Главное меню

Юргис Балтрушайтис

Юргис Балтрушайтис. Yurgis Baltrushaitis

Балтрушайтис (Baltrusaitis) Юргис [20 апреля (2 мая) 1873, м.Паантварджиай Ковенской губернии - 3 января 1944, Париж; похоронен на кладбище Монруж близ Парижа], русский и литовский поэт. Примыкал к русскому символизму. Сборники: на русском языке - «Земные ступени» (1911), «Горная тропа» (1912), «Лилия и серп» (опубликован 1948); на литовском языке - «Венок из слёз» (1942). В 1921-39 полномочный представитель Литвы в СССР. С 1939 жил в Париже. Был близок с А. Н. Скрябиным, М. К. Чюрленисом, театральными режиссёрами В. Э. Мейерхольдом, А. Я. Таировым, К. А. Марджановым.

Подробнее

Фотогалерея (15)

Стихи (29):

***

М. А. Ефремовой 
Цветам былого нет забвенья, 
И мне, как сон, как смутный зов - 
Сколь часто! - чудится виденье 
Евпаторийских берегов… 

Там я бродил тропой без терний, 
И море зыбью голубой 
Мне пело сказку в час вечерний, 
И пел псалмы ночной прибой… 

В садах дремала тишь благая, 
И радостен был мирный труд, 
И стлался, в дали убегая, 
Холмистой степи изумруд… 

С тех пор прошло над бедным миром 
Кровавым смерчем много гроз, 
И много боли в сердце сиром 
Я в смуте жизни перенёс. 

Ещё свирепствует и ныне 
Гроза, разгульнее стократ, 
И по земле, полупустыне, 
Взрывая сны, гудит набат… 

Но сон не есть ли отблеск вечный 
Того, что будет наяву - 
Так пусть мне снится, что беспечный 
Я в Евпатории живу… 

1943, Париж


Ночной пилигрим

Весь преданный жару тоски ненасытной, 
Плетусь я по звёздам, ночной пилигрим, 
Приемля их холод душой беззащитной, 
Взывая к их пламени сердцем нагим. 

Мерцает их слава, то кротче, то строже, 
Великая полночь их сменой полна, 
Но сердце, как тайна, всё то же, всё то же, 
И боль кочевая всё также одна. 

Лишь вижу: напрасна молитва в пустыне, 
Что с бледною дрожью слагают уста, 
И горек мой посох - доныне, отныне - 
Где выкован череп под знаком креста! 

Лишь знаю, что в мире - две разных ступени: 
Средь высей зацветший покой 
И в дольней дороге от тени до тени - 
Заблудший в смятении разум людской! 

?


***

Предвижу разумом крушенье 
Всех снов - солгавший мир в пыли! 
И вновь предчувствую свершенье 
Всех тайных чаяний земли… 

Пусть смешан пепел с каждым жаром, 
Пусть тлен венчает каждый цвет, 
Но миг минувший цвёл недаром, 
Недаром в пламя был одет. 

Весь подвиг дней в борьбе упорной, 
Как след случайный на песке, 
Но бьётся сердце плодотворно 
В слепом алканьи и тоске… 

Влача свой крест, в пути к утрате, 
Где каждый сетует, сам-друг, 
Всем даром терний и распятий 
Преобразится смертный дух. 

И зыбкой искре, слитой с тенью, - 
Глухому воплю и слезе 
Дано быть каменной ступенью 
В людской светающей стезе! 

?


Раздумье

Кто мерой мига сердце мерит 
И тайный жребий смертных дней, 
Тот горько слеп, тот в жизнь не верит, 
Тот в ней - как тень в игре теней!.. 

И всех зовущий сон забвенья, 
Пред строгим подвигом веков, 
Объяв людей, лишь множит звенья 
Их дух унизивших оков. 

Кто в свете часа дом свой строил, 
В величьи мира будет мал, 
Зане он жизни не утроил 
И бытия не оправдал… 

Пусть ярок трепет искры зримой, 
Но он лишь миг владеет тьмой, 
Где человек - как сев озимый, 
До утра майского немой! 

И пусть свята молитва слова 
В устах восставшего раба, 
Но строят высь пути людского 
Лишь тяжкий молот и борьба! 

?


Элегия

Уводит душу час в тени 
   Назад, назад, - 
Туда, где ярки были дни 
   И цвёл мой сад… 

Пестро менялись звон и цвет 
   В моих лугах, 
И дрогнул в сердце с бегом лет 
   Бессильный страх. 

И вот железный крест готов 
   Давно, давно - 
И плачет сердце средь цветов, 
   Одно, одно. 

?


Отрывок, написанный после встречи
с умирающим Ибсеном

…Едва они уйдут, борцы и властелины, 
Как юрко проползёт по их следам, как тать, 
К орлиным гнёздам карлик из долины - 
И кто поможет бремя жизни приподнять?! 
Их голос громовой умолкнет глухо, жалко… 
Живую весть с наджизненных высот 
Людская память, сонная весталка, 
Как праздное сказанье переймёт… 
И скоро вздорный внук, весь в дедовском наряде, 
На чахлый лоб надвинув шлем его, 
Пойдёт расхаживать на пошлом маскараде… 
Великий, - вот удел величья твоего!.. 

?


Раздумье

Жизнь кого не озадачит, 
Кто, захваченный грозой, 
Не вздохнёт и не заплачет 
Одинокою слезой! 

Все мы радостно и бодро 
Покидаем детский кров, 
Верим в полдень, верим в вёдро, 
В тишь далёких вечеров… 

Но с доверчивыми снами 
Тень сплетается и - вдруг 
Жребий, брошенный не нами, 
Нас влечёт в свой строгий круг… 

Все мы сеем, вверив зною - 
Божьей прихоти - свой хлеб, 
И с молитвою немою 
Точим серп, готовим цеп… 

Безмятежен и просторен 
Мир в весенней тишине… 
Много Пахарь бросил зёрен, 
Много ль будет на гумне! 

?


Ныне и присно

А. Скрябину 
Всё, что трепещет иль дремлет 
В тайном кругу бытия, 
Строго от века объемлет 
     Мера моя. 

Слитность и вздох одинокий, 
Колос и цвет на лугу - 
Смертные грани и сроки 
     Я стерегу. 

Тот, кто в незнаньи беспечен, 
Тот, кто прозреньем томим - 
Каждый незримо отмечен 
     Знаком моим… 

Правя земною игрою, 
Вскинув-смиряя волну, 
Я разрушаю и строю, 
     Сею и жну. 

Солнце в светающем небе, 
Искра в ночной тишине - 
Каждый раскрывшийся жребий 
     Замкнут во мне. 

Грянув, как молот суровый, 
В вечном и тщетном бою, 
Я расторгаю оковы, 
     Цепи кую. 

Мука влекомых на плаху, 
Ласка мгновений людских, 
Всё умолкает по взмаху 
     Крыльев моих! 

?


Полночь

Как Молот, вскинутый судьбой, 
Ночных часов пустынный бой 
Поёт, что будет новый день, 
Иной рассвет, иная тень… 

Но Тот, Кто мигам бег судил, 
Их в нить таинственную свил, 
В своей великой тишине 
На роковом веретене… 

Часы на башне полночь бьют, 
Сказанье древнее поют, 
Одно и то же в беге лет 
И там, где тьма, и там, где свет! 

Умолк двенадцатый удар… 
И что же - старый столь же стар, 
И нищий нищ, как в прежний срок, 
И одинокий - одинок… 

Правдиво время - верен счёт! 
Но жизнь проходит, жизнь течёт, 
Клоня-склоняясь в прах и тлен 
Без новизны, без перемен… 

?


Элегия

Как дымный вечер, скорбен я… 
Как шорох ночи - речь моя! 

Бессильный трепет грёз во мне, 
Что лунный блеск в морской волне… 
Порядок вещих дум моих, 
Что звёздный свет, печально-тих… 

Моих часов докучный бег - 
Как в час затишья плавный снег… 

Глухая боль в груди моей, 
Как стужа северных полей… 
В моём пути поёт метель… 
Моя душа - её свирель! 

?


Вечерний дым

Аминь! Аминь! Закончен круг дневной, 
     Наш малый круг… 
Почил и звон и гул борьбы земной, 
     И серп и плуг… 

Скудеет в небе светлая лазурь, 
     Прошла волна! 
Лишь в тёмном сердце отзвук дальних бурь 
     Не знает сна… 

Далёкий вихрь увёл свой пёстрый шум, 
     И блеск и цвет, 
Оставив нам печаль бессильных дум 
     И звёздный свет… 

Раскрылась ночь с безмолвием своим, 
     В её тени, 
Толпа детей, без крова мы стоим, 
     Одни, одни! 

Рабы одной галеры в блеске дня, 
     Уходим мы, 
С отдельной болью жребий свой кляня, 
     В отдельность тьмы… 

?


Зодчий

С. А. Полякову 
Своенравным Зодчим сложен 
Дом, в котором я живу, 
Где мой краткий сон тревожен, 
Где томлюсь я наяву… 

Много в нём палат огромных, 
Ниш пустынных и зеркал, 
В чьих углах, в чьих безднах тёмных 
Отблеск солнца не сверкал. 

Много в нём - средь мрачных келий, 
Масок, каменных зверей, 
Лестниц, мшистых подземелий, 
Ложных окон и дверей… 

Скорбен в доме день короткий… 
Скорбно месяц, зыбля мглу, 
Чёрный крест моей решётки 
Чертит в полночь на полу… 

Низки сумрачные своды 
Над твердыней серых стен - 
В замке, где и дни и годы 
Я влачу свой долгий плен… 

?


Чёрное солнце

Проходит жизнь в томлении и страхе… 
   Безмерен путь… 
И каждый миг, как шаг к угрюмой плахе, 
   Сжимает грудь… 

Чем ярче день, тем сумрачнее смута 
   И глуше час… 
И, как в былом, солжёт, солжёт минута 
   Не раз, не раз! 

Мой дом, мой кров - безлюдная безбрежность 
   Земных полей, 
Где с детским плачем сетует мятежность 
   Души моей, - 

Где в лунный час, как ворон на кургане, 
   Чернею я, 
И жду, прозревший в жизненном обмане, 
   Небытия! 

?


Элегия

Мысль в разлуке с вещим сном…
Сердце - в сумраке ночном…
Дождь пустынный за окном…

Свист за дверью, вой в трубе…
Век прожив в пустой борьбе,
Вспоминаю о себе…

Меркнет цвет и гаснет свет…
Ни тревог, ни мира нет…
В миге - много тысяч лет…

Точно я уж вечность жил,
Вечность сетовал, тужил,
Тайне вечности служил…

Ночь… И только мысль во мне,
С тьмой ночной наедине
Тускло тлеет в глубине…

Тьма… Лишь воет за окном
Всё о том же, об одном,
Ветер в сумраке ночном…

?


Одиночество

Среди людей, я средь - чужих… 
Мне в этом мире не до них, 
Как им, в борьбе и шуме дня, 
Нет в жизни дела до меня… 

В дороге дальней им, как мне, 
Тужить, блуждать наедине… 
Мне в мой простор, в мою тюрьму, 
Входить на свете одному… 

Пока в пути не встанет грань, 
Нам всем томительную ткань 
Рукою сирой в жизни ткать - 
Душою замкнутой алкать… 

Звучит по разному у всех 
Один и тот же стон и смех, - 
На всех ткачей один станок, 
Но каждый сир и одинок… 

?


На поле Ватерло

Склонись с тоскою всякое чело: 
Пасётся Мир в равнине Ватерло! 
Где до небес рычал сражённый лев, 
Стоят теперь корыто, ясли, хлев, 
Шумит трава, и, в час иных забот, 
Проходит плуг, и бродит мелкий скот… 
Где грозно смерть гнала свою метель, 
Теперь пастух поёт в свою свирель… 
Что в гордом сне замыслил Человек, 
Смела гроза, суровый меч рассек! 
Что ж, сердце, с болью мечешься в груди! 
Тужи, но знай - Пустыня впереди… 
Умолкнет в мире всякая молва… 
На всё прольёт свой скорбный шум трава, 
Склонив к покою каждое крыло - 
Как этот мир в равнине Ватерло! 

?


Призыв

Кланяйся, смертный, дневной синеве! 
Кланяйся листьям, их вешней молве, 
Кланяйся - ниже - осенней траве! 

Звонко в горячей молитве хвали 
Алую розу, нарядность земли, 
Звонче же - ветку в дорожной пыли! 

Падай пред солнцем, раскрывшим свой зной, 
Славь и величие бездны ночной, 
Празднуй и малость песчинки земной… 

Кланяйся звёздам, что ярко зажглись, 
Жарко сверканью зарниц умились, 
Жарче на малую искру молись! 

?


Заповедь скорби

Когда пред часом сердце наго 
В кровавой смуте бытия, 
Прими свой трудный миг, как благо, 
Вечерняя душа моя. 

Пусть в частых пытках поникая, 
Сиротствует и плачет грудь, 
Но служит тайне боль людская 
И путь тревоги - Божий путь… 

И лишь, творя свой долг средь тени, 
Мы жизнью возвеличим мир 
И вознесём его ступени 
В ту высь, где вечен звёздный пир… 

И вещий трепет жизни новой, 
Скорбя, лишь тот взрастит в пыли, 
Кто возлюбил венец терновый 
И весь отрёкся от земли… 

?


На улице

Стою один на перекрёстке, 
Средь шума улиц городских, 
Вникая праздно в пыль и блёстки, 
В покой и важность лиц людских… 

Какое хитрое сплетенье - 
Без явной связи и межи - 
И сна и горького смятенья, 
Слепой правдивости и лжи. 

Снуют наряды, перстни, бусы, 
И жадность уст и алчность глаз, 
Ханжи бродячие и трусы, 
Тщета и глупость на показ. 

И видны, - видны сквозь румяна 
Земного счастия кроха, 
Печать корысти и обмана, 
Клеймо позора и греха… 

Ползёт чудовищем стоногим, 
Чей тёмный голод глух и нем, 
Толпа, довольная немногим, 
Неутолённая ничем… 

И каждый носит в сердце сонном 
Свободу, ставшую рабой, 
Случайность, ставшую законом, 
И жребий прихоти слепой… 

И жуток свет во взглядах смелых 
И грозен всюду знак судьбы 
На пальцах горько загрубелых, 
На спинах, согнутых в горбы… 

И всех равняет знаком сходства, 
Приметой Божьего перста, 
Одно великое сиротство, 
Одна великая тщета. 

?


***

Как в круге бытия суровом 
   Ночь следует за днём 
   Иль холод за огнём, 
Так час безгласья следует за словом… 

?


Ave, crux!

Брось свой кров, очаг свой малый, 
Сон в тоскующей груди, 
И громады скал на скалы 
В высь немую громозди… 

Божий мир ещё не создан, 
Недостроен божий храм, - 
Только серый камень роздан, 
Только мощь дана рукам. 

Роя путь к твердыне горной, 
Рви гранит, равняй холмы, - 
Озари свой мрак упорный 
Искрой, вырванной из тьмы… 

Пусть взлелеет сны живые 
Отблеск творческой мечты, 
И чрез бездны роковые 
Перекинутся мосты… 

Лишь свершая долг суровый, 
В миры лени, праздной лжи, 
Ты расширишь гранью новой 
Вековые рубежи… 

Лишь предав свой дух терпенью, 
Им оправдан и спасён, 
Будешь малою ступенью 
В тёмной лестнице 

?


Ave, crux! - Славься, крест!

Мой сад

Валерию Брюсову 
Мой тайный сад, мой тихий сад 
Обвеян бурей, помнит град… 

В нём знает каждый малый лист 
Пустынных вихрей вой и свист… 

Завет Садовника храня, 
Его растил я свету дня… 

В нём каждый злак - хвала весне, 
И каждый корень - в глубине… 

Его простор, где много роз, 
Глухой оградой я обнёс, - 

Чтоб серый прах людских дорог 
Проникнуть в храм его не мог! 

В нём много-много пальм, агав, 
Высоких лилий, малых трав, - 

Что в вешний час, в его тени, 
Цветут-живут, как я, одни… 

Всё - шелест, рост в моём саду, 
Где я тружусь и где я жду - 

Прихода сна, прихода тьмы 
В глухом безмолвии зимы… 

?


Полдень

Полдень… Меры нет простору! 
Высь и долы - круг огня… 
Весела дорога в гору, 
К золотой вершине дня! 

В юном сердце - в знойном небе - 
Тишь - сиянье - синева… 
Славься, в жизни, каждый жребий! 
Звонче, гордые слова! 

Грусть ли первой долгой тени 
Поразит тревогой нас, - 
Друг мой светлый, мы без пени 
Встретим каждый тайный час… 

Вихрь примчится ль, луг ероша… 
Мир - ромашка, ты - пчела, - 
Пусть твоя земная ноша 
Будет сладко тяжела… 

?


Nocturne

Час полночный… Миг неясный… 
Звёздный сумрак… - Тишина… 
Слабых крыльев взмах напрасный, 
Мысль - как колос без зерна! 

Весь свой век, как раб угрюмый 
В опустелом руднике, 
Пролагаю ходы, трюмы 
С тяжким молотом в руке… 

Много в мире нас стучало, 
Вскинув горестный топор, - 
Мы не знаем, где начало 
В лабиринте наших нор… 

Всё-то знанье - что от века 
Миллионы слабых рук, 
Точно сердце человека, 
Повторяли тот же стук… 

Весь удел в тюрьме гранитной, 
В сером храме древних скал:  
Чтобы молот стенобитный 
Одиноко упадал… 

Дни идут - пройдут их сотни - 
Подземелью края нет… 
Только смерть - наш День Субботний, 
Бледность искры - весь наш свет! 

1907


Пробуждение

Светает близь… Чуть дышит даль, светая… 
Встаёт туман столбами, здесь и там… 
И снова я - как арфа золотая, 
Послушная таинственным перстам… 

И тайный вихрь своей волною знойной 
Смывает бред ночного забытья, 
В мой сонный дух, в мой миг ещё нестройный, 
То пурпур дум, то пурпур грёз струя… 

И длятся-длятся отзвуки живые, 
Возникшие в запретной нам дали, 
Чтоб дрогнуть вдруг, волшебно и впервые, 
Как весть из рая, в жребии земли… 

И вот мой дух, изгнанник в мире тленья, 
Бессменный раб изменчивых теней, 
Тоскующе слезами умиленья 
Встречает сказку родины своей… 

?


Комары

Пляшет в меркнущем пожаре 
Рой вечерних комаров… 
Сколько в мире бренной твари, 
Богом замкнутых миров! 

Как и я, служа мгновенью, 
Протянувшись ввысь столбом, 
Вьются мошки лёгкой тенью 
В небе бледно-голубом… 

Пусть всё тем же смертным бредом 
Ослепил их беглый миг, 
Но их жребий мне неведом, 
Как и жребий дней моих… 

Только вижу вечер сонный 
И печаль стоячих вод, 
Где толчётся ослеплённо 
Комариный хоровод… 

Только знаю, что до срока 
Длиться суетной игре, 
Устремлённой одиноко 
К догорающей заре… 

?


Два стихотворения

I

Как трудно высказать - нелживо, 
Чтоб хоть себя не обмануть - 
Чем наше сердце втайне живо, 
О чём, тоскуя, плачет грудь… 
Речь о мечтах и нуждах часа 
В устах людей - всегда - прикраса, 
И силен у души - любой - 
Страх наготы перед собой, - 
Страх истины нелицемерной 
Иль, брат боязни, хитрый стыд, 
О жалком плачущих навзрыд, 
Чтоб точным словом, мерой верной 
Того случайно не раскрыть, 
Чему сокрытым лучше быть… 

II

Но есть и час иной напасти, 
Когда мы тщетно ищем слов, 
Чтоб с тайны помыслов иль страсти 
Хотя б на миг совлечь покров, - 
Чтоб грудь, ослепшая от муки, 
Явила в знаке, или в звуке, 
Иль в скорби молчаливых слёз, 
Что Бог судил, что мир принёс… 
И, если пыткой огневою 
Весь, весь охвачен человек, 
Он только холоден, как снег, 
И лишь с поникшей головою 
В огне стоит пред тайной тьмой, 
Вниманью чуждый и немой. 

18 февраля 1923


***

Вся мысль моя - тоска по тайне звездной… 
Вся жизнь моя - стояние над бездной… 

Одна загадка - гром и тишина, 
И сонная беспечность и тревога, 
И малый злак, и в синих высях Бога 
Ночных светил живые письмена… 

Не дивно ли, что, чередуясь, дремлет 
В цветке зерно, в зерне - опять расцвет, 
Что некий круг связующий объемлет 
Простор вещей, которым меры нет! 

Вся наша мысль - как некий сон бесцельный… 
Вся наша жизнь - лишь трепет беспредельный… 

За мигом миг в таинственную нить 
Власть Вечности, бесстрастная, свивает, 
И горько слеп, кто сумрачно дерзает, 
Кто хочет смерть от жизни отличить… 

Какая боль, что грозный храм вселенной 
Сокрыт от нас великой пеленой, 
Что скорбно мы, в своей тоске бессменной, 
Стоим века у двери роковой! 

1904


Мой храм

Мой светлый храм - в безбрежности 
Развёрнутых степей, 
Где нет людской мятежности, 
Ни рынков, ни цепей, - 
Где так привольно, царственно 
Пылает грудь моя 
Молитвой благодарственной 
За чудо бытия… 

Мой тайный храм - над кручами 
Зажжённых солнцем гор, 
Мой синий храм за тучами, 
Где светел весь простор, 
Где сердцу сладко дышится 
В сиянии вершин, 
Где лишь туман колышется 
Да слышен гул лавин… 

Моя святыня вечная - 
В безгранности морской, 
Где воля бесконечная - 
Над малостью людской, 
Где лишь тревога бурная 
Гремит своей трубой, 
Где только высь лазурная 
Над бездной голубой… 

1903


Биография

Может показаться, что жизнь, судьба и сама личность Юргиса Казимировича Балтрушайтиса состояли из одних противоречий. Литовец по происхождению, он писал на родном языке только в начале и конце пути, и в литературе остался как русский поэт-символист. В годы учёбы в Московском университете о нём уже шла слава как о полиглоте и гениальном лингвисте - Юргис был тогда студентом… естественного отделения физико-математического факультета. Жил всегда скудно и бедно, добывая на хлеб в поте лица (главным образом переводами Ибсена, Гамсуна, Стриндберга, Уайлда), а был женат на дочке одного из самых богатых российских купцов. (Миллионер И. Оловянишников не дал согласия на брак дочери с безвестным инородцем и лишил её наследства). Марии, преданной своей спутнице, посвятил поэт стихи и книги.

Он работал напряжённо и сосредоточенно, поэзия была единственным смыслом существования, но при жизни вышли лишь два сборника: «Земные ступени» (М., 1911) и «Горная тропа» (М., 1912). Объявления о них появлялись в «Весах» с начала 1900-х, но только через десять лет поэт смог сказать жене: «Моя книга готова. Нужно только её написать». Балтрушайтис, «коренной скорпионовец», вместе с С. Поляковым, Брюсовым, Бальмонтом создавший первое символистское издательство, напечатал свои книги тогда, когда уже стихали разговоры о «кризисе» и «конце» символизма.

Он был замкнут, молчалив, искал уединения: «сознанием своим я как-то совсем один», «я должен быть одиноким во что бы то ни стало». И постоянно находился в центре самых шумных кружков, суетной и суетливой литературной, издательской, театральной жизни. В комнате у него висела икона «благого молчания», к образу тишины он постоянно возвращался в стихах и письмах: «Молчание не есть пустая трата времени. Молчание - внутренний труд, время формирования мысли». Оно было услышано среди крика, шума, «сумятицы эпохи».

Всю жизнь его преследовали недовольство собой и неуверенность в собственных силах, а окружающих он притягивал спокойствием, ощущением надёжности, его облик вызывал постоянные сравнения со скалой. («Вы считаете меня спокойным, а я весь и всегда мучительно горю».) Скромный, незаметный, старающийся держаться в тени человек, чью дружбу ценили и встреч с которым искали Вяч. Иванов, Станиславский, Комиссаржевская, Скрябин, А. Коонен.

Во времена богоискательства и богостроительства, «дионисийского» буйства и мистического сектантства («нет, нет, я им, мистикам, не верю») он вносил в русскую поэзию незнакомый ей до той поры мотив католической религиозности. Был «символистом по всему душевному складу» (Вяч. Иванов) и создал произведения, которые стоят в наследии русского символизма особняком. «Это - замкнутая лирика», - говорил автор.

Балтрушайтис всегда избегал политики, государственной службы, официальных отношений - и впоследствии долгие годы занимал тяготивший его высокий пост министра и посланника Литвы в Советской России.

Он был несчастлив, мучительно ощущал трагическую природу бытия - и благодарил жизнь за неизбывное счастье, за то, что в ней «всегда было, есть и будет слишком много радости».

Но, наверное, самый большой парадокс заключается в том, что при всех этих противоречиях Юргис Балтрушайтис остаётся одной из самых цельных фигур в русской литературе начала XX в. - как поэт и человек: «Я так не люблю дробления души и воли».

На его могиле на кладбище Монруж близ Парижа указана дата смерти: 3.1.1944. Недавно в иностранных газетах промелькнуло сообщение о том, что русский поэт-символист Юргис Балтрушайтис, чья смерть в 1944 г. была мистификацией, принял другое имя и скончался глубоким старцем в одном из католических монастырей Франции. Даже если это и легенда, возникла она не случайно вокруг имени Балтрушайтиса.

[Русская поэзия серебряного века. 1890-1917. Антология. Ред. М.Гаспаров, И.Корецкая и др. Москва: Наука, 1993]


БАЛТРУШАЙТИС, Юргис Казимирович [20.IV(2.V).1873, м. Паантварджиай Ковенской губернии, - 3.I.1944, Париж] - литовский поэт. Писал по-русски и по-литовски. Родился в литовской крестьянской семье. Окончил в 1899 историко-филологический факультет Московского университета. Много путешествовал по Европе и Америке. В 1921-39 - полномочный представитель Литовской буржуазной республики в СССР. С 1939 жил в Париже. В печати выступил в 1899. Примыкал к символистам, участвовал в издательстве «Скорпион», журнале «Весы», альманахе «Северные цветы». На русском языке выпустил сборники стихов «Земные ступени» (1911) и «Горная тропа» (1912). На литовском языке первые стихи Балтрушайтиса появились в 1930. В 1942 вышел сборник стихов «Венок из слёз» («Asaru vainikas»). Для Балтрушайтиса характерно тяготение к философской лирике. В его поэзии преобладают мотивы одиночества. Переводил на русский язык Дж. Байрона, Г. Ибсена, Г. Гауптмана, Г. Д’Аннунцио, К. Гамсуна.

Соч.: Asaru vainikas, Kaunas, 1942.

Лит.: Русская лит-ра XX в., под ред. С. А. Венгерова. 1890-1910, кн. 5, М. [б. г.]; Розанов С. С., Ю. Балтрушайтис, М., 1913; Брюсов В., Далёкие и близкие, М., 1912.

Я. Жекайте

Краткая литературная энциклопедия: В 9 т. - Т. 1. - М.: Советская энциклопедия, 1962


БАЛТРУШАЙТИС Юргис Казимирович [1873-] - поэт. Родился в местности Поантвардзе, бывшей Ковенской губернии, в литовской крестьянской семье. Самоучкой выучился грамоте. Начальное образование получил под руководством местного ксендза. С 15 лет жил самостоятельным трудом: зимой давал уроки, летом пастушил. Окончил Ковенскую гимназию и естественное отделение Московского университета. Одновременно слушал лекции по филологии, изучал иностранные языки и литературы. Много путешествовал по Европе и Америке. В годы революции был председателем Всероссийского союза писателей. С 1921 занимает пост полномочного представителя Литовской республики в СССР. В 1926 участвует в подписании советско-литовского договора. Еще в гимназии начал писать стихи на литовском и русском языках. В печати выступил в 1899, примкнув к школе символистов. Основал вместе с С. А. Поляковым издательство «Скорпион», в изданиях которого принимал ближайшее участие («Северные цветы», «Весы».) В «Скорпионе» же вышли две книги русских стихов Балтрушайтиса, которые и утверждают его главное значение как поэта. В автобиографии Балтрушайтис пишет: «Что касается моих общественно-политических взглядов, то уже само мое происхождение из среды малых мира сего могло воспитать во мне только одно чувство и одно убеждение, что глубочайшим долгом человека является пожизненная борьба за общую жизнь, одинаково справедливую, одинаково полную для всех…». Однако в поэзии Балтрушайтиса это ничем не отразилось. В своих стихах, совершенно чуждых общественных мотивов, Балтрушайтис является типичным представителем философской лирики, следующей традиции Баратынского и Тютчева, причем влияние на него последнего особенно значительно и очевидно. «Великое сиротство» человека в природе, его одиночество, обособленность от всего остального мира, жизнь как непрестанное «стояние над бездной», стремление раскрыть «запретные тайны бытия» - таковы наиболее типичные темы «элегий» и «раздумий» Балтрушайтиса. Изредка прорываются в стихах Балтрушайтиса мятежные голоса («на нашей мачте - знамя мятежа», «раб мятежный, вновь я брошу вызов бытию»), порой звучат в них столь свойственные его товарищам по школе, символистам, настроения «невыразимой тоски», «taedium vitae», безнадежности, усталости, жажды «небытия»; однако для его поэзии гораздо характернее широкое приятие жизни, «поклонение земле», «жаркие хвалы» «святыне бытия». Эта последняя черта, равно как полное отсутствие в его стихах урбанистических мотивов и «эротики» ставит Балтрушайтиса особняком среди остальных символистов. Принадлежность Балтрушайтиса к «малым мира», устроение им своей жизни в результате упорного личного труда способствовали суровой мужественности его взглядов на жизнь как на «долг суровый», «беззаветно-упорный» труд, как на неуклонное восхождение по «земным ступеням», крутой «горной тропе». Человек, «досоздающий», «достраивающий» мир - такова основная нота его поэзии. С упорством Балтрушайтис призывает высекать лучи из «серого камня», «рвать гранит», «равнять холмы». Характерно пристрастие Балтрушайтиса к образам, заимствованным из сельской трудовой действительности - сеятель, жница, серп, колос, зерно. Однако у оторвавшегося от земли, от деревенской жизни поэта образы эти теряют свое прямое, конкретное значение, приобретают, как и вся его поэзия, отвлеченный, символический характер.

Форма стихов Балтрушайтиса находится в полном соответствии с общим строем его поэзии. Балтрушайтис создал особый лирический жанр, представляющий собой своеобразное соединение гимна и элегии. Язык Балтрушайтиса отличается торжественностью и простотой, словарь - однообразием, настойчивой повторностью. Из всех символистов он наиболее чужд новаторства, следуя в метрике, строфике, рифмах узаконенным «классическим» образцам. Кроме оригинальных стихов Балтрушайтису принадлежит ряд переводов в стихах и прозе из английских, итальянских и скандинавских авторов (Ибсен, Гамсун, д’Аннунцио и др.). В 1918 им написано весьма сочувственное предисловие к сборнику стихов пролетарского поэта Ив. Филиппченко «Эра славы». Стихи Балтрушайтиса переведены на итальянский и болгарский языки.

Библиография: I. Земные ступени, элегии, песни, поэмы, М., 1911; Горная тропа, 2-я книга стихов, М., 1912; Автобиография в «Русской литературе XX в.» под ред. Венгерова, кн. 6, М., 1914-1917; На итальянском яз.: La scala terrestre, Firenze, 1912.

II. Брюсов В., Далекие и близкие, М., 1912; Розанов С. С., Ю. Балтрушайтис, М., 1913; Иванов Вяч., Ю. Балтрушайтис как лирический поэт, «Русская литература XX в.», кн. 6, М., 1914-1917; Айхенвальд Ю., Слова о словах, П., 1917.

Д. Благой

Литературная энциклопедия: В 11 т. - [М.], 1929-1939.