Главное меню

Ольга Берггольц. «Ленинградская поэма»

Ольга Берггольц. Olga Berggolts

Биография и стихотворения О. Берггольц

Другие поэмы:

«Твой путь»

«Памяти защитников»

«Февральский дневник»

«Ленинградская поэма»

Примечания

Ленинградская поэма

1

Я как рубеж запомню вечер: 
декабрь, безогненная мгла, 
я хлеб в руке домой несла, 
и вдруг соседка мне навстречу. 
«Сменяй на платье, - говорит, - 
менять не хочешь - дай по дружбе. 
Десятый день, как дочь лежит. 
Не хороню. Ей гробик нужен. 
Его за хлеб сколотят нам. 
Отдай. Ведь ты сама рожала…» 
И я сказала: «Не отдам». 
И бедный ломоть крепче сжала. 
«Отдай, - она просила, - ты 
сама ребёнка хоронила. 
Я принесла тогда цветы, 
чтоб ты украсила могилу». 
…Как будто на краю земли, 
одни, во мгле, в жестокой схватке, 
две женщины, мы рядом шли, 
две матери, две ленинградки. 
И, одержимая, она 
молила долго, горько, робко. 
И сил хватило у меня 
не уступить мой хлеб на гробик. 
И сил хватило - привести 
её к себе, шепнув угрюмо: 
«На, съешь кусочек, съешь… прости! 
Мне для живых не жаль - не думай». 
…Прожив декабрь, январь, февраль, 
я повторяю с дрожью счастья: 
мне ничего живым не жаль - 
ни слёз, ни радости, ни страсти. 
Перед лицом твоим, Война, 
я поднимаю клятву эту, 
как вечной жизни эстафету, 
что мне друзьями вручена. 
Их множество - друзей моих, 
друзей родного Ленинграда. 
О, мы задохлись бы без них 
в мучительном кольце блокады. 

2

.  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .
.  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .

3

О да - и н а ч е   н е   м о г л и 
ни те бойцы, ни те шофёры, 
когда грузовики вели 
по озеру в голодный город. 
Холодный ровный свет луны, 
снега сияют исступлённо, 
и со стеклянной вышины 
врагу отчётливо видны 
внизу идущие колонны. 
И воет, воет небосвод, 
и свищет воздух, и скрежещет, 
под бомбами ломаясь, лёд, 
и озеро в воронки плещет. 
Но вражеской бомбёжки хуже, 
ещё мучительней и злей - 
сорокаградусная стужа, 
владычащая на земле. 
Казалось - солнце не взойдёт. 
Навеки ночь в застывших звёздах, 
навеки лунный снег, и лёд, 
и голубой свистящий воздух. 
Казалось, что конец земли… 
Но сквозь остывшую планету 
на Ленинград машины шли: 
он жив ещё. Он рядом где-то. 
На Ленинград, на Ленинград! 
Там на два дня осталось хлеба, 
там матери под тёмным небом 
толпой у булочной стоят, 
и дрогнут, и молчат, и ждут, 
прислушиваются тревожно: 
«К заре, сказали, привезут…» 
«Гражданочки, держаться можно…» 
И было так: на всём ходу 
машина задняя осела. 
Шофёр вскочил, шофёр на льду. 
«Ну, так и есть - мотор заело. 
Ремонт на пять минут, пустяк. 
Поломка эта - не угроза, 
да рук не разогнуть никак: 
их на руле свело морозом. 
Чуть разогнёшь - опять сведёт. 
Стоять? А хлеб? Других дождаться? 
А хлеб - две тонны? Он спасёт 
шестнадцать тысяч ленинградцев». 
И вот - в бензине руки он 
смочил, поджёг их от мотора, 
и быстро двинулся ремонт 
в пылающих руках шофёра. 
Вперёд! Как ноют волдыри, 
примёрзли к варежкам ладони. 
Но он доставит хлеб, пригонит 
к хлебопекарне до зари. 
Шестнадцать тысяч матерей 
пайки получат на заре - 
сто двадцать пять блокадных грамм 
с огнём и кровью пополам. 

…О, мы познали в декабре - 
не зря «священным даром» назван 
обычный хлеб, и тяжкий грех - 
хотя бы крошку бросить наземь: 
таким людским страданьем он, 
такой большой любовью братской 
для нас отныне освящён, 
наш хлеб насущный, ленинградский. 

4

Дорогой жизни шёл к нам хлеб, 
дорогой дружбы многих к многим. 
Ещё не знают на земле 
страшней и радостней дороги. 
И я навек тобой горда, 
сестра моя, москвичка Маша, 
за твой февральский путь сюда, 
в блокаду к нам, дорогой нашей. 
Золотоглаза и строга, 
как прутик, тоненькая станом, 
в огромных русских сапогах, 
в чужом тулупчике, с наганом, - 
и ты рвалась сквозь смерть и лёд, 
как все, тревогой одержима, - 
моя отчизна, мой народ, 
великодушный и любимый. 
И ты вела машину к нам, 
подарков полную до края. 
Ты знала - я теперь одна, 
мой муж погиб, я голодаю. 
Но то же, то же, что со мной, 
со всеми сделала блокада. 
И для тебя слились в одно 
и я, и горе Ленинграда. 
И, ночью плача за меня, 
ты забирала на рассветах 
в освобождённых деревнях 
посылки, письма и приветы. 
Записывала: «Не забыть: 
деревня Хохрино. Петровы. 
Зайти на Мойку, сто один, 
к родным. Сказать, что все здоровы, 
что Митю долго мучил фриц, 
но мальчик жив, хоть очень слабый…» 
О страшном плене до зари 
тебе рассказывали бабы 
и лук сбирали по дворам, 
в холодных, разорённых хатах: 
«На, питерцам свезёшь, сестра. 
Проси прощенья - чем богаты…» 
И ты рвалась - вперёд, вперёд, 
как луч, с неодолимой силой. 
Моя отчизна, мой народ, 
родная кровь моя, - спасибо! 

5

.  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .
.  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .

6

Вот так, исполнены любви, 
из-за кольца, из тьмы разлуки 
друзья твердили нам: «Живи!», 
друзья протягивали руки. 
Оледеневшие, в огне, 
в крови, пронизанные светом, 
они вручили вам и мне 
единой жизни эстафету. 
Безмерно счастие моё. 
Спокойно говорю в ответ им: 
«Друзья, мы приняли её, 
мы держим вашу эстафету. 
Мы с ней прошли сквозь дни зимы. 
В давящей мгле её страданий 
всей силой сердца жили мы, 
всем светом творческих дерзаний. 

Да, мы не скроем: в эти дни 
мы ели клей, потом ремни; 
но, съев похлёбку из ремней, 
вставал к станку упрямый мастер, 
чтобы точить орудий части, 
необходимые войне. 

Но он точил, пока рука 
могла производить движенья. 
И если падал - у станка, 
как падает солдат в сраженье. 

Но люди слушали стихи, 
как никогда, - с глубокой верой, 
в квартирах чёрных, как пещеры, 
у репродукторов глухих. 

И обмерзающей рукой, 
перед коптилкой, в стуже адской, 
гравировал гравёр седой 
особый орден - ленинградский. 
Колючей проволокой он, 
как будто бы венцом терновым, 
кругом - по краю - обведён, 
блокады символом суровым. 
В кольце, плечом к плечу, втроём - 
ребёнок, женщина, мужчина, 
под бомбами, как под дождём, 
стоят, глаза к зениту вскинув. 
И надпись сердцу дорога, - 
она гласит не о награде, 
она спокойна и строга: 
«Я жил зимою в Ленинграде». 
Гравёр не получал заказ. 
Он просто верил - это надо. 
для тех, кто борется, для нас, 
кто должен выдержать блокаду. 

Так дрались мы за рубежи 
твои, возлюбленная Жизнь! 
И я, как вы, - упряма, зла, - 
за них сражалась, как умела. 
Душа, крепясь, превозмогла 
предательскую немощь тела. 

И я утрату понесла. 
К ней не притронусь даже словом - 
такая боль… И я смогла, 
как вы, подняться к жизни снова. 
Затем, чтоб вновь и вновь сражаться 
за жизнь. 

          Носитель смерти, враг - 
опять над каждым ленинградцем 
заносит кованый кулак. 
Но, не волнуясь, не боясь, 
гляжу в глаза грядущим схваткам: 
ведь ты со мной, страна моя, 
и я недаром - ленинградка. 
Так, с эстафетой вечной жизни, 
тобой вручённою, отчизна, 
иду с тобой путём единым, 
во имя мира твоего, 
во имя будущего сына 
и светлой песни для него. 

Для дальней полночи счастливой 
её, заветную мою, 
сложила я нетерпеливо 
сейчас, в блокаде и в бою. 

Не за неё ль идёт война? 
Не за неё ли ленинградцам 
ещё бороться, и мужаться, 
и мстить без меры? 
                   Вот она: 

«Здравствуй, крестник 
красных командиров, 
милый вестник, 
вестник мира. 

Сны тебе спокойные приснятся - 
битвы стихли на земле ночной. 
Люди 
     неба 
          больше не боятся, 
неба, озарённого луной. 

В синей-синей глубине эфира 
молодые облака плывут. 
Над могилой красных командиров 
мудрые терновники цветут. 

Ты проснёшься 
              на земле цветущей, 
вставшей не для боя - для труда. 
Ты услышишь 
            ласточек поющих: 
ласточки вернулись в города. 

Гнёзда вьют они - и не боятся! 
Вьют в стене пробитой, под окном: 
крепче будет гнёздышко держаться, 
люди больше 
            не покинут дом. 

Так чиста теперь людская радость, 
точно к миру прикоснулась вновь. 
Здравствуй, сын мой, 
                     жизнь моя, 
                                награда, 
здравствуй, победившая любовь!» 

Вот эта песнь. Она проста, 
она - надежда и мечта. 
но даже и мечту враги 
хотят отнять и обесчестить. 
Так пусть гремит сегодня гимн 
одной неутолимой мести! 
Пусть только ненависть сейчас, 
как жажда, жжёт уста народа, 
чтоб возвратить желанный час 
любви, покоя и свободы! 

Июнь - июль 1942, Ленинград


Примечания:

Но он доставит хлеб… - в Ладожской хронике сообщалось о подобном поступке водителя Филиппа Сапожникова.
сестра моя, москвичка Маша - М. Ф. Берггольц в феврале 1942 прибыла в Ленинград по Дороге жизни. сопровождая машину с продовольствием - дар Союза писателей.
гравировал гравёр седой - возможно, Берггольц имела в виду деятельность Н. А. Соколова (1892-1974), медальера Ленинградского Монетного двора.

Стихотворение взято из книги:

1. Берггольц О. Собрание сочинений: в 3 т. - Л.: Худож. лит., 1989.