Главное меню

Евгений Баратынский. Поэма «Бал»

Евгений Баратынский. Eugene Baratynsky

Биография и стихотворения Е. Баратынского

Другие поэмы:

«Цыганка»

«Эда»

«Бал»

Примечания

Бал

Глухая полночь. Строем длинным, 
Осеребрённые луной, 
Стоят кареты на Тверской 
Пред домом пышным и старинным. 
Пылает тысячью огней 
Обширный зал; с высоких хоров 
Ревут смычки; толпа гостей; 
Гул танца с гулом разговоров. 
В роскошных перьях и цветах, 
С улыбкой мёртвой на устах, 
Обыкновенной рамой бала, 
Старушки светские сидят 
И на блестящий вихорь зала 
С тупым вниманием глядят. 

Кружатся дамы молодые, 
Не чувствуют себя самих; 
Драгими камнями у них 
Горят уборы головные; 
По их плечам полунагим 
Златые локоны летают; 
Одежды лёгкие, как дым, 
Их лёгкий стан обозначают. 
Вокруг пленительных харит 
И суетится и кипит 
Толпа поклонников ревнивых; 
Толкует, ловит каждый взгляд; 
Шутя несчастных и счастливых 
Вертушки милые творят. 
В движенье все. Горя добиться 
Вниманья лестного красы, 
Гусар крутит свои усы, 
Писатель чопорно острится, 
И оба правы: говорят, 
Что в то же время можно дамам, 
Меняя слева взгляд на взгляд, 
Смеяться справа эпиграммам. 
Меж тем и в лентах и в звездах, 
Порою с картами в руках, 
Выходят важные бояры, 
Встав из-за ломберных столов, 
Взглянуть на мчащиеся пары 
Под гул порывистый смычков. 

Но гости глухо зашумели, 
Вся зала шёпотом полна: 
«Домой уехала она! 
Вдруг стало дурно ей». - «Ужели?» 
«В кадрили весело вертясь, 
Вдруг помертвела!» - «Что причиной? 
Ах, боже мой! Скажите, князь, 
Скажите, что с княгиней Ниной, 
Женою вашею?» - «Бог весть, 
Мигрень, конечно!.. В сюрах шесть». 
«Что с ней, кузина? танцевали 
Вы в ближней паре, видел я? 
В кругу пристойном не всегда ли 
Она как будто не своя?» 

Злословье правду говорило. 
В Москве меж умниц и меж дур 
Моей княгине чересчур 
Слыть Пенелопой трудно было. 
Презренья к мнению полна, 
Над добродетелию женской 
Не насмехается ль она, 
Как над ужимкой деревенской? 
Кого в свой дом она манит, 
Не записных ли волокит, 
Не новичков ли миловидных? 
Не утомлён ли слух людей 
Молвой побед её бесстыдных 
И соблазнительных связЕй? 

Но как влекла к себе всесильно 
Её живая красота! 
Чьи непорочные уста 
Так улыбалися умильно! 
Какая бы Людмила ей, 
Смирясь, лучей благочестивых 
Своих лазоревых очей 
И свежести ланит стыдливых 
Не отдала бы сей же час 
За яркий глянец чёрных глаз, 
Облитых влагой сладострастной, 
За пламя жаркое ланит? 
Какая фее самовластной 
Не уступила б из харит? 

Как в близких сердцу разговорах 
Была пленительна она! 
Как угодительно-нежна! 
Какая ласковость во взорах 
У ней сияла! Но порой, 
Ревнивым гневом пламенея, 
Как зла в словах, страшна собой, 
Являлась новая Медея! 
Какие слёзы из очей 
Потом катилися у ней! 
Терзая душу, проливали 
В неё томленье слёзы те; 
Кто б не отёр их у печали, 
Кто б не оставил красоте? 

Страшись прелестницы опасной, 
Не подходи: обведена 
Волшебным очерком она; 
Кругом её заразы страстной 
Исполнен воздух! Жалок тот, 
Кто в сладкий чад его вступает, - 
Ладью пловца водоворот 
Так на погибель увлекает! 
Беги её: нет сердца в ней! 
Страшися вкрадчивых речей 
Одуревающей приманки; 
Влюблённых взглядов не лови: 
В ней жар упившейся вакханки, 
Горячки жар - не жар любви. 

Так, не сочувствия прямого 
Могуществом увлечена - 
На грудь роскошную она 
Звала счастливца молодого; 
Он пересоздан был на миг 
Её живым воображеньем; 
Ей своенравный зрелся лик, 
Она ласкала с упоеньем 
Одно видение своё. 
И гасла вдруг мечта её: 
Она вдалась в обман досадный, 
Её прельститель ей смешон, 
И средь толпы Лаисе хладной 
Уж неприметен будет он. 

В часы томительные ночи, 
Утех естественных чужда, 
Так чародейка иногда 
Себе волшебством тешит очи: 
Над ней слились из облаков 
Великолепные чертоги; 
Она на троне из цветов, 
Ей угождают полубоги. 
На миг один восхищена 
Живым видением она; 
Но в ум приходит с изумленьем, 
Смеётся сердца забытью 
И с тьмой сливает мановеньем 
Мечту блестящую свою. 

Чей образ кисть нарисовала? 
Увы! те дни уж далеко, 
Когда княгиня так легко 
Воспламенялась, остывала! 
Когда, питомице прямой 
И Эпикура и Ниноны, 
Летучей прихоти одной 
Ей были ведомы законы! 
Посланник рока ей предстал; 
Смущённый взор очаровал, 
Поработил воображенье, 
Слиял все мысли в мысль одну 
И пролил страстное мученье 
В глухую сердца глубину. 

Красой изнеженной Арсений 
Не привлекал к себе очей: 
Следы мучительных страстей, 
Следы печальных размышлений 
Носил он на челе; в очах 
Беспечность мрачная дышала, 
И не улыбка на устах - 
Усмешка праздная блуждала. 
Он незадолго посещал 
Края чужие; там искал, 
Как слышно было, развлеченья 
И снова родину узрел; 
Но, видно, сердцу исцеленья 
Дать не возмог чужой предел. 

Предстал он в дом моей Лаисы, 
И остряков задорный полк 
Не знаю как пред ним умолк - 
Главой поникли Адонисы. 
Он в разговоре поражал 
Людей и света знаньем редким, 
Глубоко в сердце проникал 
Лукавой шуткой, словом едким, 
Судил разборчиво певца, 
Знал цену кисти и резца, 
И сколько ни был хладно-сжатым 
Привычный склад его речей, 
Казался чувствами богатым 
Он в глубине души своей. 

Неодолимо, как судьбина, 
Не знаю, что в игре лица, 
В движенье каждом пришлеца 
К нему влекло тебя, о Нина! 
С него ты не сводила глаз… 
Он был учтив, но хладен с нею. 
Её смущал он много раз 
Улыбкой опытной своею; 
Но, жрица давняя любви, 
Она ль не знала, как в крови 
Родить мятежное волненье, 
Как в чувства дикий жар вдохнуть… 
И всемогущее мгновенье 
Его повергло к ней на грудь. 

Мои любовники дышали 
Согласным счастьем два-три дни; 
Чрез день-другой потом они 
Несходство в чувствах показали. 
Забвенья страстного полна, 
Полна блаженства жизни новой, 
Свободно, радостно она 
К нему ласкалась; но суровый, 
Унылый часто зрелся он: 
Пред ним летал мятежный сон; 
Всегда рассеянный, судьбину, 
Казалось, в чём-то он винил, 
И, прижимая к сердцу Нину, 
От Нины сердце он таил. 

Неблагодарный! Им у Нины 
Все мысли были заняты: 
Его любимые цветы, 
Его любимые картины 
У ней являлися. Не раз 
Блистали новые уборы 
В её покоях, чтоб на час 
Ему прельстить, потешить взоры. 
Был втайне убран кабинет, 
Где сладострастный полусвет, 
Богинь роскошных изваянья, 
Курений сладких лёгкий пар - 
Животворило все желанья, 
Вливало в сердце томный жар. 

Вотще! Он предан был печали. 
Однажды (до того дошло) 
У Нины вспыхнуло чело 
И очи ярко заблистали. 
Страстей противных беглый спор 
Лицо явило. «Что с тобою, - 
Она сказала, - что твой взор 
Всё полон мрачною тоскою? 
Досаду давнюю мою 
Я боле в сердце не таю: 
Печаль с тобою неразлучна; 
Стыжусь, но ясно вижу я: 
Тебе тяжка, тебе докучна 
Любовь безумная моя! 

Скажи, за что твоё презренье? 
Скажи, в сердечной глубине 
Ты - нечувствителен ко мне 
Иль недоверчив? Подозренье 
Я заслужила. Старины 
Мне тяжело воспоминанье: 
Тогда всечасной новизны 
Алкало у меня мечтанье; 
Один кумир на долгий срок 
Поработить его не мог; 
Любовь сегодняшняя трудно 
Жила до завтрашнего дня, - 
Мне вверить сердце безрассудно, 
Ты прав, но выслушай меня. 

Беги со мной - земля велика! 
Чужбина скроет нас легко, 
И там безвестно, далеко, 
Ты будешь полный мой владыка. 
Ты мне Италию порой 
Хвалил с блестящим увлеченьем; 
Страну, любимую тобой, 
Узнала я воображеньем; 
Там солнце пышно, там луна 
Восходит, сладости полна; 
Там вьются лозы винограда, 
Шумят лавровые леса, - 
Туда, туда! с тобой я рада 
Забыть родные небеса. 

Беги со мной! Ты безответен! 
Ответствуй, жребий мой реши. 
Иль нет! зачем? Твоей души 
Упорный холод мне приметен; 
Молчи же! не нуждаюсь я 
В словах обманчивых, - довольно! 
Любовь несчастная моя 
Мне свыше казнь… но больно, больно!..» 
И зарыдала. Возмущён 
Её тоской: «Безумный сон 
Тебя увлёк, - сказал Арсений, - 
Невольный  мрак души моей - 
След прежних жалких заблуждений 
И прежних гибельных страстей. 

Его со временем рассеет 
Твоя волшебная любовь; 
Нет, не тревожься, если вновь 
Тобой сомненье овладеет! 
Моей печали не вини». 
День после, мирною четою, 
Сидели на софе они. 
Княгиня томною рукою 
Обняла друга своего 
И прилегла к плечу его. 
На ближний столик, в думе скрытной 
Облокотясь, Арсений наш 
Меж тем по карточке визитной 
Водил небрежный карандаш. 

Давно был вечер. С лёгким треском 
Горели свечи на столе, 
Кумиров мрамор в дальней мгле 
Кой-где блистал неверным блеском. 
Молчал Арсений, Нина тож. 
Вдруг, тайным чувством увлеченный, 
Он восклицает: «Как похож!» 
Проснулась Нина: «Друг бесценный, 
Похож! Ужели? мой портрет! 
Взглянуть позволь… Что ж это? Нет! 
Не мой - жеманная девчонка 
Со сладкой глупостью в глазах, 
В кудрях мохнатых, как болонка, 
С улыбкой сонной на устах! 
Скажу, красавица такая 
Меня затмила бы совсем…» 
Лицо княгини между тем 
Покрыла бледность гробовая. 
Её дыханье отошло, 
Уста застыли, посинели; 
Увлажил хладный пот чело, 
Непомертвелые блестели 
Глаза одни. Вещать хотел 
Язык мятежный, но коснел, 
Слова сливались в лепетанье. 
Мгновенье долгое прошло, 
И наконец её страданье 
Свободный голос обрело: 

«Арсений, видишь, я мертвею; 
Арсений, дашь ли мне ответ! 
Знаком ты с ревностию?.. Нет! 
Так ведай, я знакома с нею, 
Я к ней способна! В старину, 
Меж многих редкостей Востока, 
Себе я выбрала одну… 
Вот перстень… с ним я выше рока! 
Арсений! мне в защиту дан 
Могучий этот талисман; 
Знай, никакое злоключенье 
Меня при нём не устрашит. 
В глазах твоих недоуменье, 
Дивишься ты! Он яд таит». 

У Нины руку взял Арсений: 
«Спокойна совесть у меня, - 
Сказал, - но дожил я до дня 
Тяжёлых сердцу откровений. 
Внимай же мне. С чего начну? 
Не предавайся гневу, Нина! 
Другой дышал я в старину, 
Хотела то сама судьбина. 
Росли мы вместе. Как мила 
Малютка Оленька была! 
Её мгновеньями иными 
Ещё я вижу пред собой 
С очами тёмно-голубыми, 
С тёмно-кудрявой головой. 

Я называл её сострою, 
С ней игры детства я делил; 
Но год за годом уходил 
Обыкновенной чередою. 
Исчезло детство. Притекли 
Дни непонятного волненья, 
И друг на друга возвели 
Мы взоры, полные томленья. 
Обманчив разговор очей. 
И, руку Оленьки моей 
Сжимая робкою рукою, 
«Скажи, - шептал я иногда, - 
Скажи, любим ли я тобою?» 
И слышал сладостное да. 

В счастливый дом, себе на горе, 
Тогда я друга ввёл. Лицом 
Он был приятен, жив умом; 
Обворожил он Ольгу вскоре. 
Всегда встречались взоры их, 
Всегда велся меж ними шёпот. 
Я мук язвительных моих 
Не снёс - излил ревнивый ропот. 
Какой же ждал меня успех? 
Мне был ответом детский смех! 
Её покинул я с презреньем, 
Всю боль души в душе тая. 
Сказал «прости» всему: но мщеньем 
Сопернику поклялся я. 

Всечасно колкими словами 
Скучал я, досаждал ему, 
И по желанью моему 
Вскипела ссора между нами: 
Стрелялись мы. В крови упав, 
Навек я думал мир оставить; 
С одра восстал я телом здрав, 
Но сердцем болен. Что прибавить? 
Бежал я в дальние края; 
Увы! под чуждым небом я 
Томился тою же тоскою. 
Родимый край узрев опять, 
Я только с милою тобою 
Душою начал оживать». 

Умолк. Бессмысленно глядела 
Она на друга своего, 
Как будто повести его 
Ещё вполне не разумела; 
Но от руки его потом 
Освободив тихонько руку, 
Вдруг содрогнулася лицом, 
И всё в нём выразило муку. 
И, обессилена, томна, 
Главой поникнула она. 
«Что, что с тобою, друг бесценный?» - 
Вскричал Арсений. Слух его 
Внял только вздох полустесненный. 
«Друг милый, что ты?» - «Ничего». 

Ещё на крыльях торопливых 
Промчалось несколько недель 
В размолвках бурных, как досель, 
И в примиреньях несчастливых. 
Но что же, что же напослед? 
Сегодня друга нет у Нины, 
И завтра, послезавтра нет! 
Напрасно, полная кручины, 
Она с дверей не сводит глаз 
И мнит: он будет через час. 
Он позабыл о Нине страстной; 
Он не вошёл, вошёл слуга, 
Письмо ей подал… миг ужасный! 
Сомненья нет: его рука! 

«Что медлить, - к ней писал Арсений, - 
Открыться должно… Небо! в чём? 
Едва владею я пером, 
Ищу напрасно выражений. 
О Нина! Ольгу встретил я; 
Она поныне дышит мною, 
И ревность прежняя моя 
Была неправой и смешною. 
Удел решён. По старине 
Я верен Ольге, верной мне. 
Прости! твоё воспоминанье 
Я сохраню до поздних дней; 
В нём понесу я наказанье 
Ошибок юности моей». 

Для своего и для чужого 
Незрима Нина; всем одно 
Твердит швейцар её давно: 
«Не принимает, нездорова!» 
Ей нужды нет ни в ком, ни в чём; 
Питьё и пищу забывая, 
В покое дальнем и глухом 
Она, недвижная, немая, 
Сидит и с места одного 
Не сводит взора своего. 
Глубокой муки сон печальный! 
Но двери пашут, растворясь: 
Муж не весьма сентиментальный, 
Сморкаясь громко, входит киязь. 

И вот садится. В размышленье 
Сначала молча погружён, 
Ногой потряхивает он; 
И наконец: «С тобой мученье! 
Без всякой грусти ты грустишь; 
Как погляжу, совсем больна ты; 
Ей-ей! с трудом вообразишь, 
Как вы причудами богаты! 
Опомниться тебе пора. 
Сегодня бал у князь Петра: 
Забудь фантазии пустые 
И от людей не отставай; 
Там будут наши молодые, 
Арсений с Ольгой. Поезжай. 

Ну что, поедешь ли?» - «Поеду», - 
Сказала, странно оживясь, 
Княгиня. «Дело, - молвил князь, - 
Прощай, спешу я в клуб к обеду». 
Что, Нина бедная, с тобой? 
Какое чувство овладело 
Твоей болезненной душой? 
Что оживить её умело, 
Ужель надежда? Торопясь 
Часы летят; уехал князь; 
Пора готовиться княгине. 
Нарядами окружена, 
Давно не бывшими в помине, 
Перед трюмо стоит она. 

Уж газ на ней, струясь, блистает; 
Роскошно, сладостно очам 
Рисует грудь, потом к ногам 
С гирляндой яркой упадает. 
Алмаз мелькающих серёг 
Горит за чёрными кудрями; 
Жемчуг чело её облёг, 
И, меж обильными косами 
Рукой искусной пропущён, 
То видим, то невидим он. 
Над головою перья веют; 
По томной прихоти своей, 
То ей лицо они лелеют, 
То дремлют в локонах у ней. 

Меж тем (к какому разрушенью 
Ведёт сердечная гроза!) 
Её потухшие глаза 
Окружены широкой тенью 
И на щеках румянца нет! 
Чуть виден в образе прекрасном 
Красы бывалой слабый след! 
В стекле живом и беспристрастном 
Княгиня бедная моя 
Глядяся, мнит: «И это я! 
Но пусть на страшное виденье 
Он взор смущённый возведёт, 
Пускай узрит своё творенье 
И всю вину свою поймёт». 

Другое тяжкое мечтанье 
Потом волнует душу ей: 
«Ужель сопернице моей 
Отдамся я на поруганье! 
Ужель спокойно я снесу, 
Как, торжествуя надо мною, 
Свою цветущую красу 
С моей увядшею красою 
Сравнит насмешливо она! 
Надежда есть ещё одна: 
Следы печали я сокрою 
Хоть вполовину, хоть на час…» 
И Нина трепетной рукою 
Лицо румянит в первый раз. 

Она явилася на бале. 
Что ж возмутило душу ей? 
Толпы ли ветреных гостей 
В ярко блестящей, пышной зале, 
Беспечный лепет, мирный смех? 
Порывы ль музыки весёлой, 
И, словом, этот вихрь утех, 
Больным душою столь тяжёлый? 
Или двусмысленно взглянуть 
Посмел на Нину кто-нибудь? 
Иль лишним счастием блистало 
Лицо у Ольги молодой? 
Что б ни было, ей дурно стало, 
Она уехала домой. 

Глухая ночь. У Нины в спальной, 
Лениво споря с темнотой, 
Перед иконой золотой 
Лампада точит свет печальный, 
То пропадёт во мраке он, 
То заиграет на окладе; 
Кругом глубокий, мёртвый сон! 
Меж тем в блистательном наряде, 
В богатых перьях, жемчугах, 
С румянцем странным на щеках, 
Ты ль это, Нина, мною зрима? 
В переливающейся мгле 
Зачем сидишь ты недвижима, 
С недвижной думой на челе? 

Дверь заскрипела, слышит ухо 
Походку чью-то на полу; 
Перед иконою, в углу, 
Стал и закашлял кто-то глухо. 
Сухая, дряхлая рука 
Из тьмы к лампаде потянулась; 
Светильню тронула слегка, 
Светильня сонная очнулась, 
И свет нежданный и живой 
Вдруг озаряет весь покой: 
Княгини мамушка седая 
Перед иконою стоит, 
И вот уж, набожно вздыхая, 
Земной поклон она творит. 

Вот поднялась, перекрестилась; 
Вот поплелась было домой; 
Вдруг видит Нину пред собой, 
На полпути остановилась. 
Глядит печально на неё, 
Качает старой головою: 
«Ты ль это, дитятко моё, 
Такою позднею порою?.. 
И не смыкаешь очи сном, 
Горюя бог знает о чём! 
Вот так-то ты свой век проводишь, 
Хоть от ума, да неумно; 
Ну, право, ты себя уходишь, 
А ведь грешно, куда грешно! 

И что в судьбе твоей худого? 
Как погляжу я, полон дом 
Не перечесть каким добром; 
Ты роду-звания большого; 
Твой князь приятного лица, 
Душа в нём кроткая такая, - 
Всечасно вышнего творца 
Благословляла бы другая! 
Ты позабыла бога… да, 
Не ходишь в церковь никогда; 
Поверь, кто господа оставит, 
Того оставит и господь; 
А он-то духом нашим правит, 
Он охраняет нашу плоть! 

Не осердись, моя родная; 
Ты знаешь, мало ли о чём 
Мелю я старым языком, 
Прости, дай ручку мне». Вздыхая, 
К руке княгининой она 
Устами ветхими прильнула - 
Рука ледяно-холодна. 
В лицо ей с трепетом взглянула - 
На ней поспешный смерти ход; 
Глаза стоят и в пене рот… 
Судьбина Нины совершилась, 
Нет Нины! ну так что же? нет! 
Как видно, ядом отравилась, 
Сдержала страшный свой обет! 

Уже билеты роковые, 
Билеты с чёрною каймой, 
На коих бренности людской 
Трофеи, модой принятые, 
Печально поражают взгляд; 
Где сухощавые Сатурны 
С косами грозными сидят, 
Склонясь на траурные урны; 
Где кости мёртвые крестом 
Лежат разительным гербом 
Под гробовыми головами, - 
О смерти Нины должну весть 
Узаконёнными словами 
Спешат по городу разнесть. 

В урочный день, на вынос тела, 
Со всех концов Москвы большой 
Одна карета за другой 
К хоромам князя полетела. 
Обсев гостиную кругом, 
Сначала важное молчанье 
Толпа хранила; но потом 
Возникло томное жужжанье; 
Оно росло, росло, росло 
И в шумный говор перешло. 
Объятый счастливым забвеньем, 
Сам князь за дело принялся 
И жарким богословским преньем 
С ханжой каким-то занялся. 

Богатый гроб несчастной Нины, 
Священством пышным окружен, 
Был в землю мирно опущен; 
Свет не узнал её судьбины. 
Князь, без особого труда, 
Свой жребий вышней воле предал. 
Поэт, который завсегда 
По четвергам у них обедал, 
Никак, с желудочной тоски 
Скропал на смерть её стишки. 
Обильна слухами столица; 
Молва какая-то была, 
Что их законная страница 
В журнале дамском приняла. 

1825-1828


Примечания:

Поэма возникла под впечатлением от пребывания в Гельсингфорсе (ныне - Хельсинки) в конце 1824 - начале 1825 г. В Гельсингфорсе Баратынский был увлечён А. Ф. Закревской, выведенной в «Бале» под именем Нины.

В основе поэмы - столкновение двух сильных характеров, психологическая борьба между ними на фоне сатирически обрисованного московского света. Осознавая свою героиню «работой томительной мечты» и подчёркивая: «Нет сердца в ней… В ней жар упившейся вакханки, Горячий жар - не жар любви», Баратынский в то же время признаёт яркую исключительность её натуры. Поэтический вымысел «Бала» строится на предположении о том, что случилось бы с подобной женщиной, никогда по-настоящему не любившей, но вдруг испытавшей подлинное чувство. Эта исключительность характера героини, презирающей светские приличия и движимой губительными страстями, и вместе с тем исключительность ситуации, в которую попадает Нина, сплетают драматический узел поэмы. Героиня вынуждена вести «поединок роковой» не только со светом, с Арсением, но и с собой.

В сюрах шесть - карточный термин.
Людмила, Лаиса - условно-поэтические имена.
Эпикур - древнегреческий философ.
Нинона - Нинон де Ланло (1616-1706), знаменитая французская куртизанка, до старости сохранившая красоту и обаяние; имя её стало нарицательным.
Пашут - здесь: распахиваются.
Клоб - имеется в виду Английский клуб в Москве, предназначенный для собраний избранной, главным образом аристократической, публики.
…сухощавые Сатурны… - здесь: изображения римского бога времени, символизирующего смерть.
В журнале дамском… - Имеется в виду «Дамский журнал» (1823-1833), издававшийся в Москве эпигоном Н. М. Карамзина князем П. И. Шаликовым. Поэма Баратынского «Бал» получила в нём отрицательный отзыв.