Герой Социалистического труда, лауреат премии Ленинского комсомола, лауреат Артиады народов России, лауреат премии ЦК ВЛКСМ им. Николая Островского, лауреат XI Всемирного фестиваля молодежи и студентов, лауреат Российской премии им. Николая Скоморохова, лауреат премии Министерства Обороны СССР.

Подробнее

Фотогалерея (14)

Все авторские права на произведения принадлежат их авторам и охраняются законом.
Если Вы считаете, что Ваши права нарушены, - свяжитесь с автором сайта.

Драма (1):

Стихи (88):

***

Глажу Русь по голове, 
По траве волнистой, 
А она, как в волшебстве, 
Стынью серебристой. 
Облачилась по утру 
Нарядилась к лету. 
Я в ладони соберу 
Бусинки рассвета. 
Он по облачной канве 
Вышивает гладью. 
Глажу Русь по голове, 
Кто меня погладит? 
Кто утешит и поймёт, 
За кого ручаться, 
И какой иной народ 
Ободрит участьем? 
Ничего я не боюсь, 
Не грущу нимало. 
Глажу утреннюю Русь, 
Как родную маму. 

?


***

Подло и поздно меняться, 
Будем, какие мы есть, 
В мире чужих махинаций 
Выберем русскую честь. 

Нам ли, мечтая по-детски, 
Лезть на чужой пьедестал? 
«Передовых» Достоевский 
Сволочью называл. 

Вспорото чрево Вселенной, 
Звёздами небо кишит, 
Кто-то необыкновенный 
Всеми делами вершит. 

И потому без амбиций, 
Чтобы не спятить с ума, 
Слабые станут молиться, 
Сильные - строить дома. 

В зеркало станут глядеться, 
Что там - добро или зло? 
Значит, не всё ещё действо 
С нами произошло. 

?


***

Юрию Бондареву посвящается…
Не просто так, не просто так 
Земли израненное тело 
В пылу ударов и атак 
Горело, мучилось, терпело. 

И вы солдат, и я солдат, 
За мною в небе след отцовский, 
За вами стойкий Сталинград, 
Горячий снег и Рокоссовский. 

За вами воины стоят, 
А не убийцы-демократы, 
За вами русский Сталинград 
И Красной армии солдаты. 

Припомнит Русь своё лицо, 
И улыбнётся ей удача, 
И операцию «Кольцо» 
На карте снова обозначит. 

Но я горжусь, что знаю вас, 
Когда и жить-то неохота, 
Но в невесёлости у нас 
Есть незагубленное что-то. 

?


Памяти ровесника

В сорок первом родился майор Воронков,
и черта - девяносто второй.
В нашей жизни российской твой жребий таков,
что и сам, и страна за чертой.

Он в тенистом Тирасполе в центре зарыт,
из тамбовской деревни комбат,
и никто не убит, и никто не забыт,
и в предательстве не виноват.

Мы на велосипеде на раме сидим,
свесив ноги, летим на авось
вдоль заборов, канав и кремлёвских седин -
уцелеем, прорвёмся, небось.

И чуть-чуть остаётся до пропасти той,
что сулит завершенье забот…
А в Тирасполе ветер славянский, тугой
тополиную вату скребёт.

Нам чуть-чуть отводилось в любые века
до последнего выдоха, брат,
но чуть-чуть, чтоб Кутузову вверить войска,
чтобы Сталин провёл тот парад.

?


Гатчина

Словно доблести лучик 
От погон золотых 
Это слово «поручикъ» - 
Из небес, не из книг. 

Над прохладным простором 
Он парит высоко, 
С аппаратом «ньюпором» 
Совладает легко. 

А закончится тяжко, 
Вскинув аэроплан, 
Что казацкую шашку 
Над врагами - таран! 

Мы для мира загадочны - 
И сердца и умы. 
Мы из Гжатска и Гатчины, 
Дети Гатчины мы. 

Там родник авиации, 
Красота высоты. 
Цвет мечтающей нации 
Проявил там черты. 

В парке светится осень 
Так, что можно прочесть 
Над молчанием сосен 
Про высокую честь. 

Свет больших откровений 
Мне открылся отсель. 
Пушкин знал, что он гений, 
А пошёл на дуэль. 

Эти дети России 
Не меняли дорог 
И от злой дистрофии 
Умирали, как Блок. 

И профессор неловкий 
С золотой головой 
Шёл на танки с винтовкой 
Под осеннею мглой. 

И не можем иначе мы 
И выводим талант, 
Как поручик из Гатчины, 
На победный таран! 

?


Счастье

Гале супруге посвящается…
На счастье других не похожая, 
Торопится жизнь без затей… 
Спасибо тебе, что мы дожили 
До юности наших детей. 

Что их понапрасну не мучили 
Потери и ранняя злость, 
Какие мы всё же везучие - 
Расти им одним не пришлось. 

Недетскую участь испробовать, 
Как мне, сыновьям не дано, 
Когда сквозь сиротскую проголодь 
Глядишь в ледяное окно. 

Какими ж мы стали счастливыми - 
Стоят, высоки и сильны, 
Над нами, а не над могилами 
Красивые наши сыны. 

?


***

В человеке живёт колокольчик, 
Отзывается он изнутри, 
О далёком и ближнем хлопочет, 
И ему не нужны звонари. 

Зазвучит на призыв не однажды, 
Если помощи ждёт существо… 
Но владеет им вовсе не каждый,
И не каждый услышит его. 

?


***

Акварельные дали 
Рисовала страна. 
Мы за Родину пали, 
А она не нужна. 

За Победу, за правду, 
За Российские сны. 
Мы погибли - и ладно, 
Мы уже не нужны. 

Наши звёзды ломают, 
Топчут наши цветы, 
Словно после Мамая, 
В душах даль пустоты. 

И улыбки не видно 
Вдоль салютных минут, 
Даже нету напитка, 
Чтобы нас помянуть. 

?


***

Будь достоин таланта, 
Он превыше наград, 
За бесплатно, и ладно, 
Дан тебе наугад. 

Усмехайся над славой, 
Улыбайся беде, 
Как собор пятиглавый, 
Не воспетый нигде. 

Да пребудет с тобою 
Дымный берег труда. 
Делай дело, какое 
Полюбил навсегда. 

?


***

Из песни можно выкинуть слова, 
Да что слова - и целые куплеты! 
Но я-то слышал их тогда, сперва, 
В застолье том, в предчувствии Победы. 

Мой день рожденья, сорок пятый год, 
Себя я только помнить начинаю. 
Год сорок пятый, ты начнёшь отсчёт 
Всему, за что я лично отвечаю. 

Какие люди были за столом, 
Какие песни пели эти люди! 
Звенели песни форточным стеклом, 
Как ярость наших праведных орудий. 

Роскошные, в погонах золотых, 
Пилоты, уцелевшие в сраженьях… 
Я с батиных колен глядел на них 
Не то что с уваженьем - с наслажденьем. 

Запомнилось так ясно и так чисто 
И замполит с кулёчком монпансье, 
И за Победу тост, и за Отчизну, 
И тост ещё, когда вставали все. 

Такая святость в душу мне вошла, 
Такая сила наполняла душу, 
Как будто я поклялся у стола, 
И клятвы той вовеки не нарушу. 

?


***

Не крадучись, не прячась, 
От Зеи до Невы 
Есть русская порядочность: 
- Иду на вы! 

?


***

Ещё Победа не воспета, 
Ещё не сложено о ней 
Не то что лучшего куплета - 
Строки такой, чтоб всех сильней, - 
Чтоб знамя гвардии отцовской 
В строке играло, как рассвет, 
Чтоб в ней дышал салют московский, 
Не опадая тыщи лет! 

?


***

Уже послы живут в тылу глубоком,
Уже в Москве наркомов не видать,
И панцирные армии фон Бока
На Химки продолжают наступать.

Решают в штабе Западного фронта -
Поставить штаб восточнее Москвы,
И солнце раной русского народа
Горит среди осенней синевы…

Уже в Москве ответственные лица
Не понимают только одного:
Когда же Сам уедет из столицы -
Но как спросить об этом Самого?

Да, как спросить? Вопрос предельно важен,
Такой, что не отложишь на потом:
- Когда отправить полк охраны Вашей
На Куйбышев? Состав уже готов.

Дрожали стёкла в грохоте воздушном,
Сверкало в Александровском саду…
Сказал спокойно: - Если будет нужно,
Я этот полк в атаку поведу.

?


В доме литераторов

К Смелякову фамильярно 
Лез поэтик молодой, 
Не кричал ему он: - Яра! - 
Но, однако, был хмельной. 

Смеляков сказал сурово: 
- Что ж вы, мальчик, как свинья? 
Начинаете с того вы, 
Чем заканчиваю я! 

?


***

Я музыку люблю, когда её не слышно,
такую признаю, когда она в душе,
когда вокруг земля её настроем дышит
и кротко улыбается на древнем вираже.

Мне музыка слышна во всей моей тревоге,
в заботе о друзьях, в расплавленной весне,
встречаю свой рассвет на солнечном пороге,
трепещет белый звук в небесном полотне.

Когда устану жить, когда покинет слово,
когда ослабнут слух, и зренье, и рука,
ко мне прошелестят, поднять меня готовы,
мне под ноги падут былые облака.

Мне музыка мила, когда она победа,
когда проходит марш по клавишам берёз,
и сыплется вдали последняя ракета,
высоко прочертив белеющий вопрос.

?


[2]

Монолог форварда

А. Проханову
Мы проиграли первый тайм, 
побитые до крови. 
И нет нежданности и тайн - 
ведь мы играем с проффи. 

Они готовились - ещё б!.. 
Умелая работа. 
Тяжёлый матч. Разгромный счёт. 
Игра в одни ворота. 

Нельзя себя не укорять 
за это положенье, 
но только бы не потерять 
к победе уваженье. 

И всё ж надежда: отдохну - 
и жёстче, и смелее 
и за себя, и за страну 
неужто не сумею? 

И хоть не вяжется с игрой - 
с такой - моя открытость, 
я выхожу на тайм второй 
как добрый русский витязь. 

И, перепрыгнув через боль, 
я честно доиграю 
свою рискованную роль, 
когда дойду до края, 

до белизны, где упаду 
и над чертой паденья 
зажгу последнюю звезду 
победного знаменья. 

?


[2]

Молодой ветеран

Вернулся к маме насовсем 
со службы многотрудной… 
Кому ты нужен и зачем, 
калека бесприютный? 

Коль нету ног аж до колен… 
За них тебе воздали, 
как бы за каждую взамен, 
морозные медали. 

Ты верил святости идей 
в делах необычайных, 
когда на даче голубей 
гонял большой начальник. 

В горах безводных для того 
ты ползал в бронелатах, 
чтобы семеечка его 
резвилась в бриллиантах? 

Твоё село давно снесли, 
переместили в город. 
Под снегом - тление земли, 
как будто тлеет порох. 

И ты в квартире городской, 
в коляске, как на троне, 
привыкнешь к доле холостой, 
а маму похоронят. 

И так ещё придётся жить 
и долго стены видеть. 
Сумел эпохе послужить - 
устанешь ненавидеть. 

Но эта ненависть - любовь, 
но эта слабость - сила, 
что русский пламень голубой 
в очах не погасила. 

?


[2]

Переоценка ценностей

Армию покинул генерал. 
Дело было где-то и когда-то. 
В будущем не скажут: проиграл, 
скажут: обстановка виновата. 

Тысячи бойцов на берегу 
в плен попали к сильному врагу. 
Лишь четыре катера пришли, 
да и то нерезкие, вдали. 

Кто доплыл? Четыреста солдат. 
Вот и вся история из книжек. 
Генерал теперь не виноват, 
а тогда был в должности понижен. 

Больше стало доброго сейчас, 
выше несуровые проценты, 
но заря, над берегом лучась, 
не даёт вершить переоценку. 

Кажется, услышу под собой 
голоса твои, земля родная, 
или хлеб - военный, золотой - 
к нынешним копейкам приравняю. 

Я стою на этом берегу, 
кто меня заставил? 
                   Выбрал сам ведь. 
потому что, значит, не могу 
армию друзей моих оставить. 

?


[2]

Ублюдки

Памяти Героя Советского Союза 
вице-адмирала Г. Н. Холостякова
Он в огне не сгорел,
                     не пропал под водою 
и не умер от ран,
                  как не раз умирал. 
Молодые ублюдки
                убили героя, 
не на фронте -
               в квартире, с утра, наповал. 
Это просто:
            прийти, позвонить и ударить, 
удались исполнители
                    после войны - 
чтобы грамотно, трезво,
                        не в пьяном угаре, 
а потом пировать
                 на глазах у страны. 
И не пахли червонцы
                    в ладонях убийцы, 
и не нужно постылого - здрасьте! - труда, 
в орденах-то небось
                    дорогие крупицы, 
и на перстень пошла
                    Золотая Звезда. 
Переплавлена честь
                   в именное мещанство, 
стало злато геройское
                      блёстками зла. 
Даже если подобное
                   встретишь не часто, 
всё равно ведь
               история эта была. 
И доныне торгуют
                 украденной честью, 
как в России вовек
                   не пристало сынам, 
и дымятся пыжи
               возле траурной жести, 
и подносится курево
                    к Вечным огням. 
А Звезда Золотая -
                   в небесном покое, 
и её не достать,
                 не сорвать - высока! 
…Хорошо, что солдат        
                      не увидел такое 
там, в деревне Чернушки,
                         за миг до броска… 

?


[2]

***

Наверно, не в веке двадцатом, 
а где-нибудь позже, потом, 
родится поэт Семисадов 
с рогами и синим хвостом. 

За нас он придумает были, 
такое расскажет про нас, 
что вздрогнет макушкой ковыльей 
российский равнинный Парнас. 

И будут наивны - как лозунг, 
когда не особо сбылось, - 
в торжественных, праведных позах 
надежда и юная злость. 

И вряд ли поймёт Семисадов, 
а чёрт его, - может, глотнёт 
забытой, ненужной досады, 
с утра обжигающей рот. 

И став для других необычным, 
уже без рогов и хвоста, 
с настроем телячьим и бычьим 
дотащит себя до креста. 

?


[2]

***

Тяжело жилось поэту 
где-то в средние века, 
ни любви, ни денег нету, 
а цензура высока. 

Инквизитор был новатор, 
но и нечего пенять - 
даже нету виноватых, 
план-то нужно выполнять. 

И поэтик сверхурочно 
за одну пропал строку. 
Нет крамолы в этой строчке - 
но в теперешнем веку. 

Мало кто её и помнит, 
столько ныне дел других, 
величавей и огромней, 
чем какой-то давний стих. 

?


[2]

Сельский мемориал

Хотя не очень-то дешёвую 
достал, однако - повезло - 
плиту большую и тяжёлую 
повёз на поезде в село. 

И думал: «Нынче-то не в гости я 
и не в село - на край села, 
где средь бурьянного спокойствия, 
крестов, бутылок и стекла 

уснула мама. Скоро стает ведь 
холмишко, тронутый тропой…» 
И он решил исполнить заповедь 
свою - пред мамой и собой. 

Весь отпуск 
            буковку за буковкой 
он в белый мрамор набивал 
с утра, пока закат обугленный 
не проливал в траву металл. 

В последний день пришёл проститься он - 
и, одурев до немоты, 
стоял над мелкими частицами 
разбитой вдребезги плиты. 

Кому-то, значит, не понравилась 
средь ржавых прутьев и гнилья 
такая искренняя правильность, 
несовместимая, своя. 

Да ведь иного не захочется, 
как наплевать на честь и мать, 
когда по мёртвым лихо топчемся 
и по живым - не привыкать. 

И потому финал заслуженный - 
как по башке из-за угла 
тому, в ком память не остужена 
и боль, как святость, не прошла. 

?


[2]

***

История семьи моей закалена
историей страны, как бурями волна.
Мой дед в селе на трактор первым сел,
потом, в тридцатых, тоже первым «сел».
Когда вернулся дед в своё село,
сказал: - Здорово, земляки! Мне повезло:
спасибо, что меня вы раскулачили,
державу я узнал, а вы шо бачили?
Как были вы, так и остались нищими, -
он громыхал, ступая сапожищами, -
а мне за все годочки дали денежки! -
Такой он был, по матушке мой дедушка. -
Теперь гуляю, получаю пенсию… -
Весёлый был. И мне от деда весело,
от шумного вокзала неумытого,
что словно говорил: «Я вас помыкаю»,
и ото всей державной бестолковости
меж дела и повышенной готовности.
Мы выпили с ним загребского вермута
за всех родных и пораженье вермахта;
за тех, чья совесть на людей работала,
а не бездарно шлёпала, как ботало;
за маму, что рожденья двадцать первого,
забытого, убитого, безмерного;
За батю, что, давно уже не здравствуя,
не заслужил медалей, ветеранствуя.
И не в последний, значит, может, в третий раз -
за то, что деда жизнь с моею встретилась.
Ещё б на лавке посидеть немножечко
и салом закусить, да нету ножичка.
Но вермут был как вермут, а не химия.
Да здравствует история! Вот именно.

?


[2]

***

Слишком разные подходы, 
никуда от них не деться: 
вам диктует ваша мода, 
мне моё диктует сердце. 

Вы живёте без победы, 
мир полёта вам не близок, 
так не трогайте портреты 
в рамках неба золотистых! 

Впрочем, вам их не увидеть, 
вы в тенёчек убежали, 
а небесная обитель 
бережёт свои скрижали. 

?


[2]

***

Взлетел я на турник 
и сделал оборот. 
Я видел: гниль, труха, 
я знал - он подведёт. 

И всё же стал крутить 
я «солнышко» на нём 
и рухнул вместе с ним 
на землю. Перелом. 

«Неужто предаст?» Да. 
«Неужто так?» Вот так. 
Но верю до сих пор 
я в лучшее, чудак. 

В природу и в людей - 
не то что на авось, 
а хочется познать, 
хоть чувствую насквозь, 

что снова буду бит, 
но риск - моя стезя. 
Поэту на земле 
трусливым быть нельзя. 

Поэту не к лицу 
в душе иметь расчёт, 
куда, к кому пойти, 
чтоб обрести почёт. 

Уверенно гляжу 
на временных князей 
с холодных виражей 
поэзии моей. 

?


[2]

***

Неужели мы были такими всегда,
до татаро-монгольского ига,
и росла вместо роз по дворам лебеда,
вместо яблонь - осины да ивы?

Что ругаем мы попусту женщин своих,
мол, такие они неумехи,
и в кастрюлях не суп, а помои у них,
а у нас-то какие успехи?

Триста лет азиатскую лямку несли,
триста лет ублажали батыев,
поберечь не сумели ни жён, ни земли -
вот такие мы были святые.

В учрежденье ничтожную справку берёшь -
куй железо, пока не украли, -
выплывает Россия чиновничьих рож
и её подгубернские крали…

И когда, и откуда им что-то уметь?
До Москвы докатились фашисты.
Русским жёнам пришлось
                       гимнастёрки надеть
вместо шёлковых платьев душистых,

в Ленинграде из клейстера стряпать бурду
и, ко всем материнским печалям,
встать с кайлом и винтовкой
                            в мужицком ряду…
Чья б мычала, а наша б молчала.

?


[2]

***

Ты недоволен страною? Окстись! 
Где ты отыщешь такое раздолье: 
хочешь - иди инженером трудись, 
по коридорам кури на здоровье. 

Стань продавцом и швыряй на весы 
грубый товар покупателям робким. 
Если не хочешь идти в продавцы, 
где-нибудь что сортируй по коробкам. 

Во наворуешься! Впрочем, везде, 
худо ли, бедно, поможешь зарплате, 
если друзья не надуют в беде - 
те, что с тобой сообща, не внакладе. 

Официантиком мимо шагай, 
чтобы любой пред тобою стелился, 
или прохожему зуб вышибай 
стражем порядка в полночной столице. 

Ты недоволен? А где ещё ты, 
время и дело ценить не могущий, 
леность своей неумелой тщеты 
так обменяешь на добрый, насущный? 

Ты равнодушен к стране, но страна 
не равнодушна к тебе, человече, - 
учит, как сына, задаром, сполна, 
и, как жена, подбирает и лечит. 

?


[2]

В Доме литераторов

Картины дивные в багете, 
шелковый занавес воздет. 
Сказали: в гости к нам приедет 
американский президент. 

Поспешно мебель обновили 
(на это время привезли) 
и двор от мусора и пыли 
отмыли - как у них, вдали. 

Всё хорошо. Порядок в доме, 
какого не было и нет, 
и оборудован в парткоме 
разборный финский туалет. 

Там прорубили срочно стену 
и двери заперли пока. 
Как говорится, взбили пену 
от пола и до потолка. 

Люблю гостей! Предгостевое 
волненье, скатерти, цветы, 
когда гордишься и собою, 
не замечая суеты. 

Когда ж такое вижу рабство, 
иную чувствую Москву 
и презираю государство, 
в котором нынче я живу. 

?


[2]

***

В лучших традициях нашей земли, 
как бы то ни было, братцы, 
пусть мы себя ублажить не смогли, 
побережём государство. 

Будут сыны, да и внуки сынов - 
новых столетий паяцы, - 
белое небо, как бог без штанов, 
станет над ними смеяться, 

если не смогут они отыграть 
роль вековечную стражей, 
если рассыплется в бурю тетрадь 
всей хронологии нашей. 

?


[2]

***

Мой зимний парк - я в нём брожу один 
в вечерний час, московский гражданин. 
Тропа любви моей заметена, 
от стужи сжалась в ниточку она. 
Легла с утра просторная зима 
и придавила дымные дома. 
И, как металл, как точная строка, 
часы Кремля звучат издалека. 
Живёт держава, тяжела как танк. 
А коли танк на сторону, на трак, 
на многотонной скорости скользя, 
начнёт сползать - остановить нельзя, 
и потому нужна ему рука, 
держащая штурвал наверняка. 
Но это я, я думаю вот так, 
а кто-то скажет: «Слушай, ты, чудак, 
не всё ль равно, сползёт он или нет, 
не тот, так этот обозначит след?» 
И всё-таки я думаю о том, 
чтоб танк не оказался под мостом… 
Мой зимний парк, иду по февралю 
и ради лета я тебя люблю, 
люблю твои мохнатые кусты, 
пушистые, как в тропиках, цветы, 
июльскую зелёную Москву - 
я ради лета только и живу. 

?


[2]

Русское кладбище

Вл. Солоухину
Я был во сне. Я жил в Париже. 
Хочу поверить: наяву 
плыву к нему, 
но сон приближу - 
увижу, что не доплыву. 

Париж воздушен, он в полёте, 
как в облаках земля сама, 
и в подвенечной позолоте 
его небесные дома. 

И всё же это сновиденье 
(о чём шумишь, ночной Париж?) 
не заслонило впечатленья, 
какого сам не сочинишь. 

Я неприкаянно поехал 
к иным деревьям и кустам, 
туда, к несбывшимся победам 
и окончательным крестам. 

…Лежат корниловцы, дроздовцы, 
подъесаулы и князья, 
Иван Шмелёв, поэт Ростовский - 
разновеликая стезя. 

Лежит ухоженная старость 
под знаком вычеркнутых лет, 
в каких от гордости осталось, 
что этот старец был кадет. 

В граните выбиты погоны… 
И старый сад, и сонм ветвей - 
как увядающая крона, 
одна, отдельно от корней. 

Непротивленцы, и убийцы, 
и ненавистники всего, 
с чем я на свет уже родился, 
не повторяя никого. 

С каким бы прежде отвращеньем 
я б эти надписи читал, 
хотя и ныне всепрощенье - 
не мой заветный идеал. 

Не то что жалость, но, не скрою, 
не то что ненависть к врагу, - 
ко мне приблизилось такое, 
что и назвать я не могу. 

Неузнаваемое чувство, 
и камни давят тяжело, 
так что от боли не очнуться, 
как будто памятью свело. 

И я из тьмы однообразной, 
из жёсткой слабости своей 
вхожу в Париж - роскошный праздник 
холодных бунинских аллей. 

?


[2]

***

Земля подвинулась на градус, 
и заработаны права 
на два «Георгия» за храбрость 
и пулю в сердце за слова. 

А у другого -- всё прелестно: 
эпоха, родина, семья, 
и песня - жизнь, 
и жизнь - как песня, 
и в песне место для себя. 

О человек, ты историчен 
происхожденьем и душой, 
живёшь - уже категоричен, 
земле и небу не чужой. 

И песня - жизнь, 
и жизнь - как песня, 
и нету имени потом, 
но самому себе известен 
был неизвестный под крестом. 

?


[2]

Интернат

Детдомовские ребята 
мне задают вопросы 
о космосе и ракетах, 
о лётчиках и стихах. 
Детдомовские ребята 
не голодны и не босы, 
не то что послевоенные - 
теперь такое не так. 

Их стриженые головёнки 
над чистенькими столами 
рядами, словно опёнки, 
внимательные, глядят. 
У них есть папы и мамы, 
они это знают сами, 
и оттого тяжельше 
и терпеливей взгляд. 

Они в интернате нынче, 
детдомовские ребята, 
иное в ходу названье, 
и время теперь не то, 
но хочется им, однако, 
чтоб было святое свято, 
они задают вопросы 
и лишь не спросят: - За что? 

Кому-то пишет мамаша, 
а то и придёт, живая, 
зелёной денежкой хрустнет 
на вафли и шоколад… 
Мальчишки строгают доски, 
девочки вышивают, 
фамилию космонавта 
носит их интернат. 

Ненайденные ответы, 
неспрошенное - не дома, 
и не у кого дознаться, 
хоть есть кому написать 
и рядом люди хорошие, - 
мне это всё так знакомо, 
но я не изведал чувства 
отца ненавидеть, мать. 

?


[2]

Гибель Гагарина

Надоели сказки бездарные - 
столько россказней и легенд, 
надоели сплетни базарные, 
облепившие монумент. 

Столько липких, нетрезвых слухов! 
Но сейчас не об этом речь, 
и, как он бы, собравшись с духом, 
я хочу эту ложь пресечь. 

Замолчите, не смейте, слышите! 
Он пилотом был до конца. 
Если вам это можно - выпивши, 
он нигде не терял лица. 

Я скажу о нашем Гагарине 
без ненужных слёз и «ура». 
Он летал на такой развалине, 
что давно на свалку пора! 

Был не раз мотор в перечистке, 
три ресурса давно прошли. 
Неужели во всей Отчизне 
лучших крыльев ему не нашли?! 

Тут не техники виноваты - 
весь отряд летал на таких, 
на гробах, изъятых когда-то 
из частей из лётных других. 

Понимаю - в любом хозяйстве 
нужен разум и глаз да глаз. 
Всероссийское разгильдяйство 
столько раз убивало нас. 

Кто-то тихо живёт на пенсии, 
нету двух убитых друзей. 
Написали о Юре песни 
                     и - 
позабыли открыть музей. 

Мама всё ходила с ключами, 
всё стояла в пустых углах, 
где завьюженными ночами 
Юру нянчила на руках. 

Чьи-то руки не доходили 
до крестьянских этих дверей, 
лишь у мамы хватило силы 
укрепить табличку «Музей». 

Я хочу, чтоб избушка эта 
стала собственностью Земли, 
чтобы жители всей планеты, 
сняв ботинки, в горницу шли. 

Ни печалью, ни горькой правдой 
сына матери не вернуть. 
Пусть ей будет тихой отрадой 
к Юре в гости вселенский путь. 

1969


[2]

***

А. Ф. Сергееву
Недорубленный лес вырастает, 
недобитая сволочь живёт, 
собирается в хищные стаи 
и себя именует «народ». 

Им нисколечко вовсе не стыдно 
за развальную сущность свою, 
лишь бы небо наполнило сытно 
золотого мещанства бадью. 

С ног на голову правду поставят, 
изуродуют памяти суть, 
ту, где ветер, былое листая, 
их сумел со страницы смахнуть. 

?


[2]

***

Народ наговорился всласть, 
напелся песен запрещённых, 
уже и власть ему - не власть, 
и ни поэтов, ни учёных. 

А дальше что? Какая честь 
персоной выглядеть приличной, 
зачем-то быть, и спать, и есть, 
мечтать о тряпке заграничной? 

А дальше что? А всё с нуля, 
ничтожность мысли и поступка. 
Нет полушарий. Есть Земля, 
Земля, лишённая рассудка. 

Во тьме опять родится он, 
и реки алые прольются, 
и вновь откроется закон 
эпохи войн и революций. 

?


[2]

***

Глянет на землю - как с нею быть? - 
луч из-под неба гневного. 
Хочется очень кого-то любить, 
только любить уж некого. 

Пусть и беспомощен окоём. 
Читаем ли, смотрим ли фильмы, 
подробней и тягостней узнаём, 
какие были плохие мы. 

Пора от лозунгов поостыть 
сторонникам дела огромного, 
но хочется всё ж кого-то любить, 
как было - 
           Чкалова, Громова… 

?


[2]

Сотворение мира

Михаилу Алексееву
Когда иду в ночи по набережной Волги
и тёмная вода белеет под луной,
я думаю о том, что люди, а не боги
крестили этот мир в купели ледяной.

Никто из них себя по книгам не размажет…
Как честно улыбается мой батя без наград!
И рядом, со стены, глядит красавец маршал,
а я ему не сын и даже не солдат.

На каменных тетрадях события сотрутся,
но Сталинград проклюнется
                          скрижалью вечных лет,
поскольку слово «Родина»
                         я говорю по-русски,
поскольку не за пфенниги я покупаю хлеб.

?


[2]

***

О сколько раз шагал 
доверчивый Иван 
под ласковый оскал 
в предательский капкан! 

Служил - не кто, а сам 
в тяжёлых сапогах 
земле и небесам 
на чёртовых местах. 

Потом растаял он 
за глобусом большим, 
туманом растворён, 
своим или чужим… 

Я всем народам брат. 
Обиду не стряхну, 
когда мне говорят 
неправду про войну. 

Но есть у русских суть, 
вселенская стезя. 
Нас можно обмануть, 
а победить нельзя. 

?


[2]

Звезда

Не принял Сталин Золотой Звезды. 
Сказал: - Её вручают за геройство, 
за ратные, нелёгкие труды 
на поле брани, в битве, а не просто. 

Его лишь рисовали с той Звездой 
художники, лукавя на портретах, 
и хоть народ не знал тогда про это, 
сиял он для народа - золотой. 

Не так-то просто в лести устоять, 
а тут - генералиссимуса званье, 
Москву решили 
              Сталином назвать - 
он запретил такое пожеланье. 

Ну а Звезду - не взял, не захотел. 
Когда уйдёт он, 
                то к подушке алой 
её приколет Наградной отдел, 
чтобы она посмертно заблистала. 

1972


[2]

Зачем срубили…

Зачем срубили памятники Сталину? 
Они б напоминали о былом 
могуществе, добытом и оставленном 
серьёзным, уважаемым вождём. 

В любое время и во время оно 
стоять на мёртвом - боже упаси! 
Покойника, по древнему закону, 
не принято тревожить на Руси. 

По мёртвому ходить не полагалось, 
могилу разворачивать - грешно. 
Такая нам история досталась - 
России вечно что-то суждено. 

И столько было у неё величеств! 
Мне как-то дед сказал: - Помаракуй, 
всё культ да культ… 
Была такая личность - 
и потому, наверно, был и культ. 

И что вы там о нём ни говорите, 
как ни судите горько, горячо, 
оставил он шинель, потёртый китель 
да валенки подшитые ещё. 

Но он к тому ж оставил государство 
с таким авторитетом на земле, 
что, милый мой, тут некуда деваться - 
себя представьте хоть на миг в Кремле. 

И всё, что обозначил он устами, 
под стать ему лишь было одному. 
- Какой ты Сталин? 
Я ещё не Сталин! - 
говаривал он сыну своему. 

И на священной каменной трибуне 
в седой мороз седьмого ноября 
он верил в тех, что верили в июне, 
спокойно о победе говоря. 

Какая ж клокотала в нём природа 
и как он исполински понимал, 
когда здоровье русского народа 
он высоко над миром поднимал! 

Неужто так же сумрачно и тихо 
он убивал на русском языке, 
какую правду он унёс, владыка,  
в своём рябом, оббитом кулаке? 

Она первична, правда, а не слава, 
она за ним стояла у руля, 
её не свалишь краном с пьедестала 
и не зароешь даже у Кремля. 

Мы знали правду, дети перелома, 
мы, дети безотцовщины, войны, 
в кирпичных городах и на соломе 
его улыбкой были спасены. 

Быть может, мы любили безответно - 
к такой любви не прикоснётся тлен. 
Мы Сталина любили беззаветно, 
какую веру дали нам взамен? 

Мы верили, а веру убивали… 
Но от неверья трижды тяжело, 
и «Сталин - наша слава боевая» 
мы пели вызывающе и зло. 

Уже нам просто верить надоело, 
уже нам подоспело всё узнать. 
Не наше дело - это наше дело, 
как будто маму обижают, мать. 

И правда, перечёркнутая кровью 
отцовских непридуманных времён, 
то наша правда, кровная, сыновья, - 
мы были б хуже, если бы не он. 

Мы очень непростое поколенье, 
нам донести тот пламень и накал, 
чтоб первозданно полыхало «Ленин», 
чтоб обжигал «Интернационал»! 

На наши плечи падает Россия, 
на молодость надеется сейчас, 
так думайте ж, ребята непростые, - 
теперь никто не думает за нас. 

Да будет шаг наш точным и могучим! 
И это вера, а не просто крик. 
За это гибли лучшие из лучших, 
и гибли от врагов и от своих. 

А кто ходил Но Мавзолею Ленина 
и получал особые пайки? 
Но, если спросят наше поколение: 
- А были ль вообще большевики? 

Я знаю их. 
Они меня растили. 
Горело свято на дверях «Партком». 
Несытые строители России, 
я тоже с детства был большевиком. 

Как все, я грыз макуху с аппетитом, 
и счастлив был, 
и гордый был, как все. 
Я сын его. И я необъективен. 
Ведь это ж не о ком-то - 
                         об отце. 

1959-1965


[2]

***

Он отца не пустил на порог, 
потому что боялся и тени 
человека, который, как бог, 
наблюдал за его поведеньем. 

Он отрёкся тогда от отца, 
а потом, успокоясь немного, 
чтоб в себе заглушить подлеца, 
всё свалил на другого, на бога. 

Потому что во имя идей 
тот, кому он легко поклонялся, 
не щадил ни себя, ни людей 
и открыл в нём не душу, а мясо. 

Чтоб отца своего - каково! - 
а потом и усопшего бога… 
И похвалит иная эпоха 
разрешённую храбрость его. 

?


[2]

***

«Прости меня, мама, я больше не буду», - 
так просятся эти слова - 
я снова сегодня скажу их, как будто, 
как будто ты снова жива. 

Прости меня, мама моя молодая. 
за то, что не стал я таким, 
как думала, в школу меня провожая, 
как видела чувством своим. 

Прости меня, мама… 
                     Кому говорю я? 
Тебе. Но ведь это не ты. 
Уже не избрать мне дорогу другую 
и мамы моей не найти. 

Я пол подмету, я помою посуду, 
я стану на батю похож. 
Прости меня, мама, 
                   я больше не буду, 
а если и буду, - так что ж… 

?


[2]

***

Хватит издеваться над Россией, 
гордые собратья и друзья! 
Словно ветер правит парусиной, 
поплыла от матери семья. 

У самой всего недоставало, 
в доме пусто, мир или война. 
Лучшее она вам отдавала 
в самые такие времена. 

Ничего не требует наградой, 
только слышит издали упрёк. 
Так, наверно, сын неблагодарный 
маму не пускает на порог. 

От былых друзей не жду привета, 
а теперь - скорей наоборот, 
но по праву русского поэта 
не позволю трогать мой народ. 

Надоело вместе - уходите! 
Как-нибудь, однако, проживём 
и свою всеобщую обитель 
превратим в надёжный отчий дом. 

Кто-то будет радоваться очень 
и опять сумеет упрекнуть 
ту, что хлопотала днём и ночью, 
чтобы деткам справить лучший путь… 

?


[2]

***

Ползёт над тайгой пожарный дым, 
медленный, как печаль. 
Не знаю, что будет с народом моим, 
но мне его очень жаль. 

Жаль, что столько он принял бед 
не толечко за себя, 
а многим ещё и тепло, и свет 
отдал, здоровье губя. 

Даже если ему ни к чему - 
экий чудной народ! - 
никто не скажет спасибо ему, 
а скажут наоборот. 

Отцы нам хотели счастья скорей, 
открыли такую даль! 
Нам жаль сыновей и жаль дочерей, 
себя, как прежде, не жаль. 

?


[2]

***

Истерзанная, снежная земля. 
Мои отцы, мои учителя 
не говорили: «Родину люби», - 
а просто жили, 
подвиг совершили. 
Страны незарубцованные были 
срослись со мной - 
попробуй отруби. 

?


[1]

Главное чувство

Я хочу, чтобы гордость была за страну, 
чтоб красивым был прожитый день, 
чтоб заснуть у хорошего чувства в плену, 
вспоминая хороших людей. 

Я гордиться хочу! 
                  Я для этого рос 
и готовил себя для побед, 
потому что изведал до счастья, до слёз: 
выше славы Отечества - нет. 

Как другие, не знаю. 
                     Хочу одного: 
те, кого полюбил за восход, 
за роскошное слово и за мастерство, 
незнакомцы и други, - вперёд! 

?


[1]

***

Прошёл снегопад. Потеплело. 
Расчищу дорожку с утра, 
и сразу за дело, за дело, 
за дело, ребята, пора. 

Я сам над работой своею - 
как бы от безделия щит. 
Никто за меня не успеет, 
никто за меня не свершит. 

Другое пусть могут другие, 
я всем пожелаю добра, 
щемящего чувства «впервые» 
и сладостной муки пера. 

?


[1]

***

Я иду на обгон, 
                а дорога скользка и разбита, 
разминуться нельзя - 
                     обогнать или встречному в лоб. 
Лучше тихо плестись 
                    и доехать, как все, - не обидно, 
но зачем я живу, или жил, 
                          и выдумывал, чтоб 
оставаться в хвосте 
                    за ревущей, чадящей, 
                                         коптящей, 
бесконечной толпой 
                   устремлённой машинной страды? 
Я иду на обгон, 
                чтоб уверовать в риск настоящий, 
чтобы слева направо прорваться, 
                                лететь впереди. 
А зачем впереди? 
                 Вот я еду один, 
                                 но недолго 
и опять обгоняю, 
                 холодный азарт распалив, 
остро, гневно, ракетно 
                       лечу в горизонт, как иголка, 
чтобы там проколоть 
                    предзакатного неба нарыв. 
Пусть плеснёт наболевшее 
                         гноем последним и зноем, 
а дорога-то вся, 
                 и не нужен был этот обгон. 
Но себя превозмог. 
                   И над ширью души - 
                                      голубое, 
как в полёте, прекрасное, чистое… 
                                    Мой небосклон! 

?


[1]

***

Не все поэты признаны в народе, 
но все среди порядка и бузы, 
все равные, всегда в одной колоде - 
шестёрки, дамы, короли, тузы. 

И жди любого хитрого подвоха, 
любого вознесенья и пинка, 
покуда с целой вечностью эпоха 
играет в подкидного дурака. 

И королями битые валеты 
безжалостно отброшены в отбой, 
но в пику им пиковые пикеты 
вперёд выводит мелочь за собой. 

Она ползёт нахально и настырно, 
не думая о том, что на руках 
у вечности бесспорный туз козырный - 
эпоха остаётся в дураках. 

Но под финал, замаслена, потёрта, 
казалось бы, откуда и взялась, 
выигрывает партию шестёрка, 
шестёрочка, которая не в масть. 

И, значит, победителей не судят. 
Когда уйдёт эпоха отдыхать, 
грядущее нас всех перетасует, 
чтоб с новыми поэтами сыграть. 

?


[1]

***

Мне кое-кто не подаёт руки - 
не те, рукою чьею дорожу я, 
ценю их дружбу, крепкую, большую, - 
а те меня обходят за стихи. 

На поле Куликовом в полдень людный, 
на празднике, где были стар и мал, 
за то, за что руки не подают мне, 
седой солдат мне руку целовал. 

Он тяжко опустился на колени, 
своих-то рук в бою лишился он… 
Я говорю не ради самомненья, 
а ради правды будущих времён. 

Оно большое, поле Куликово, 
как будто перевёрнут небосвод, 
сойдутся два невысказанных слова, 
и там посмотрим, чьё оно возьмёт. 

?


[1]

***

Убитыми были поэты, 
которые сами ушли. 
Насильственной кровью согрета, 
сокрыла их тайна земли. 

Забытые, в дальнем покое, 
волшебной не тронув струны, 
они прорастали строкою 
на белом просторе страны. 

Однако убили когда-то, 
и не был никто виноват, 
как будто последняя дата 
вписалась сама, наугад. 

?


[1]

***

Птиц летящих люблю над деревьями голыми,
только почки воскресли, и гнёзда видны,
а в душе - будто снова шагаем из школы мы
по набухшей дороге просторной весны.

Вот и первыми грозами небо разломлено,
и холодные тучи над нами сошлись,
и растерзано небо, разъято, размолнено,
словно вся наша в будущем взрослая жизнь.

?


[1]

***

О русская литература! 
Да что же с тобой, наконец? 
Любая продажная шкура 
нашла в тебе свой бубенец. 

И тащится в гору савраска, 
в пути покосились кресты, 
и надписи «Пушкин», «Некрасов» 
остались у прошлой версты. 

Доколе ж такое, доколе? 
Мой тёртый народ на земле, 
до боли, до медленной боли 
ты сам рассказал о себе. 

Не ты ли весомо и веско 
по мукам обиженных сёл, 
по стонам парадных подъездов 
несытую музу провёл? 

И ты не заметил в дороге, 
в своём одиноком пути, 
как много налипло на дроги, 
мешая савраске идти. 

Хотя бы разок оглянуться, 
чтоб видели: знаю, слежу, 
хотя бы кнутом замахнуться, 
хотя бы поправить вожжу! 

?


[1]

Вечер поэзии

Меня прожекторные пятна 
слепят, щекочут, бьют под дых. 
Стою над залом неприятным 
в чужой стране, среди чужих. 

Юнцы, папаши и старушки… 
Тут только высвети строку - 
глаза в глазницах, как лягушки, 
уже готовятся к прыжку. 

Ну почему вы так хотите, 
чтоб мы забыли про войну, 
чтоб оборвались наши нити 
с отцовской доблестью? 
                       Ну, ну. 

Я сын войны и революций, 
а вы - эпохи торгаши, 
и мне не нужно контрибуций 
от вас для раненой души. 

Но мой отец, возмездьем рея, 
бомбил в горячие года 
и ваши гнусные идеи, 
и ваши злые города! 

Я тоже знаю жизни цену, 
а он расстался со своей, 
чтоб я взошёл на эту сцену 
и обнял истинных друзей. 

?


[1]

***

Если бы всё, как нам правильно жить, 
в томе едином собрать, изложить! 
Чтоб уместились в книгу одну 
главные мысли про мир и войну, 
чтобы она, как учебник, как мать, 
лучшее в каждом могла воспитать. 
Взял и раскрыл и, как личный секрет, 
сразу нашёл подходящий совет. 

Но не придумали книги такой, 
нету пока что её под рукой. 
Сам ты - как книга, верней, черновик, 
может быть, самой волшебной из книг. 
Вот и пиши, и работай над ней, 
не оставляя свободных полей. 
Всю заполняй черновую тетрадь, 
чтобы по строчкам своё отобрать. 
И на тропинке, исследуя жизнь, 
плюнув на камушек, не поскользнись. 

?


[1]

***

Отрешиться от мыслей разных, 
оторваться от всех затей, 
в первый раз окунуться в праздник 
хоть бы на день, как у людей. 

Тяготят не то что заботы, 
а какая-то мелкотня: 
то ли я обокрал кого-то, 
то ли жизнь обделила меня. 

То ль в душе натура вторая 
обозначилась, и тайком 
чьё-то счастье я подбираю, 
как монеты на дне морском… 

Удался бы бездумный отдых, 
если б не терзала меня 
Перед теми, чьё имя - подвиг, 
неискупленная вина. 

?


[1]

***

…И снится мне ночь грозовая, 
дорога, бурьянный восток, 
как будто к доске вызывают, 
меня вызывают врасплох. 

Я в жизни не помню такого, 
всегда я сухим выходил, 
а тут - недостаточность слова, 
и знаний, и творческих сил. 

И ливень, и ночь грозовая… 
Тропой, как по руслу реки, 
шагаю и даже не знаю, 
чем кончатся сон и стихи. 

?


[1]

***

Холодная Москва, 
со снегом в октябре, 
хрустящая трава 
на выцветшей заре. 

На зелени живой 
куски зимы лежат, 
гремит по мостовой 
железный листопад. 

Когда ж в тумане лес 
и дождичек парной, 
зима зовётся здесь 
то летом, то весной. 

Но любим мы поля 
с осинами вдали. 
Нещедрая земля, 
мы правнуки твои. 

Сыны твоим степям 
с погостами на них - 
не выбирать сынам 
родителей своих. 

?


[1]

***

Мой школьный Новый год, 
как парус, проплывает 
бессонной белизной 
в светлеющем окне. 
Я знаю наперёд, 
что чуда не бывает, 
и всё ж во все года 
да будет он во мне, 

мой школьный Новый год. 
«Любовь - не струйка дыма», 
«В письме упрёка нет», 
и нет ещё потерь. 
И вот меня зовут, 
и я шагаю мимо 
танцующих друзей 
и выхожу за дверь. 

Мой школьный Новый год. 
Игра была такая: 
выходишь в коридор, 
и кто-нибудь за всех, 
твои наперечёт 
черты перебирая, 
расскажет о тебе, 
какой ты человек. 

Мой школьный Новый год 
у Светки на квартире. 
Хозяйка - маркизет 
и мамины чулки. 
Родители придут 
не раньше, чем в четыре, 
итак, «упрёка нет», 
и рюмки высоки. 

Мой школьный Новый год, 
подросток неуклюжий. 
Недремлющий рассвет, 
и снег, как крем-брюле. 
Мой школьный Новый год 
идёт по тонким лужам, 
шагает столько лет 
в молдавском январе… 

?


[1]

***

Простясь с любимой, сделай ей добро, 
такой подарок, чтобы не узнала, 
что это ты. Пусть светится пестро 
пред нею мир, который был так мало 

и так недолго, словно школьный вальс, 
и чувство, что внезапно осенило. 
Простясь с любимой, сам прости хоть раз 
её одну за всё, что с вами было. 

?


[1]

***

Разводится пара. Настала пора 
нести заявленье о том, что 
закончена, не получилась игра 
и видеть друг друга им тошно. 

Как молью дублёнка, изъеден уют, 
и вот он - единственный выход. 
В казённой приёмной, тоскливые, ждут, 
когда предыдущие выйдут. 

Она в инвалютном атласном платке 
за ним наблюдает украдкой, 
изящною ножкой в тугом сапожке 
качая с иронией шаткой. 

Он в дверь заглянул: 
- Там нельзя ль поскорей? - 
и сел за искляксанный столик. 
Доносится из неприкрытых дверей: 
- Мещанка… Ханжа… Алкоголик… 

Он молча открыл огоньковский кроссворд, 
не глядя, спросил авторучку. 
Она протянула. 
И вдруг: 
- На развод! - 
и дверь засмеялась певуче. 

Они поднялись и в проёме дверном 
исчезли. 
И вышли отдельно. 
Насильно спокойно под зимним окном 
качнулись их зыбкие тени. 

?


[1]

***

Сорок женщин говорили мне «люблю», 
двадцати из них я то же говорил, 
сорок образов я в памяти леплю, 
и на большее, пожалуй, хватит сил. 
Ни одну не разлюбил я до сих пор, 
я совсем не понимаю - разлюбить, 
ходят женщины по свету - мой позор, 
разве знал я, что такое может быть? 
Разве знал, когда я плечи целовал, 
что уходишь ты моею навсегда 
в этот памяти неверный карнавал, 
в те грядущие, щемящие года? 
Разве знал я? Никого б не полюбил, 
что мне эта распрекрасная любовь, 
коль тебя я тоже отдал на распыл - 
сорок женщин расправляются с тобой. 
И летят они, что ангелы в аду, 
и кружат, невыносимо не грозя, 
и всё ниже, и всё ближе - пропаду! - 
окунаются они в мои глаза. 
Ты проходишь как святая среди них, 
и любая умолкает пред тобой. 
Так мучительно завидует двойник, 
понимающий, что он-то не герой. 

?


[1]

***

Женщина уходит от поэта - 
значит, ей совсем не до того, 
значит, ей с рассвета до рассвета 
не нужна поэзия его. 

Он сумеет выжить и очнуться 
и обиду не возьмёт на щит, 
но другое, радостное чувство 
прошлая любовь ему горчит. 

Искренне, доверчиво, невольно 
вечно ищет женщину поэт, 
словно никогда ему не больно, 
будто прозы не было и нет. 

?


[1]

Люба Горянская

Ровной зелёною ряскою 
рядится пруд в сентябре. 
Где же ты, Люба Горянская, 
первый звонок во дворе? 

Солнышко розовым яликом 
в тучах неспешно плывёт. 
В новых портфеликах яблоки, 
встречи у школьных ворот. 

Светло-небесные бантики, 
и на уроках, таясь, 
помнишь, играли мы в фантики - 
так не играют сейчас. 

Дни ещё кажутся тёплыми 
над погрустнелой землёй, 
и на приволье за стёклами 
дождик летит золотой… 

?


[1]

***

В Кишинёве, в кафе, на стеклянной веранде 
ты рассыпала бусы, и я собирал, 
пробивались лучи сквозь окно в винограде, 
и хрипела в углу радиола «Урал». 

Комсомольское озеро. Лето. Девчонка. 
Под лучами кудряшки, и платье в цветах. 
Если встречу тебя, если вспомню о чём-то, 
то сперва, то сначала я вспомню вот так: 

на Садовой, на Щусева, на Пирогова, 
в Кишинёве, что ныне чужой и ничей, 
столько света в листве, как июль, золотого, 
что доныне осталось немного лучей… 

?


[1]

***

Мокрые крыши осени, 
мёртвые крылья утрат. 
Мы наконец-то бросили 
наш почернелый сад. 

Мы наконец не рядышком, 
нам наплевать на всех. 
Вьюгой не упорядочен, 
мечется первый снег. 

Сыплется снег на трубы, 
падает, голубой. 
Любо или не любо, 
Я уже не с тобой. 

Любо или не любо, 
только уж не тебя - 
прошлое в стылые губы 
я поцелую, скорбя. 

?


[1]

***

Мне тридцать три. 
                  Да, возраст мой таков 
как середина лета золотая. 
«Смотри - распнут!» - 
                      заметил Михалков, 
наверно, знает, как это бывает. 

А я воспринимаю жизнь шутя 
там, где смеются многие сквозь слёзы, 
зато серьёзен и не весел я 
там, где другие вовсе не серьёзны. 

Иду легко и твёрдо по Москве, 
грехов больших не знаю за собою, 
ни злобы, ни обиды в голове. 
Развёрнута душа, как поле боя. 

1974


[1]

***

Человек, запевающий песню, 
ты рискуешь непонятым стать, 
если песня забыта и если 
не умеют её подпевать. 

Человек, поднимающий знамя, 
ты рискуешь своей головой - 
прохрустит скорлупой под ногами, 
под бегущей, безликой толпой. 

?


[1]

***

Век! 
Собираются премьеры 
и на ротондах короли 
и обсуждают полумеры 
успокоения земли. 

И придаёт значенье пресса 
сусальным их коммюнике, 
и величается прогрессом 
флажок к флажку, рука в руке. 

И осетра несут на блюде 
дипломатической игры… 
Но кровь течёт. Но гибнут люди. 
И все бессильны осетры. 

?


[1]

Сарматы

Виталию Севастьянову
Светловолосы и голубоглазы, 
в плечах крепки и ростом высоки, 
с душой не для дешёвого показа, 
грядущие орловцы, туляки - 
сарматы мы! 
Живём в домах, как люди, 
а что вдали слыхали вы про нас - 
что кашу варим в глиняной посуде, 
секрет железа держим про запас? 
Пускай ещё умеем мы не столько, 
как вы, 
но взгляд, 
вы видите наш взгляд? 
Плюгавые воители Востока, 
пигмеи-скифы нас не покорят. 
Тревожно ржут стреноженные кони, 
но, коль рванёт поводья наша рать, 
метровый меч у каждого в ладони - 
двумя руками скифу не поднять. 
Мы вам добудем землю этой грудью, 
сшивая из кусочков и кусков, 
пускай потом история забудет 
шестнадцать наших доблестных веков, 
житьё-бытьё, и славу, и культуру, 
взойдёт над черепками трын-трава, 
такую вам дадут литературу, 
чтоб с нами вы не помнили родства. 
Но мы шагаем будущею Русью 
к вам, высоко взлетевшие братьЯ, 
и не костяшки счётов - держим гусли 
и песни знаем, наши, без вытья. 
Восходит к богатырскому рассвету 
в шеломе несгибаемая стать, 
и, как потомков звёздную ракету, 
её, коли пошла, 
                не задержать. 

?


[1]

***

Что-то стало с природой твориться - 
ничего никому не скажи, 
смотрят ветки, как хищные птицы, 
и с гадюками дружат ужи. 

И от них происходит потомство 
ледяных, ядовитых кровей, 
тишины и шипенья питомцы, 
только разве слегка порябей. 

И ползут полноценные змеи 
с безобидным шуршаньем: «Мы тут!» 
Различать их ещё не умею, 
но они меня сами найдут. 

?


[1]

Нищий

Декабрьский полдень московский, 
утоптанный, звонкий мороз. 
Кончается год високосный, 
и месяц висит, как вопрос. 

Со мной красногубый могильщик, 
здоров, как таврический вол. 
Я выдал ему из наличных, 
и он меня к цели привёл. 

Деревья, решётки, сугробы, 
и градусов двадцать вполне. 
Я сам ни за что не нашёл бы 
в торосах могил, в глубине. 

Кирпичная глина со снегом, 
участок, других потемней, 
табличка из жести о неком, 
и мелкие буквы на ней. 

Вот так удаётся зарыться, 
а был на виду на веку. 
Огромная мышь, полукрыса, 
с бугра прошуршала к венку. 

Проступок её не из грешных, 
наверное, кормит мышат, 
а здесь от поминок поспешных 
недавние крохи лежат. 

- И гроб-то какой нехороший, - 
могильщик почти горевал. - 
Я красным обил его всё же, 
начальник ведь был, генерал. 

На «рафике» свёз до ограды. 
Немного там зябло людей. 
Все молча. И я не оратор - 
забил и зарыл поскорей. 

А впрочем, да что там - а впрочем? 
Учился, страдал, воевал, 
и сам был когда-то рабочим, 
и честно кусок добывал. 

Когда ж он качнулся к паденью, 
с какой голубой суеты, 
когда началось погребенье 
и совести, и правоты? 

Об этом в газетах ни фразы, 
а было лишь кратко: «Лишить». 
Подписывал раньше приказы, 
себе приказал долго жить. 

И не было вовсе начала, 
а только средина была, 
которая что-то вручала 
и так же привычно брала. 

Неужто, когда полселёдки 
мой батя в полёт получал, 
из послевоенной похлёбки 
ты лишнюю порцию крал? 

Строители красной России 
отец мой двужильный и мать… 
В шесть лет у меня дистрофия, 
спасать ли везут, помирать… 

В ту пору небось ты страшился 
чего-то, кого-то… Во-во. 
За миг, как на пулю решился, 
взошло правосудье его. 

Из облака, яркий, как осень, 
медальной чеканки овал, 
что в бедах, на фронте и после 
в безвыходье сил придавал. 

Забытой отвагой навеян, 
в погонах таких - ой-ё-ёй! - 
прошёлся по даче твоей он 
солдатской шинелью простой. 

Он каждую роскошь отдельно 
разглядывал и наконец 
сказал: «На народные деньги. - 
И трубкою пыхнул: - Подлец!» 

И было иначе едва ли, 
коль сам ты, сиятельный вор, 
когда отовсюду прогнали, 
исполнил его приговор. 

Я знаю - на страхе держаться 
не дело. Чуть что - и под дых? 
Однако пока ещё, братцы, 
да здравствует страх для таких! 

Пусть будет им изморозь летом, 
пусть знают друзья и семья… 
А этот? Ну что же об этом - 
он сам подытожил себя 

в разряд окончательно нищих - 
ни памяти и ни следа, 
пока не укажет могильщик, 
никто не найдёт никогда. 

?


[1]

***

Я уснул и попал в заповедник воров, 
если б кто рассказал, не поверил, 
там воров развелось, как в лесу комаров, 
даже днём запираются двери. 

Продавщицы на толстых коротких ногах, 
что в капроне с колбасами схожи, 
выносили привычно авоськи впотьмах, 
трудовые успехи итожа. 

И со стройки, мечту разделив на троих, 
убирали паркет - шито-крыто! 
Крали строки поэты у братьев своих, 
композиторы - песни и ритмы. 

Крали доски, ботинки, детали машин 
и с вином, и с бензином канистры, 
место в вузе и должность, 
и так, для души, 
воровали завхозы, министры. 

Пусть грозили законы с неласковых пор, 
но хотелось хоть что-нибудь, что-то 
увести и присвоить: не пойман - не вор, - 
хоть простой карандашик с работы. 

Благо, было кругом всенародное всё, 
и богата земля, и обильна, 
тянут, тянут, никак не растянут её, 
да ведь тянут своё - не обидно. 

Но пришёл к управленью крутой человек, 
он привычкой веков не смутился 
и по пальцу велел отрубать, да у всех, 
невзирая на званья и лица. 

Я не помню великой расплаты финал. 
Испугались? А может, не слишком? 
Но среди палачей я внезапно узнал 
знаменитого прежде воришку. 

Он лукаво с помоста подмигивал мне 
и подбрасывал срубленный палец, 
и толпою брели к справедливой резне 
те, что за день сегодня попались. 

Я проснулся и мигом ладони разжал - 
пальцев было по пять, как ни странно, 
я увидел вокруг торопливый вокзал 
и у ног не нашёл чемодана. 

?


[1]

Злободневные стихи

День промчался - не возвратить, 
но и завтра не за горами. 
Если мы перестанем пить, 
перестанут закусывать нами. 

Мы узнаем свои права, 
прочитаем стихи и прозу, 
просветлеет мозгов листва, 
сбережённая от мороза. 

Трудно станет нас обмануть, 
подрастут смышлёными дети. 
Так и будем линию гнуть, 
никого не боясь на свете. 

?


[1]

***

Пришла пора уже, видать, 
Умом Россию понимать 
И что-то делать для того, 
Чтоб жить, как человеки, 
Не разбазаривать добро, 
Что выдано навеки. 
Не разомкнётся наша нить 
Наследства дорогого, 
Но будем чуточку ценить 
В себе самом другого. 
Я эту истину не зря 
Опять твержу наивно, 
Поскольку, честно говоря, 
Мне стыдно и обидно 
За соколиную страну, 
За тех, что пали грудью… 
И на войну свою вину 
Мы сваливать не будем. 
Неважно, сколько прожил лет, - 
За все года, что прожил, 
Пришла пора держать ответ 
Пред будущим и прошлым. 
Пришла пора, как дочь, как мать, 
Умом Россию понимать. 

?


[1]

***

Когда останусь я один 
без вас, любимых стариков, 
без ваших праведных седин, 
без точных, выверенных слов, 

с кем мне дружить, идти к кому, 
каким поверить голосам 
или других учить - чему? - 
когда хочу учиться сам. 

Таких друзей мне жизнь дала, 
и столько тайн я разглядел, 
что лучшие мои дела - 
как отблеск их державных дел. 

?


[1]

***

Я лишился родителей рано  
и умею почуять враньё, 
но придумали правду, как рану, 
про меня и про детство моё 
те, что клёшем мели тротуары, 
с мамой-папой росли без нужды 
и под хрип приблатнённой гитары 
столько плюнули злой ерунды! 

Понимаю, что тоже не сладко 
им и прочим в ту пору жилось, 
да не хуже, чем мне, и, однако, 
помню я доброту, а не злость. 

Да, я прямо глядел. Не обижу 
первых лет незабытый озноб. 
Всё, что глаз моих было повыше, 
било запросто в бровь или в лоб. 

Неужели был слеп, неужели 
обманула победная медь 
наших песен, которые пели, 
потому что хотелось их петь! 

Я, как финка, прошёл сквозь науку 
поселковой отпетой шпаны, 
подражая, однако, не уркам, 
а героям великой войны. 

У меня привилегии сына 
той страны, что не взять на испуг, - 
высока и мудра, как осина 
среди горло сжимающих вьюг. 

Хоть не видел костров революций 
и звездой не пылал в небесах, 
для кого написал - 
                   разберутся 
сами те, 
         для кого написал. 

?


[1]

***

Мне говорят: откуда, мол, младенец, 
ты знаешь то, что знамо только нам 
и позабыто бережно? 
Надеюсь, 
что не скажу в обиду старикам: 
кому давно, 
а для меня сегодня, 
кому вчера, 
а я сейчас там был! 
Я знаю свой предмет, как второгодник, 
который остальные запустил. 

В моих годах горит отцовский порох, 
мой возраст приближается к нулю, 
и снова - 
тыща лет мне, 
              а не сорок! 
Я знаю, 
потому что я люблю. 

?


[1]

***

Летописец историю пишет. 
Далеко ещё времени суд. 
Летописец смирен. Есть повыше, 
что в сказание правку внесут. 

О, могучее немногословие! 
И потомки - от них не уйдёшь - 
то, что стало когда-то историей, 
через век прочитают как ложь, 

и пройдутся по горнице с веником, 
и опять не учтут одного: 
никому не прожить современником 
и потомком себя самого. 

Современники так недалёки, 
им своя справедливость нужна, 
вырезают куски киноплёнки 
и вычёркивают имена. 

На просторной на свалке эпохи 
чей-то будущий вздох и восторг, 
и потомки - такие пройдохи - 
пробурят радиальность пластов. 

- А не лазьте, - кричат им, - не лазьте! 
мол, с такими поди докажи, 
что Лжедмитрии были у власти, 
а в истории не было лжи. 

О, как будут наивно смеяться, 
в позабытые лики плевать 
двадцать первого века паяцы, 
те, что станут копать и копать… 

1963


[1]

***

Ты мне сказал, что даже у тевтонов 
ни слова о побоище Чудском 
и что они, по всем своим канонам, 
небось бы не забыли о таком… 

А может, умолчали по причине, 
что нету вдохновенья рассуждать, 
как сгинула в неласковой пучине 
роскошно подготовленная рать? 

Они-то - ладно. Ты зачем, рождённый 
землёй хороших воинов-отцов 
и князем тем в семи веках спасённый, 
пришёл к словам и мыслям подлецов? 

И я теперь могу себе представить, 
что некто, шалунишка и пострел, 
возьмётся вдруг бестрепетно ославить 
то, что я видел и за что радел, 

и холодно, без чувства и азарта, 
он даже доплетётся до того, 
что не было, мол, князя Александра 
и вымышлены доблести его… 

?


[1]

***

В этом мире ненастном, тревожном, 
не одну пережившем беду, 
человек с героическим прошлым 
умирает на лавке в саду. 

Не гудят над страною валторны, 
не дрожит привокзальная медь. 
Человек умирает, который 
до сих пор не успел умереть. 

Сколько вас, комиссаров безвестных, 
полинялых, как выцветший стяг, 
ни в каких ни в парадных подъездах, 
ни в каких не торчавших дверях! 

Вашу скромность и ваше геройство 
не заметила в буднях страна - 
не страна, не Россия, а просто 
писаря погребли ордена. 

Воздаю вам особую почесть. 
Да к чему вам такая она? 
В ней при жизни нуждались не очень, 
а теперь и совсем не нужна. 

?


[1]

***

Ещё не всё познал я счастье 
и долго-долго проживу, 
пусть стук тревожный у запястья 
пружинит жизни тетиву. 

Какая б душу ни крутила 
неутолённая беда, 
ещё ни разу несчастливым 
я не был в жизни никогда. 

Всегда любил я жить без глянца 
и без ломоты, чёрт возьми, 
и, удивляясь, восхищаться 
неповторимыми людьми. 

?


[1]

***

Гарнизон. Тревога боевая. 
Бронетранспортёры, тягачи 
уезжают, город покидая 
грохотом в разбуженной ночи. 

И как жесть, над каждым палисадом 
небо раздирают корабли. 
Телефон свирепствует с надсадом: 
- Люди спят! Вы днём бы не смогли? 

Но дежурный грамотно спокоен, 
у него с улыбкою союз: 
- Встанете, а небо голубое! 
Это я не скоро отосплюсь. 

От реки на город наплывает 
белый летний дымчатый рассвет, 
и луна, как рана пулевая, 
всё не заживает столько лет… 

?


[1]

***

Ты качнулся смертельно, как Пушкин, 
изломав на прощанье снега, 
придавив у деревни Чернушки 
пулемётную глотку врага. 

Это ты в позабытой работе, 
почернелый, «Дубинушку» пел 
и в тонюсеньком том самолете 
через ахи Америк летел! 

Это ты был - ровесник мой старший, 
это ты был - родной человек, 
что прошёл упоённо, бесстрашно 
в свой черёд у рискованных вех 

и пронёс бескорыстною правдой 
боль и гордость мгновенных веков, 
и они тебе чуткой наградой 
подарили людскую любовь. 

?


[1]

***

Я вырос без ласк, без привета, 
не знал я ни смеха, ни слёз, 
и только колючему ветру 
меня целовать довелось. 

А вы говорите - угрюмый 
и надо, мол, быть поскромней. 
Я много о жизни думал, 
да мало она обо мне. 

Но я на неё не в обиде: 
любя, не считаешь обид, 
любя, научусь ненавидеть, 
чтоб яростнее любить! 

Я счастлив, что люди простые 
меня поддержали в пути, 
что чувство высокой России, 
как песня, зарделось в груди, 

что детским открытием мира 
судьба меня не обошла, 
и русская девушка Ира 
меня красотой обожгла, 

что в штурманской, перед полётом, 
под песнь застеклённой пурги  
в размолненных куртках пилоты 
читали мои стихи. 

Я счастлив, что всё не иначе, 
другое не тем под стать, 
кто жизнь для того и начал, 
чтоб падать и снова взлетать! 

И если я что-то открою, 
то снова отдам, не тая, - 
нелёгкое, честное, злое, - 
наверно, такое, как я. 

?


[1]

Знамя Победы

Знамя Победы - оно родилось 
из огонька самокрутки, 
что распалили, как первую злость, 
утром солдатские руки. 

Знамя Победы - холодный рассвет 
над ополченьем столицы, 
вышитый школьной подругой кисет, 
первый «кубарь» на петлице. 

Знамя Победы - тагильский металл 
до или после июня 
и самолёт, что пилот облетал 
только вчера, накануне. 

Знамя Победы - из Ставки звонок, 
красная нить обороны, 
кровь на снегу, и от крови дымок, 
словно из горла патрона… 

Всё это вместе копилось, росло, 
стало единою тканью 
и на решительный штурм повело 
армию с красным названьем. 

Знамя Победы народ создавал 
в муках, как высшее счастье, 
чтобы Шатилов его передал 
лучшим разведчикам части. 

И развернулось его торжество 
почестью нашим солдатам. 
Столько побед впереди у него! 
первая лишь - 
              в сорок пятом. 

?


[1]

***

Не хочу быть любимым поэтом, 
потому что видал, как росла 
незаслуженным, пошлым букетом 
похвала, а должна бы хула. 

Не завидую - просто иначе 
я глядеть на такое привык, 
не ропщу и, конечно, не плачу, 
понимая подачек язык. 

Словно корка намазана лярдом, 
и над нею сиротский снежок… 
- Вы становитесь, друг, популярным! - 
Смеляков мне сказал, как обжёг. 

Может, эти слова и негоже 
принимать как огонь и как нож, 
но в любой популярности всё же, 
хоть немножко, да кроется ложь. 

Не хочу быть любимым поэтом, 
потому что коробит меня 
то, что слышится модным куплетом 
и за этим куплетом возня. 

И слова смеляковской науки 
из теперь уже выцветших дней 
перешли в осторожные руки 
язычками холодных огней. 

?


[1]

Биография

Родился в семье военного лётчика, рано потерял родителей. В 1964 году закончил Московский энергетический институт.

Печататься начал в 1956 году.

Поэтические сборники: «Соколиная песня крыла» (1970), «Отечество» (1972), «Пятый лепесток» (1977), «Гроздь муската голубая» (1982), «Избранное» (1984), «Награда» (1985), «То, что сбывается» (1987), «Крылатая книга» (1987), «Отражение» (1988).

Автор биографических книг о В. М. Молотове - «Сто сорок бесед с Молотовым» (1991), Б. С. Стёчкине, С. В. Ильюшине и других.

На его стихи создавали песни замечательные композиторы: Владимир Шаинский, Евгений Дога, Вячеслав Сподарев, Борис Кураев, Виктор Голиков, Виктор Вишняков, Владимир Дружинин, Сергей Лебедев, Анатолий Зубков, Виктория Филатова, Евгений Шмаков, Павел Райгородский, Александр Шемряков, Михаил Чуев, Ирина Куликовская…

Песни на его стихи включали в своей репертуар: Мария Кодряну, Юрий Антонов, Лев Лещенко, Михаил Чуев, Светлана Бочкова, Олег Биктимиров, Ирина Баженова, Михаил Крестовский, Алексей Галкин, Галина Давыдова, Галина Аверина, Александр Лежнев, Виталий Ивин, Владимир Тверской, Наталья Бородина, Ирина Груздева, Сергей Юшманов

Член Союза писателей.

Похоронен на Троекуровском кладбище в Москве.


ЧУЕВ, Феликс Иванович (р. 4.IV.1941, г. Свободный Амурской области) - русский советский поэт. Родился в семье лётчика. Окончил Московский энергетический институт (1964). Печатается с 1956. Автор сборников стихов: «Год рождения 41-й» (1964), «Красные асы» (1966), «Ясно солнышко» (1970), «Соколиная песня крыла» (1970), «Отчество». Стихи и поэма «Минута молчания» (1972), «Пилотка» (1973), многие из которых посвящены авиации. Основная тема Чуева - судьбы послевоенного поколения. В стихах Чуева нередко отражается «почвенническое» понимание патриотизма и народности.

Лит.: Долматовский Е., Новый голос, «Правда», 1964, 15 дек.; Марченко А., Загадки «сверкающих строк», «Лит. газета», 1967, 2 авг.; Разумневич В., Поэскадрильно строятся стихи…, «Октябрь», 1972, № 2; Соловьёв В., «Я ненавидел каждый выкрутас», «Новый мир», 1972, № 7; Примеров Б., «Отечество». [Рец.], «Октябрь», 1973, № 6.

К. Сидорова

Краткая литературная энциклопедия: В 9 т. - Т. 8. - М.: Советская энциклопедия, 1975

Стихотворения взяты из книг:

1. Чуев Ф. И. То, что сбывается: Стихотворения. - М.: Моск. рабочий, 1987
2. Чуев Ф. И. Русский пламень: Стихи, историческая драма. - М.: Советский писатель, 1990