Главное меню

Владимир Бенедиктов

Владимир Бенедиктов. Vladimir Benediktov

Бенедиктов Владимир Григорьевич [5 (17) ноября 1807, Петербург - 14 (26) апреля 1873, там же], русский поэт, член-корреспондент Петербургской АН (1855). Лирические стихи в романтическом духе. Сборник «Стихотворения» (1835) имел шумный успех.

Подробнее

Фотогалерея (6)

Стихи (14):

Человечество

История раскрыта предо мной. 
Мне говорят: «Взгляни на эту панораму!» 
И я к ней подошёл, как бы к святому храму, 
     С благоговейною душой, - 
И думал видеть я, как люди в век из века, 
     В разнообразии племён, 
     Идут по лестнице времён 
     К предназначенью человека. 
И думал видеть я, как человек растёт, 
Как благо высится, стирается злодейство, 
И человечество со всех сторон идёт, 
Чтоб слиться наконец в блаженное семейство. 

И что же вижу я? - От самых юных дней 
     Доныне, в ярости своей, 
Всё тот же мощный дух, дух зла - мирохозяин, 
     И тот же пир для кровопийц. 
К началу восхожу, - там во главе убийц 
     Стоит братоубийца Каин, 
Нависла бровь его и жилы напряглись, 
     Рука тяжёлая подъята, 
Чело темно, как ночь, и в сонный образ брата 
С кровавой жадностью зрачки его впились, - 
Быстробегущий тигр, при этом выгнув спину, 
Из лесу выглянул, остановил свой бег 
И выкатил глаза на страшную картину - 
     И рад, что он - не человек! 

И с той поры всемирное пространство 
Багрится кровию, враждуют племена, - 
И с той поры - война, война, 
     И каинство, и окаянство. 
Война за женщину, за лоскуток земли, 
     Война за бархатную тряпку, 
     Война за золотую шапку, 
За блёстку яркую, отрытую в пыли, 
И - чтоб безумия всю переполнить меру - 
Война за мысль, за мнение, за веру, 
За дело совести, - война из века в век! 
О тигр! Возрадуйся, что ты - не человек! 

?


Поздно

Время шло. Время шло. Не считали мы дней, 
     Нас надежда всё вдаль завлекала, 
Мы судили-рядили о жизни своей, 
     А она между тем утекала. 

Мы всё жить собирались, но как? - был вопрос. 
     Разгорались у нас разговоры, 
Простирались до мук, доходили до слёз 
     Бесконечные споры и ссоры. 

Сколько светлых минут перепортили мы 
     Тем, что лучших минут ещё ждали, 
Изнуряли сердца, напрягали умы 
     Да о будущем всё рассуждали. 

Настоящему всё мы кричали: «Иди!» 
     Но вдруг холодно стало, морозно… 
Оглянулись - и видим: вся жизнь - назади, 
     Так что жить-то теперь уж и поздно! 

1866


Рифмоплёт

Друзья! Средь жизненного поля 
Своя у всякого судьба, 
И рифмоплётствовать - есть доля 
Иного божьего раба. 
Друзья! Вы - люди деловые. 
Я ж в деле - чуть не идиот, 
Вы просто - мудрецы земные, 
А я - безумный рифмоплёт. 

О да, вы правду говорите - 
Я только рифмоплёт. Увы! 
Вы ж мудрецы, зане мудрите 
И велемудрствуете вы. 
Я только брежу всё, но внятен 
И с мыслью связан этот бред, 
А мудрый толк ваш непонятен, 
Зане в нём смыслу часто нет.

Пишу стихи, читаю книги 
И так гублю всё время я, 
А злость, ругательства, интриги 
Предоставляю вам, друзья. 
Дельцы, достойные почтенья! 
Едва плетясь кой-как вперёд, 
Вам сплетни все и злосплетенья 
Предоставляет рифмоплёт. 

Из вас, конечно, рифмоплётством 
Себя никто не запятнал, 
И каждый служит с благородством, 
А я - с пятном, зато и мал. 
Вы в деловых бумагах быстры, 
Смекая, что к чему идёт, 
Зато вы метите в министры, 
А я останусь - рифмоплёт. 

1859


Все - люди

Все - люди, люди, человеки! 
А между тем и в нашем веке, 
В широкой сфере естества, 
Иной жилец земли пространной 
Подчас является нам странной 
Ходячей массой вещества. 
Проводишь в наблюденьях годы 
И всё не знаешь, как расчесть: 
К которому из царств природы 
Такого барина отнесть? 
Тут есть и минерала плотность, 
И есть растительность - в чинах, 
И в разных действиях - животность, 
И человечность - в галунах. 
Не видно в нём самосознанья, 
Он только внешность сознаёт. 
С сознаньем чина, места, званья 
Он смотрит, ходит, ест и пьёт. 
Слова он внятно произносит, 
А в слове мысли нет живой, 
И над плечами что-то носит, 
Что называют головой, 
И даже врач его клянётся 
В том честью знанья своего, 
Что нечто вроде сердца бьётся 
Меж блях подгрудных у него, 
Что всё в нём с человеком схоже… 
А мы, друзья мои, вздохнём 
И грустно молвим: «Боже! боже! 
Как мало человека в нём!» 

1858


Ваня и няня
(Детская побасёнка)

«Говорят: война! война! - 
   Резвый мальчик Ваня 
Лепетал. - Да где ж она? 
   Расскажи-ка, няня!» 

«Там - далёко. Подрастёшь - 
   После растолкуют». 
- «Нет, теперь скажи, - за что ж? 
   Как же там воюют?» 

«Ну сойдутся, станут в ряд 
   Посредине луга, 
Да из пушки и палят, 
   Да и бьют друг друга. 

Дым-то так валит тогда, 
   Что ни зги не видно». 
- «Так они дерутся?» - «Да». 
   - «Да ведь драться стыдно? 

Мне сказал папаша сам: 
   Заниматься этим 
Только пьяным мужикам, 
   А не умным детям! 

Помнишь - как-то с Мишей я 
   За игрушку спорил, 
Он давай толкать меня, 
   Да и раззадорил. 

Я прибил его. Вот на! 
   Победили наши! 
«Это что у вас? Война? - 
   Слышим крик папаши. - 

Розгу!» - С Мишей тут у нас 
   Было слёз довольно, 
Нас папаша в этот раз 
   Высек очень больно. 

Стыдно драться, говорит, 
   Ссорятся лишь злые. 
Ишь! И маленьким-то стыд! 
   А ведь там - большие. 

Сам я видел столько раз, - 
   Мимо шли солдаты. 
У! Большущие! Я глаз 
   Не спускал, - все хваты! 

Шапки медные с хвостом! 
   Ружей много, много! 
Барабаны - тром-том-том! 
   Вся гремит дорога. 

Тром-том-том!» - И весь горит 
   От восторга Ваня, 
Но, подумав, говорит: 
   «А ведь верно, няня, 

На войну шло столько их, 
   Где палят из пушки, - 
Верно, вышла и у них 
   Ссора за игрушки!» 

1857


***

Увы! мечты высокопарной 
Прошёл блаженный период. 
Наш век есть век утилитарный, - 
За пользой гонится народ. 
Почти с младенчества изведав 
Все тайны мудрости земной, 
Смеёмся мы над простотой 
Своих отцов и добрых дедов; 
Кряхтим, нахмурив строгий взгляд, 
Над бездной жизненных вопросов, 
И каждый отрок наш - философ, 
И каждый юноша - Сократ. 
У нас всему дан путь научный, 
Ходи учебным шагом кровь! 
Нам чувство будь лошадкой вьючной, 
Коровкой дойною - любовь! 
Не песен мы хотим любовных, - 
Нам дело подавай, поэт! 
Добудь из следствий уголовных 
Нам занимательный предмет! 
Войди украдкой в мрак темницы, 
В вертеп разбоя, в смрад больницы 
И язвы мира нам открой! 
Пусть будет висельник, колодник, 
Плетьми казнённый огородник, 
Ямщик иль дворник - твой герой! 
Не терпим мы блестящей фразы, 
Нам любо слово «обругал» 
И пуще гибельной заразы 
Противен каждый мадригал; 
И на родных, и на знакомых 
Готовя сотни эпиграмм, 
О взятках пишем мы в альбомах 
Цветущих дев и милых дам, 
Но каюсь: я отстал от века, - 
И мне ль догнать летучий век? 
Я просто нравственный калека, 
Несовременный человек; 
До поздних лет мне чувство свято, 
Я прост, я глуп, и - признаюсь! - 
Порой, не видя результата, 
Я бредням сердца предаюсь. 
Мечтой бесплодною взлелеян, 
Влачу страдальческую грусть, 
Иными, может быть, осмеян - 
Я говорю: бог с ними! Пусть! 
Но в мире, где я всем измучен, 
Мне мысль одна ещё сладка, 
Что если Вам я и докучен, 
То Вы простите чудака, 
Который за предсмертной чашей, 
Как юбилейный инвалид, 
На прелесть молодости Вашей 
С любовью старческой глядит 
И, утомлённый жизни битвой, 
В могильный скоро ляжет прах 
С миролюбивою молитвой 
И словом мира на устах. 

24 декабря 1856


К России

Не унывай! Все жребии земные
Изменчивы, о дивная в землях!
Твоих врагов успехи временные
Пройдут, как дым, - исчезнут, яко прах.
Всё выноси, как древле выносила,
И сознавай, что в божьей правде сила,
А не в слепом движении страстей,
Не в золоте, не в праздничных гремушках,
Не в штуцерах, не в дальномётных пушках
И не в стенах могучих крепостей.

Да, тяжело… Но тяжелей бывало,
А вышла ты, как божий день, из тьмы;
Терпела ты и в старину немало
Различных бурь и всякой кутерьмы.
От юных дней знакомая с бедами,
И встарь ты шла колючими путями,
Грядущего зародыши тая,
И долгого терпения уроки
Внесла в свои таинственные строки
Суровая История твоя.

Ты зачат был от удали норманнской
(Коль к твоему началу обращусь),
И мощною утробою славянской
Ты был носим, младенец чудный - Рус,
И, вызванный на свет к существованью,
Европе чужд, под Рюриковой дланью
Сперва лежал ты пасынком земли,
Приёмышем страны гиперборейской,
Безвестен, дик, за дверью европейской,
Где дни твои невидимо текли.

И рано стал знаком ты с духом брани,
И прыток был ребяческий разбег;
Под Игорем с древлян сбирал ты дани,
Под Цареград сводил тебя Олег,
И, как ведром водицу из колодца,
Зачерпывал ты шапкой новгородца
Днепровский вал, - и, ловок в чудесах,
Преград не зря ни в камнях, ни в утёсах,
Свои ладьи ты ставил на колёсах
И посуху летел на парусах.

Ты подрастал. Уж сброшена пелёнка,
Оставлена дитятей колыбель;
Ты на ногах, пора крестить ребёнка!
И вот - Днепра заветная купель
На греческих крестинах расступилась,
И Русь в неё с молитвой погрузилась.
Кумиры - в прах! Отрёкся и от жён
Креститель наш - Владимир, солнце наше,
Хоть и вздохнул: «Зело бо жён любяще», -
И браком стал с единой сопряжён.

И ввергнут был в горнило испытаний
Ты - отрок - Рус. В начале бытия
На двести лет в огонь домашних браней
Тебя ввели удельные князья:
Олегович, Всеславич, Ярославич,
Мстиславич, Ростиславич, Изяславич, -
Мозг ныл в костях, трещала голова, -
А там налёг двухвековой твой барин
Тебе на грудь - неистовый татарин,
А там, как змей, впилась в тебя Литва.

Там Рим хитрил, но, верный православью,
Ты не менял восточного креста.
От смут склонил тебя к однодержавью
Твой Иоанн, рекомый «Калита».
Отбился ты и от змеи литовской,
И крепнуть стал Великий князь Московской,
И, осенён всевышнего рукой,
Полки князей в едину рать устроив,
От злых татар герой твой - вождь героев -
Святую Русь отстаивал Донской.

И, первыми успехами венчанна,
Русь, освежась, протёрла лишь глаза,
Как ей дались два мощных Иоанна:
Тот - разум весь, сей - разум и гроза, -
И, под грозой выдерживая опыт,
Крепясь, молясь и не вдаваясь в ропот,
На плаху Рус чело своё клонил,
А страшный царь, кроваво-богомольный,
Терзая люд и смирный и крамольный,
Тиранствовал, молился и казнил.

Лишь только дух переводил - и снова
Пытаем был ты, детствующий Рус, -
Под умною опёкой Годунова
Лишь выправил ты бороду и ус
И сел было с указкою за книжку,
Как должен был за Дмитрия взять Гришку,
А вслед за тем с ватагою своей
Вор Тушинский казацкою тропинкой
На царство шёл с бесстыдною Маринкой -
Сей польскою пристяжкой лжецарей.

И то прошло. И, наконец, указан
России путь божественным перстом:
Се Михаил! На царство в нём помазан
Романовых благословенный дом.
И се - восстал гигант-образователь
Родной земли, её полусоздатель
Великий Пётр. Он внутрь и вне взглянул
И обнял Русь: «Здорово, мол, родная!» -
И всю её от края и до края
Встряхнул, качнул и всю перевернул, -

Обрил её, переодел и в школу
Её послал, всему понаучил;
«Да будет!» - рек, - и по его глаголу
Творилось всё, и русский получил
Жизнь новую. Хоть Руси было тяжко,
Поморщилась, покорчилась, бедняжка,
Зато потом как новая земля
Явилась вдруг, оделась юной славой,
Со шведами схватилась под Полтавой
И бойкого зашибла короля.

И побойчей был кое-кто, и, глядя
На божий мир, весь мир он с бою брал, -
То был большой, всезнаменитый дядя,
Великий вождь, хоть маленький капрал;
Но, с малых лет в гимнастике страданий
Окрепший, росс не убоялся брани
С бичом всех царств, властителем властей,
С гигантом тем померялся он в силах,
Зажёг Москву и в снеговых могилах
Угомонил непризванных гостей.

И между тем как на скалах Елены
Утихло то, что грозно было встарь,
Торжественно в стенах всесборной Вены
Европе суд чинил наш белый царь,
И где ему внимали так послушно -
Наш судия судил великодушно.
Забыто всё. Где благодарность нам?
«Вы - варвары!» - кричат сынам России
Со всех сторон свирепые витии,
И враг летит по всем морским волнам.

Везде ты шла особою дорогой,
Святая Русь, - давно ль средь кутерьмы
На Западе, охваченном тревогой,
Качалось всё? - Спокойны были мы,
И наш монарх, чьей воли непреклонность
Дивила мир, чтоб поддержать законность,
По-рыцарски извлёк свой честный меч.
За то ль, что с ним мы были бескорыстны,
Для Запада мы стали ненавистны?
За то ль хотят на гибель нас обречь?

В пылу войны готовность наша к миру
Всем видима, - и видимо, как есть,
Что схватим мы последнюю секиру,
Чтоб отстоять земли родимой честь.
Не хочет ли союзничество злое
Нас покарать за рыцарство былое,
Нам доказать, что нет священных прав,
Что правота - игрушка в деле наций,
Что честь знамён - добавок декораций
В комедиях, в трагедиях держав?

Или хотят нас просветить уроком,
Нам показать, что правый, честный путь
В политике является пороком
И что людей и совесть обмануть -
Верх мудрости? - Нет! Мы им не поверим.
Придёт конец невзгодам и потерям, -
Мы выдержим - и правда верх возьмёт.
Меж дел людских зла сколько б ни кипело -
Отец всех благ своё проводит дело,
И он один уроки нам даёт.

Пусть нас зовут врагами просвещенья!
Со всех трибун пускай кричат, что мы -
Противники всемирного движенья,
Поклонники невежественной тьмы!
Неправда! Ложь! - К врагам готовы руку
Мы протянуть, - давайте нам науку!
Уймите свой несправедливый шум!
Учите нас, - мы вам «спасибо» скажем;
Отстали мы? Догоним - и докажем,
Что хоть ленив, но сметлив русский ум.

Вы хитростью заморскою богаты,
А мы спроста в открытую идём,
Вы на словах возвышенны и святы,
А мы себя в святых не сознаём.
Порой у нас (где ж люди к злу не падки?)
Случаются и английские взятки,
И ловкости французской образцы
В грабительстве учтивом или краже;
А разглядишь - так вы и в этом даже
Великие пред нами мудрецы.

Вы навезли широкожерлых пушек,
Громадных бомб и выставили рать,
Чтоб силою убийственных хлопушек
Величие России расстрелять;
Но - вы дадите промах. Провиденье
Чрез вас своё даёт нам наставленье,
А через нас самих вас поразит;
Чрез вас себя во многом мы исправим,
Пойдём вперёд и против вас поставим
Величия усиленного щит.

И выстрелы с той и другой стихии
Из ваших жерл, коли на то пошло,
Сразят не мощь державную России,
А ваше же к ней привитое зло;
И, крепкие в любви благоговейной,
Мы пред царём сомкнёмся в круг семейной,
И всяк сознай, и всяк из нас почуй
Свой честный долг! - Царя сыны и слуги -
Ему свои откроем мы недуги
И скажем: «Вот! Родимый наш! Врачуй!»

И кто из нас или нечестный воин,
Иль гражданин, но не закона страж,
Мы скажем: «Царь! Он Руси не достоин,
Изринь его из круга, - он не наш».
Твоя казна да будет нам святыня!
Се наша грудь - Отечества твердыня,
Затем что в ней живут и бог и царь,
Любовь к добру и пламенная вера!
И долг, и честь да будут - наша сфера!
Монарх - отец, Отечество - алтарь!

Не звёзд одних сияньем лучезарен,
Но рвением к добру страны родной,
Сановник наш будь истинный боярин,
Как он стоит в стихах Ростопчиной!
Руководись и правдой и наукой,
И будь второй князь Яков Долгорукой!
Защитник будь вдовства и сиротства!
Гнушайся всем, что криво, низко, грязно!
Будь в деле чужд Аспазий, Фрин соблазна,
Друзей, связей, родства и кумовства!

И закипят гигантские работы,
И вырастет богатство из земли,
И явятся невиданные флоты,
Неслыханных размеров корабли,
И миллионы всяческих орудий,
И явятся - на диво миру - люди, -
И скажет царь: «Откройся свет во мгле
И мысли будь широкая дорога,
Затем что мысль есть проявленье бога
И лучшая часть неба на земле!»

Мы на тебя глядим, о царь, - и тягость
С унылых душ снимает этот взгляд.
Над Русью ты - увенчанная благость,
И за тебя погибнуть каждый рад.
Не унывай, земля моя родная,
И, прошлое с любовью вспоминая,
Смотри вперёд на предлежащий век!
И верь, - твой враг вражду свою оплачет
И замолчит, уразумев, что значит
И русский бог, и русский человек.

Октябрь 1855


Раздумье

Когда читаю я с улыбкой старика 
Написанное мной в то время золотое, 
Когда я молод был, - и строгая рука 
Готова изменить и вычеркнуть иное, - 
Себя остановив, вдруг спрашиваю я: 
Черты те исправлять имею ли я право? 
Порой мне кажется, что это не моя 
Теперь уж собственность, и, «мудрствуя лукаво», 
Не должен истреблять я юного греха 
В размахе удалом залётного стиха, 
И над его огнём и рифмой сладострастной 
Не должен допускать управы самовластной. 
Порой с сомнением глядишь со всех сторон 
И ищешь автора, - да это, полно, я ли? 
Нет! Это он писал. Пусть и ответит он 
Из прошлых тех времён, из той туманной дали! 
Чужого ли коснусь я дерзкою рукой? 
Нет! Даже думаю в невольном содроганье: 
Зачем под давнею, забытою строкой 
Подписываю я своё именованье? 

Между 1850 и 1856


Я знаю

Я знаю, - томлюсь я напрасно, 
Я знаю, - люблю я бесплодно, 
Её равнодушье мне ясно, 
Ей сердце моё - неугодно. 

Я нежные песни слагаю, 
А ей и внимать недосужно, 
Ей, всеми любимой, я знаю, 
Моё поклоненье не нужно. 

Решенье судьбы неизменно. 
Не также ль средь жизненной битвы 
Мы молимся небу смиренно, - 
А нужны ли небу молитвы? 

Над нашею бренностью гибкой, 
Клонящейся долу послушно, 
Стоит оно с вечной улыбкой 
И смотрит на нас равнодушно, - 

И, видя, как смертный склоняет 
Главу свою, трепетный, бледный, 
Оно неподвижно сияет, 
И смотрит, и думает: «Бедный!» 

И мыслю я, пронят глубоко 
Сознаньем, что небо бесстрастно: 
Не тем ли оно и высоко? 
Не тем ли оно и прекрасно? 

Между 1850 и 1856


Две прелестницы

Взгляните. Как вьётся, резва и пышна, 
Прелестница шумного света. 
Как носится пламенным вихрем она 
По бальным раскатам паркета. 
Владычицу мира и мира кумир - 
Опасной кокеткой зовёт её мир. 

В ней слито блистанье нескромного дня 
С заманчивой негою ночи; 
Для жадных очей не жалеют огня 
Её огнестрельные очи; 
Речь, полная воли, алмазный наряд, 
Открытые перси, с кудрей аромат. 

«Кокетка! кокетка!» - И юноша прочь 
Летит, поражён метеором; 
Не в силах он взора её превозмочь 
Своим полудевственным взором. 
Мной, други, пучины огня пройдены: 
Я прочь не бегу от блестящей жены. 

А вот - дева неги: на яхонт очей 
Опущены томно ресницы, 
Речь льётся молитвой, и голос нежней 
Пленительных стонов цевницы. 
В ней всё умиленье, мечта, тишина; 
Туманна, эфирна, небесна она. 

Толпою, толпою мечтателей к ней, - 
К задумчивой, бледной, прелестной; 
Но я отойду от лазурных очей, 
Отпряну от девы небесной. 
Однажды мне дан был полезный урок; 
Мне в душу залёг он, тяжёл и глубок. 

Я знаю: обманчив божественный вид; 
Страшитесь подлунной богини. 
Лик святостью дышит, а демон укрыт 
Под лёгким покровом святыни, 
И блещет улыбка на хитрых устах, 
Как надпись блаженства на адских дверях. 

[1938]


Евгении Петровне Майковой

Когда из школы испытаний 
Печальный вынесен урок, 
И цвет пленительных мечтаний 
В груди остынувшей поблёк, 
Тогда с надеждою тревожной 
Проститься разум нам велит, 
И от обманов жизни ложной 
Нас недоверчивость хранит. 
Она добыта в битве чудной 
С мятежным полчищем страстей; 
Она залог победы трудной, 
Страданьем купленный трофей. 
Мы дышим воздухом сомненья; 
Мы поклялись души движенья 
Очам людей не открывать; 
Чтоб чёрной бездны вновь не мерить, 
Не всё друзьям передавать, 
Себе не твёрдо доверять, 
И твёрдо - женщинам не верить. 
Что ж? - Непонятные, оне 
Сперва в нас веру усыпляют, 
Потом её же в глубине 
Души холодной возбуждают. 
Своим достоинством опять 
Они колеблют наши мненья, 
Где роз не нужно им срывать, 
Срывают лавры уваженья; 
И снова им дано смутить 
В нас крепкий сон души и сердца, 
И закоснелого безверца 
В его безверьи пристыдить. 

[1938]


Бивак

Темно. Ни звёздочки на чёрном неба своде. 
Под проливным дождём на длинном переходе 
Промокнув до костей, до сердца, до души, 
Пришли на место мы - и мигом шалаши 
Восстали, выросли. Ну слава богу: дома 
И - роскошь! - вносится в отрадный мой шалаш 
Сухая, свежая, упругая солома. 
«А чайник что?» - Кипит. - О чай - спаситель наш! 
Он тут. Идёт денщик - служитель ратных станов, 
И, слаще музыки, приветный звон стаканов 
Вдали уж слышится; и чайная струя 
Спешит стаканов ряд наполнить до края. 
Садишься и берёшь - и с сладостною дрожью 
Пьёшь нектар, радость пьёшь, глотаешь милость божью. 
Нет, житель городской: как хочешь, величай 
Напиток жалкий свой, а только он не чай! 
Нет, люди мирные, когда вы не живали 
Бивачной жизнию, вы чаю не пивали. 
Глядишь: всё движится, волнуется, кишит; 
Огни разведены - и что за чудный вид! 
Такого и во сне вы, верно, не видали: 
На грунте сумрачном необразимой дали 
Фигуры воинов, как тени, то черны, 
То алым пламенем красно освещены, 
Картинно видятся в различных положеньях, 
Кругами, группами, в раскидистых движеньях, 
Облиты заревом, под искрами огней, 
Со всею прелестью голов их поседелых, 
Мохнатых их усов, нависших их бровей 
И глаз сверкающих и лиц перегорелых. 
Забавник-шут острит, и красное словцо 
И добрый, звонкий смех готовы налицо. 
Кругом и крик, и шум, и общий слитный говор. 
Пред нами вновь денщик: теперь уж, он как повар, 
Явился; ужин наш готов уже совсем. 
Спасибо, мой Ватель! Спасибо, мой Карем! 
Прекрасно! - И, делим живой артелью братской, 
Как вкусен без приправ простой кусок солдатской! 
Поели - на лоб крест - и на солому бух! 
И уж герой храпит во весь геройский дух. 
О богатырский сон! - Едва ль он перервётся, 
Хоть гром из тучи грянь, обрушься неба твердь, 
Великий сон! - Он глубже, мне сдаётся, 
Чем тот, которому дано названье: смерть. 
Там спишь, а душу всё подталкивает совесть 
И над ухом её нашёптывает повесть 
Минувших дней твоих; - а тут… но барабан 
Вдруг грянул - и восстал, воспрянул ратный стан. 

[1938]


Жизнь и смерть

Через все пути земные 
С незапамятной поры 
В мире ходят две родные, 
Но несходные сестры. 
Вся одна из них цветами, 
Как невеста, убрана, 
И опасными сетями 
Смертных путает она; 
На устах любви приманка, 
Огнь в очах, а в сердце лёд 
И, как бурная вакханка, 
Дева пляшет и поёт. 
Не блестит сестра другая; 
Чёрен весь её покров; 
Взор - недвижимо-суров; 
Перси - глыба ледяная, 
Но в груди у ней - любовь! 
Всем как будто незнакома, 
Но лишь стукнет у дверей, - 
И богач затворный - дома 
Должен сказываться ей; 
И чредой она приходит 
К сыну горя и труда, 
И бессонницу отводит 
От страдальца навсегда. 
Та - страстей могучем хмелем 
Шаткий ум обворожит 
И, сманив к неверным целям, 
С злобным смехом убежит. 
Эта в грозный час недуга 
Нас, как верная подруга, 
Посетит, навеет сон, 
Сникнет к ложу с состраданьем 
И замкнёт своим лобзаньем 
Тяжкий мученика стон. 
Та - напевами соблазна 
Обольщает сжатый дух 
И для чувственности праздной 
Стелит неги жаркий пух. 
Эта - тушит пыл телесный, 
Прах с души, как цепи, рвёт 
И из мрака в свет небесный 
Вдохновенную влечёт. 
Рухнет грустная темница: 
Прах во прах! Душа-орлица 
Снова родину узрит 
И без шума, без усилья, 
Вскинув девственные крылья, 
В мир эфирный воспарит! 

[1938]


Золотой век

Ты был ли когда-то, пленительный век, 
Как пышные рощи под вечной весною
Сияли нетленных цветов красотою, 
И в рощах довольный витал человек, 
И сердца людского не грызла забота, 
И та же природа, как нежная мать, 
С людей не сбирала кровавого пота, 
Чтоб зёрнами щедро поля обнизать? 

Вы были ль когда-то, прекрасные дни, 
Как злая неправда и злое коварство
Не ведали входа в сатурново царство
И всюду сверкали Веселья одни; 
На землю взирали с лазурного свода
Небесные звёзды очами судей, 
Скрижали законов давала природа, 
И милая дикость равняла людей? 

Вы были ль когда-то, златые года, 
Как праздно лежало в недвижном покое
В родном подземелье железо тупое
И им не играла пустая вражда; 
И хищная сила по лику земному
Границ не чертила кровавой чертой, 
Но тихо катилось от рода к другому
Святое наследье любви родовой? 

Ты было ли, время, когда в простоте, 
Не зная обмана и тихого гнева, 
Пред юношей стройным прекрасная дева
Спокойно блистала во всей красоте; 
Когда и тела их и души сливая, 
Любовь не гнездилась в ущелье сердец, 
Но всюду раскрыта, всем в очи сверкая, 
На мир одевала всеобщий венец? 

Ты был ли, век дивный? Твоя красота
Не есть ли слиянье прекрасных видений, 
Пленительный вымысл - игра поколений, 
Иль дряхлого мира о прошлом мечта? 
Ты не был, век милый! Позорищем муки
Был юноша мир, как и мир наш седой, 
Но веют тобою Овидия звуки, 
И сердцу понятен ты, век золотой! 

[1936]


Биография

БЕНЕДИКТОВ, Владимир Григорьевич [5(17).XI.1807, Петербург, - 14(26).IV.1873, там же] - русский поэт. Сын провинциального чиновника. Окончив Олонецкую гимназию, был принят во 2-й кадетский корпус в Петербурге, в 1827-32 находился в армии, затем служил в течение 26 лет чиновником в министерстве финансов, постепенно повышаясь в чинах. Первый сборник «Стихотворения» (1835) имел большой успех. Поэзия Бенедиктова, возникшая в 30-е годы на почве политической реакции, отличалась вычурностью и ложным пафосом, эпигонским использованием наиболее ходовых тем и образов романтической поэзии. Для стихов Бенедиктова характерно совмещение образов и лексики дворянской поэзии с языком чиновничьей среды. В развенчании «бенедиктовщины», занявшей известное место в русской поэзии, решающую роль сыграла резкая критика В. Г. Белинского, который указал причины её бурного, но кратковременного распространения: «И это очень легко объясняется тем, что поэзия г. Бенедиктова не поэзия природы или истории, или народа, - а поэзия средних кружков бюрократического народонаселения Петербурга. Она вполне выразила их, с их любовью и любезностью, с их балами и светскостию, с их чувствами и понятиями…». С 1855, после долголетнего перерыва, Бенедиктов вновь начал печатать стихи в духе «либерального обличительства», а также переиздал свои прежние сочинения, воспринятые современниками как анахронизм.

Соч.: Сочинения, под ред. Я. П. Полонского, 2 изд., т. 1-2, СПБ, 1902; Стихотворения, вступ. ст. и ред. Л. Гинзбург, М. - Л., 1937.

Лит.: Белинский В. Г., Стихотворения Владимира Бенедиктова, Полн. собр. соч., т. 1, М., 1953; его же, Стихотворения Владимира Бенедиктова, там же, т. 6, М., 1955; Чернышевский Н. Г., Собрание стихотворений Вл. Бенедиктова, Полн. собр. соч., т. 3, М., 1947; Добролюбов Н. А., Новые стихотворения В. Бенедиктова, Полное собр. соч., т. 1, [М. - Л.], 1934; Садовский Б., Поэт-чиновник, «Русская мысль», 1909, № 11.

А. В. Белинков

Краткая литературная энциклопедия: В 9 т. - Т. 1. - М.: Советская энциклопедия, 1962


БЕНЕДИКТОВ Владимир Григорьевич [1807-1873] - поэт, лирик. Происходил из духовного звания; родился в Петербурге, детство и юность провёл в Олонецкой губернии. Учился в гимназии, в кадетском корпусе. С 1827-1831 на военной службе, участвует в подавлении польского восстания. С 1832 переходит в министерство финансов, преуспевает как чиновник и достигает должности директора Государственного заёмного банка. Выходит в отставку действительным статским советником. Пишет попутно стихи, занимается математикой и астрономией. Составил учебник астрономии (неизданный). - Судьба Бенедиктова как поэта характерна: «поэт-чиновник» (по оценке многих критиков), напечатав с помощью друзей первый сборник стихов в 1835, делается необычайно популярным, его читают нарасхват, так что в 1838 потребовалось новое издание, которое выходит в неслыханном в то время количестве - 1 000 экз. На Бенедиктове можно изучать историю «социального заказа» определённых общественных групп 30-х гг. «Он был в моде, - говорит его биограф Я. П. Полонский, - учителя гимназий в классах читали стихи его ученикам своим, девицы их переписывали, приезжие из Петербурга модные франты хвастались, что им удалось заучить наизусть только-что написанные и ещё не напечатанные стихи Бенедиктова, а наряду с этим заметно охлаждение к Пушкину, «Бориса Годунова» и «Капитанскую дочку» почти не читают». Известность Бенедиктова растёт, особенно после того как профессор Шевырев посвящает ему хвалебную статью и провозглашает Бенедиктова «поэтом мысли». Разумеется «потребитель» Бенедиктова - не тот, что у Пушкина: мелкое дворянство, чиновники, разночинцы без образования - широкая городская обывательская масса, живущая романтическими шаблонами в духе марлинизма и отдыхающая на них от своей серенькой жизни, как на них отдыхал сам «поэт-чиновник». Мотивы стихов Бенедиктова - обычные для этого сорта романтики: любовь, природа, особенно любовь. Воображение Бенедиктова проникнуто эротизмом; видя красавицу, он представляет себе, как вздыхает и томится паркет, по которому она ступает, или конь, на котором она скачет («Наездница»). Даже при виде пожара Бенедиктов создаёт образы любовного поединка: «Над зданья громадой он бурно восстал, к ней жадною грудью прильнул сладострастно, червонные кудри свои разметал… и… сверкает победным любви торжеством». Иногда в тон господствующему вкусу Бенедиктов пишет о родине, воспевает величие и военную мощь России («Россия»). Успеху Бенедиктова много способствовала «гремучесть» его стихов, «прорифмованных насквозь» (по его собственному выражению). Даже Пушкин находит, что ни у кого нет таких богатых рифм, как у Бенедиктова. Критики отмечают много созданных им слов и словосочетаний, например «льдяребрость», «вольнотечный», «громоглагольный», «стопобедный», «залюбовный», «безверец» и т. д.

Однако мода на Бенедиктова прошла, и в 40-е гг. о нём забыли; под влиянием статей Белинского создаётся даже кличка «бенедиктовщина», которой клеймится всё неестественное и бесвкусное в поэзии. Белинский громит Бенедиктова за пошлость, пустоту и внешний блеск, принимаемый за подлинную поэзию. Лет десять Бенедиктов не печатается нигде; но в 1857 выходит небольшая книжка его стихов под заглавием «Новые стихотворения В. Бенедиктова», в которой он выступает как «Ювенал» (по его собственному выражению) и пытается, в тон господствующему направлению, учить общество добру и прогрессу. За эти «общественные» настроения Бенедиктова хвалят Чернышевский и Добролюбов, но попутно отмечают чисто внешний характер его воодушевления, его ложный пафос, стремление итти по проторённым путям и даже «молчалинство», его желание подделаться под господствующую моду.

Имя Бенедиктова казалось навсегда забытым, но в 90-е годы память о нём воскрешают символисты. Ф. Сологуб обращает внимание на богатство его речи, Ю. Айхенвальд отмечает изысканность его рифмы, указывает на близость Бенедиктова, этого «ремесленника во имя красоты», к поэзии неоромантиков. В. М. Фриче, после краткого анализа содержания и формы стихов Бенедиктова устанавливает явную эволюцию от Бенедиктова к символистам: их роднит эротизм и внутренняя изощрённость звукописи.

Бенедиктов, поэт явно упадочный, по своей идеологии типичен для определённой общественной группы 30-х гг. Это - обыватель-чиновник, выряженный в павлиньи перья романтизма высших классов.

Библиография: I. Стихотворения В. Бенедиктова, СПБ., 1835; то же, изд. 2-е, СПБ., 1836; в 3-х тт., СПБ., 1856; Новые стихотворения В. Бенедиктова. СПБ., 1857; Стихотворения в 3-х тт., СПБ., 1883-1884; в 2-х тт., СПБ. - М., 1902 (второе посмертное изд. с биографией, составленной Я. П. Полонским).

II. Венгеров С. А., Крит.-биогр. словарь, т. II, СПБ., 1886; Гербель, Н. Русские поэты в биографиях и образцах, СПБ., 1888; Майков В., Критические опыты, СПБ., 1891; Садовский Б., Поэт-чиновник, «Русская мысль», № 11, 1909; Белинский В. Г., Собр. сочин. под ред. Н. Д. Носкова, СПБ. - М., 1911 (см. стихотворения В. Бенедиктова); Добролюбов Н. А., Собр. сочин. под ред. М. К. Лемке, СПБ.

В. Дружкина

Литературная энциклопедия: В 11 т. - [М.], 1929-1939


БЕНЕДИКТОВ В. Г. (статья из «Нового энциклопедического словаря Брокгауза и Ефрона», 1911 - 1916)

Бенедиктов, Владимир Григорьевич, известный поэт.

Родился 5 ноября 1807 г. в Петербурге, происходил из духовной семьи Смоленской губернии и провёл детство в Петрозаводске, где служил его отец. Окончив четырёхклассную олонецкую гимназию, Бенедиктов перешёл (1821) в средние классы петербургского второго кадетского корпуса; откуда вышел первым в 1827 г., прапорщиком в лейб-гвардии Измайловский полк и начал скромную, бесцветную жизнь строевого офицера. В 1831 г. Бенедиктов, в чине поручика, принимал участие в усмирении польского восстания, а в следующем году оставил военную службу и перешёл в министерство финансов, где прослужил много лет, от ничтожной канцелярской должности до места директора государственного заёмного банка, ревностно относясь к своим служебным обязанностям, неизменно считаясь превосходным службистом и посвящая свои досуги высшей математике, астрономии и писанию стихов.

Томиком стихотворений Бенедиктов дебютировал в конце 1835 г. «Сначала, - рассказывает автор вышедшей в конце тридцатых годов в Германии книги «Litterarische Bilder ans Russland», Кениг, - никто не подозревал, чтоб он занимался стихотворством… Однажды пришёл к нему друг его, литератор, и застал его за стихами. Бенедиктов должен был сознаться пред ним в любви своей к поэтическим трудам и прочесть кое-что из своих произведений настоятельному другу. Последний был изумлён его талантом, которого прежде не подозревал в нём, и восхищён неожиданною красотою его поэтических созданий. С того времени произведения Бенедиктова сделались известны публике»…

Первая книжка «Стихотворений Владимира Бенедиктова» разошлась в самое короткое время. Н. В. Гербель передаёт, что «ослеплённая блеском и гармонией бенедиктовского стиха публика, восторг которой не знал пределов, буквально утопала в море звуков и раскупала книжку нарасхват, так что в самом непродолжительном времени понадобилось новое издание, которое и вышло в начале следующего года». Бенедиктову тогда благоприятствовали многие обстоятельства. Читатели после «Бориса Годунова» охладели к Пушкину, и это охлаждение коснулось даже такого чуткого ума, как Белинский; Жуковский, Вяземский, Баратынский, Козлов отзывались редко, и в это застойное время Бенедиктов занял в глазах публики вакантный трон лауреата.

Всеобщего восторга не могли заглушить на первых порах трезвые и резкие отзывы Белинского (в «Телескопе») и Н. Полевого (в «Сыне Отечества»). Благосклонно отнёсся к Бенедиктову сам Пушкин (в его библиотеке сохранились оба первые издания книжки Бенедиктова), нашедший у него «превосходное сравнение неба с опрокинутой чашей» и сказавший ему: «У вас удивительные рифмы, ни у кого нет таких рифм»; можно предполагать по одной отметке в библиографическом отделе «Современника», что Пушкин собирался написать рецензию на сборник стихов Бенедиктова.

Вторая книжка стихов, которую выпустил Бенедиктов в 1838 г., быстро разошлась без остатка в числе 3000 экземпляров, - успех по тому времени прямо неслыханный. Но здравое слово Белинского сделало своё дело. Молодой Тургенев, который сначала «воспылал негодованием» против «критикана», скоро почувствовал, что Белинский прав: «Прошло несколько времени, и я уже не читал Бенедиктова». Белинский сразу и бесповоротно определил в стихах Бенедиктова «риторическую шумиху, набор общих мест», «ошибки против языка и здравого смысла», холодную риторику, свёл их к «стихотворной игрушке» и признал, что у Бенедиктова «нельзя отнять таланта стихотворческого, но он не поэт» и многими «в наше прозаическое время» лишь принят за поэта. Этого приговора Белинский не изменил и впоследствии и не раз, так или иначе, повторял его. Гром похвал постепенно стал стихать, общественное мнение заметно трезвело, и в 1842 г., когда Бенедиктов снова выпустил книжку стихов, её встретили довольно сдержанно.

Бенедиктов тогда стал мало писать, даже почти замолк на целые десять лет (1845 - 1855) и снова взялся за перо, уже как певец гражданских мотивов, в годину крымской войны и начала нового царствования. Поддавшись общему прогрессивному настроению, Бенедиктов в своём новом стихотворном цикле отразил мысли большинства, но остался тем же ритором, которому недостаток чуткости и образования не дал долго идти за общественным увлечением, и быстро исписался. Самоё имя его стало постепенно забываться и скоро погрузилось в пучину окончательного забвения. Переживший себя Бенедиктов умер 14 апреля 1873 г.

Основные черты творчества Бенедиктова - напряжённая аффектация настроения, надуманность образов, вычурность выражений. Наивной читательской массе 30 - 40-х годов, которая не умела оценить величавую и целомудренную прелесть поэзии Пушкина и упоённо восхищалась Марлинским, нравились и «меч молний», которым «опоясалось море»; и грудь, которая «станет священным гробом», и «мох забвения на развалинах любви», и «морозный пар бесстрастного дыханья», падающий на «пламя красоты», и «шипучее сердце порока», Бенедиктов тогда вполне соответствовал эпохе господства над умами Кукольника, Брюллова, Сенковского, Булгарина и Греча. За искренний жар страсти Бенедиктов выдавал ухарство самого вульгарного пошиба: соловей «дробью прыснул»; о глазах красавицы Бенедиктов говорил: «два голландские алмаза - глазки, глазки - у! - беда!», «Плутяга», Бахус Рубенса «алый ротик свой разинул». Римский папа «взял громаду всей Европы в перегиб - и об гроб Христов расшиб». Юпитера Бенедиктов величает «шутом-потешником» и «старым чёртом».

Отсутствие чувства меры доводило Бенедиктова до прямой порнографии. Свою искусственность Бенедиктов не только сознавал, но возводил в эстетический канон и внушал поэту: «Чтоб выразить таинственные муки, чтоб сердца огнь в словах твоих изник, - изобретай неслыханные звуки, выдумывай неведомый язык». Так буквально он и поступал; Я. П. Полонский даже составил «Алфавитный список слов, сочинённых Бенедиктовым, видоизменённых или никем почти не употребляемых, встречающихся в его стихотворениях». Среди них встречаются такие, как «возблагодать», «льдоребрый», «мужественность», «нетоптатель», «сентябревый», «яичность».

По существу Бенедиктов был прав, признавая за поэтом державную прерогативу некоторой свободы в обращении с языком, но своими безвкусными неологизмами он только доказал, что сам он, по размерам своего дарования, на эту свободу посягать не должен был. Всё же для развития и усложнения русской стихотворческой техники Бенедиктов сумел кое-что сделать и начал торить ту дорогу, по которой много лет спустя пошёл Бальмонт, и в его «гремучих напевах», где слышны «литавры и бубны созвучий», изредка бывала неподдельная красота слова, попадались отдельные, вне связи и системы, ценные мысли, но эта малая и лучшая часть его творчества тонет в море банальщины, эффектничанья и пустозвонной трескотни.

Мотивы поэзии Бенедиктова просты и незамысловаты и редко выходят из области любви и природы, к которым Бенедиктов относится без особой вдумчивости, с наивным обывательским эпикуреизмом. Тем же обывателем остался Бенедиктов и в своих гражданских мотивах, на первых порах примиривших с ним даже критику, после Белинского вообще сурово смотревшую на него. В них разнузданная муза Бенедиктова предстала уже «одета запросто, застёгнута по шею, без колец, без серёг». Он обращался к писателю: «гласом добрым воззови, и зов твой, где бы ни прошёл он, пусть духом мира и любви и в самом громе будет полон! Огнём свой ополчи глагол лишь на нечестие земное и - с Богом - ратуй против зол!»

В общих чертах он верно понимал дух новой эпохи, когда, встречая наступающий 1857 г., писал: «Кое-что сказалось с разных уголков, много завязалось новых узелков… Время полюбило правду, наголо, правда ж дай, чтоб было всё вокруг светло!.. И не одолеют чуждых стран мечи царство, где светлеют истины лучи». Такие азбучные поучения в те печальные годы царствования Александра II для многих звучали и тепло, и ново.

Конечно, не дешёвым либерализмом и не дешёвой эротикой спасается в литературе от полного забвения имя Бенедиктова. Как верно подметил ещё Пушкин, он несомненный, хотя и примитивный, художник слова, как такового, и справедливо сказал о нём позднейший критик: «Любитель славы, любовник слова, он в истории русской словесности должен быть упомянут именно в этом своём качестве, в этой своей привязанности к музыке русской речи».

Бенедиктов много и удачно переводил (из Мицкевича, Гюго, Теофиля Готье, Петефи, Козара, Медо Пучича).

Собрание его стихотворений вышло в 3 томах в 1856 г.; посмертное издание выпущено и издано товариществом Вольф в 1883 - 1884 годах, под редакций Я. П. Полонского и переиздано в 1902 г.

Н. Лернер